Колокольная лестница

...Туман был вокруг. Или не туман вовсе? Облако горячее, душное, как банный пар, окружало его со всех сторон и, казалось, лезло внутрь через ноздри и приоткрытый рот. Нет, не то – банный пар согревает приятно, он ласковый. Может быть, дым от пожара всё ещё донимал его? Однако дымом не пахло. Несло всё какой-то затхлостью, сырым залежалым тряпьём, прокисшей едой. Также в спёртом воздухе закрытого помещения задерживался, не уносимый никакими сквозняками, сладко-горький лекарственный дух. Его разгорячённого лба касалась чья-то влажная ладонь, и это, как ни странно, приносило некоторое облегчение. Хотя и вгоняло в тревогу – всё же это была чужая рука, незнакомая. Чужих людей следовало опасаться, особенно теперь, когда такое время настало. Какое такое время? Да он и сам себе не мог толком объяснить. Не понимал, не помнил. Потому и позволял, позабыв обо всём, посторонним людям заботиться о себе. – У него жар, он в беспамятстве, – звучал рядом, но в то же время то ли откуда-то издали, то ли сквозь толстый слой пухлой ваты незнакомый голос. – У него тиф, похоже, – разъяснял другой – тоже незнакомый. Или слышанный хотя бы однажды всё-таки? «Тиф – это что?» – думал, не осознавая, он и вновь проваливался в горячечный туман, в ватную духоту, в тихую безысходность. Как долго находился в бессознательном состоянии, оценить он не мог. Смешались ночи и дни. Казалось, само время загустело и превратилось в тот самый туман. Иногда он как будто бы приходил в себя и вспоминал, что был у него вручённый ему близким человеком чудесный предмет, позволявший поставить на место непослушное время. – Часы, часы! Где часы? – вскрикивал он, шаря беспокойными руками по своему телу, не находя, пугаясь и разочаровываясь. – Бредит, бедолага, – вздыхали рядом. И в какой-то момент всё закончилось. Он распахнул глаза – и сразу же захлопнул вновь, не выдержав показавшегося ему слишком ярким и резким дневного света. Этого оказалось достаточно, чтобы быть замеченным. – Пришёл в себя, сердешный, – пробормотали у него над ухом. Он снова попытался осмотреться, теперь уже потихоньку, щурясь сквозь ресницы. Женщина сидела на табурете возле его постели, она была крупная, грузная и на вид средних лет, хотя косынка на её голове была повязана острыми концами назад, как носили молодые девчонки. Сам он лежал на узкой койке у замызганного грязью окна, в большом помещении такие же стояли в несколько рядов до дальней стены, в которой виднелась приоткрытая дверь. Что-то ему напомнила эта обстановка, но он был так слаб, что даже не сумел как следует оформить свои мысли. – Где я? – коротко простонал он. – В больнице, касатик, – успокоила его женщина. – Пить небось хочешь? Зубы застучали о край поднесённой к губам жестяной кружки. Вода оказалась тепловатой и слегка отдавала ржавчиной. Или это был железистый привкус крови из собственной прикушенной губы? Жажда мучила, но сделать глоток стоило неимоверных усилий, тело не слушалось. – Что у нас хорошего, тётя Клава? – раздался от двери бодрый чуть хрипловатый голос. Скосив глаза, он разглядел пробирающегося между рядами коек мужчину. Тот был довольно молод, хотя аккуратная бородка узким клинышком, очки и надвинутая до бровей белая, как и халат, накинутый на плечи поверх одежды, напоминающей мундир, лишённый блестящих гербовых пуговиц, замененных невзрачными костяными, должны были придать ему солидности. Должны были, да не придавали, доктор был непростительно юн, да и ветхий мундир при ближайшем рассмотрении виделся студенческого, если не гимназического покроя. – Да вот, гляди-ко, очнулся наш пациЭнт, – последнее слово тётя Клава выговорила со вкусом, с гордостью, словно недавно вызубренное. – Пришёл в себя? – молодой доктор, словно не зная, чем занять подрагивающие руки, сдёрнул очки, протёр полой халата и насадил обратно на переносицу. – Вот и расчудесно! Термометр мне подайте, тётя Клава. – Градусник, что ль? Так расколотили его давеча невзначай, когда у мальца одного припадок случился, – виновато развела руками женщина. – Экое головотяпство! Нового ведь нам никто не выдаст. Насчёт лекарств я составлял записку в губкомздрав – отказали, госпиталь для раненых бойцов нынче в приоритете, а гражданский лазарет снабжается по остаточному принципу, эх... – он махнул рукой, поморщился, а затем наклонился над больным, вглядываясь в его лицо, будто видел в нём, исхудавшем донельзя и заросшем редкой бородёнкой, нечто любопытное. – Ну-с, Николай, как мы себя чувствуем? – Кто? – удивился пациент. – Как вы меня назвали? – Вы, голубчик, в больницу попали в состоянии полнейшего беспамятства, с симптомами жесточайшего брюшного тифа, – разъяснил доктор. – При вас была долговая расписка, которая в чрезвычайных обстоятельствах сошла за удостоверение личности. В ней значилось, что обладатель сей бумаженции – Мухин Николай, крестьянин. Ваше это имя? – Не уверен, – пробормотал он. – Я... не помню ни имени своего, ни иных обстоятельств. Только одно... скажите, доктор, были при мне золотые часы, или это лишь игра моего воображения? Он тяжело задышал, выговорив с большим трудом столь длинную фразу. – А изъясняетесь вы, голубчик, не по-крестьянски, – задумчиво заметил доктор. – Преинтереснейший выходит феномен, однако. Верно ли не помните ничего, кроме тех часов, или же просто нам сказать не хотите? Как бы то ни было, мы с тётей Клавой не выдадим вас, не беспокойтесь. – Я в самом деле ничего не помню о своём прошлом. Мухин? Пусть будет Мухин, ничем не хуже любого иного имени, – слегка покривил душой он, ощущая подсознательно, что называться таким образом ему совершенно не хотелось. И даже, казалось, он исподволь понимал причину неприязни своей к новому имени, только объяснить был не в силах. Да и ни к чему было бы рассуждать о том, была это история того рода, о которой следовало бы промолчать. Да, лучше уж держать всё в себе, честное слово. – А часы, небось, цыгане стянули, – предположила тётя Клава. – Цыгане? – удивился он. – Тебя же, мил-человек, табор сюда на подводе привёз, у крыльца здесь и оставили. Они, бездельники, часики себе и прибрали, как пить дать. – Тс-с, тётя Клава! – доктор приложил палец к губам. – Не было часов. Откуда у деревенского паренька столь дорогой предмет? Разве что краденые они, так наш пациент – не вор. Верно ведь? – Верно, – совершенно ослабелым голосом согласился он и сам не заметил, как снова увлекло его в туманное беспамятство. Впрочем, то уже не такое беспомощное состояние было, как прежде. Ещё несколько раз он то приходил в себя, то проваливался в сон, но не бредовый и не горячечный, а почти здоровый сон, насколько здоровым он мог быть у ослабленного тяжким недугом человека. Молодой организм брал своё, болезнь постепенно отступала. Со стороны казалось – он смирился с тем, что ему пришлось не только отзываться на чужое имя, но и принять себя как совершенно иную личность, сироту без роду-племени, без памяти о прошлом. Он, пусть шатаясь от слабости и скользя рукой по стене, не находя иной опоры, выходил теперь из переполненной палаты – то по нужде в уборную, то за кипятком, который принято было у здешней выздоравливающей братии пить мелкими глотками, чтобы заглушить голод, а иногда и просто без дела слонялся по длинному коридору, разминая плохо слушающиеся ноги. Юный доктор (предпочитавший, чтоб его звали по фамилии – Ильин) по-прежнему беззлобно его поддразнивал, называя «феноменом», и грозил составить статью  об удивительном случае потери памяти пациентом, переболевшим тифом, для какого-то медицинского издания, вряд ли выходившего теперь, в это непростое время. Однажды Ильин (опять же эксперимента ради) взялся обучить своего подопечного игре в шахматы. Так выяснилось, что пациент знает и фигуры, и ходы, и даже некоторые комбинации, при этом играет весьма слабо по причине рассеянности. Лучше пошло дело с чтением литературы, в кабинете доктора оказалась книжная полка, не все тома и брошюры с которой ещё были переведены старательной тётей Клавой на растопку, и необычный пациент перечёл их не по одному разу и по каждому произведению готов был высказать собственное суждение. Доктор покачивал головой и цокал кончиком языка, наблюдая всё это. «Нет, голубчик Мухин, вы точно не из простых крестьян», – будто хотел снова произнести он, однако помалкивал, не высказывал более своих подозрений, дабы не лишиться приятного собеседника, который мог замкнуться после таких слов, так как ему явно было, что скрывать. Версия с потерей памяти была вполне правдоподобна и всех устраивала.