Колокольная лестница

– Колька! – окликали его. – Николай! То бойко и весело, а то строго, только и жди, что отчитают за какую-либо оплошность. Чаще всего попадало ему за медлительность, нерасторопность. – Эх, Мухин! Фамилие у тебя шустрое, летучее, а сам ты, словно гусеница снулая, – укорял седовласый Михеич, доставшийся неопытному типографскому наборщику в учителя и начальство. И не скажешь ведь даже этому ворчливому, но в целом доброжелательному старику, что «фамилие», значащееся в новенькой трудовой книжке «ныне рабочего, а происхождением из крестьян», как написал он в требуемой к заполнению анкете, да и имя тоже – всё это не своё, не родное, потому и сложно так скоро отозваться, не привык ещё. «Егор, Егор. Георгий Александрович Юговской», – твердил он про себя, когда оставался один. Хотя и подумывал иногда, что лучше было бы это имя забыть. ...В больнице держать его, пусть слабого всё ещё, но по сути выздоровевшего, уже не имели права: следовало освободить место для других больных. Оказался Егор на улице и без средств к существованию. Единственно – тётя Клава накормила перед уходом горячим супом, а доктор Ильин выдал справку за собственной подписью и с больничным штампом вместо той долговой расписки, по которой его сюда приняли и которую умудрились уже где-то потерять. Можно сказать, теперь Егор вполне официально сделался Николаем Мухиным. Конечно, будь его воля, он придумал бы себе прозвище полюбопытнее, раз уж нельзя было оставаться при данном при крещении имени и родительской фамилии, да о том и заикаться не приходилось. И в связи с тем, что приходилось ему жить теперь за погибшего Николашку, в мыслях у него всё всплывало: «Ведь я страшный грех совершил. Я человека лишил жизни, я – убийца». Чувствовал Егор, что гнетёт его это ещё сильней, чем прежний грех – содомский. Тот хоть можно было оправдать сильнейшей любовью к Ванечке. А этот – чем? Тем разве, что не имел он злого умысла, оборонялся лишь, собственную жизнь спасал. Только вот... так ли уж ценна для Господа именно его, Егорушкина, захудалая жизнь? Молился Егор, идя по обледенелой уже по-зимнему, припорошенной снегом мостовой, беззвучно шевеля губами. Порывался, да не решался сотворить крестное знамение, видя издалека купола церквей: знал, что новая власть восхваляет безверие (либо веру совсем в иные идеалы), а к верующим в Бога относится враждебно. Попасть на арестантские нары, едва сойдя с больничной койки, ему не хотелось. Впрочем, проходившая мимо старуха в чёрном платке, истово крестилась, плюя при том во все стороны и громко клеймя безбожников, и никто её не трогал. Прошагали бравые парни из «красного патруля», лишь один из них скорчил строгую рожу и погрозил бабке кулаком. Егора же остановили, потребовали предъявить документы. Дрожащей рукой он протянул больничную «филькину грамоту». Её рассмотрели внимательно, уважительно присвистнули при виде длинного докторского росчерка и бледно-лилового штампа – и, вернув справку, махнули: иди, мол, куда шёл. Егор пошагал дальше, всё вперёд и вперёд. Прибавил ходу, забоявшись, что передумают и пустятся вдогонку. Но всё обошлось. А дойти он задумал до того дома, где и прежде в квартире с отдельным входом жил с семьёй Пётр – один из старших его братьев. Постучав, он долго ждал, пока откроют. Если бы стояла тишина, то подумал бы, что нет никого, и ушёл, но в доме звучали мужской, женские и детские голоса, раздавался плач младенца. Наконец, послышались шаги, заскрежетал отодвигаемый засов. Скрипнув, отворилась дверь, и на крыльцо вышел Пётр. Егорушка едва не бросился к брату с родственными объятьями, но вовремя остановился, взглянув на его безразличное усталое лицо. – Что вам угодно? – спросил Пётр, как будто не узнавая братишку. – Петя, да это же я, Егор, – с жаром выдохнул он, наблюдая, как в глазах брата загораются и тут же гаснут огоньки удивления и тихой радости. – Егор погиб, я видел могилы и отца, и брата, – с недоверием покачал головой Пётр. – Как так? – изумился Егор. – Да это ошибка, я... вот он я, из больницы только что вышел. Тифом переболел, да выжил. Какая может быть могила, что за дичь! – Дичь или не дичь, а могила существует, – задумчиво проговорил Пётр. – У вас же, молодой человек, никаких документов, доказывающих ваше со мной родство, на руках нет. – Как же нет! – вспылил Егорушка и сунулся было за справкой, да вовремя вспомнил – она на имя Николая Мухина. Что же происходит, неужели он так изменился внешне, что родной брат не узнал его? Или... это нарочно он? – Послушай, – наклонившись к нему, тихо проговорил Пётр. – В воскресших покойников я не верю. Возможно, ты не врёшь, не спекулируешь на моих чувствах, и ты действительно мой младший брат Егор. Тогда ты, как юноша неглупый, меня поймёшь, и будучи характером добросердечен, проявишь сочувствие. У меня жена и дети – четверо, кроме двух сыновей, ещё и новорождённая дочь, и сестра жены, которая тоже по сути ещё ребёнок. Я не имею права рисковать. Сейчас мои знания и умения новой властью востребованы, но всё может измениться, едва выяснится, что я вовсе не Рогов, мещанин, как в документах исправил, а Юговской, сын помещика. Меня могут не просто уволить с должности, а могут и расстрелять. Лиза с ребятишками куда денется, по миру пойдёт? Нельзя мне сейчас ни с кем из Юговских знаться, ни с одним из братьев. – А что с Павлом? – встревожился Егор, раз уж и о другом брате зашла речь. – В белой гвардии Павел, воюет против красных, – быстро сказал Пётр.  Но учти, я тебе этого не говорил! Уходи, пожалуйста, как можно быстрей. – Петя, но ведь по документам я теперь тоже не Юговской, – взволнованно сообщил Егор. – Тем более. Вдруг узнают правду, тогда обоим нам не поздоровится. Лучше нам держаться подальше друг от друга. – Кто пришёл, Петенька? – послышался голос Лизы. – Нищий, милая. – Так дай ему скорее хлеба и пусть идёт с Богом. – Лиза, ведь я просил без этих слов при посторонних. Запомни, мы атеисты, Лиза! – Ах, Боже мой, я всё забываю! – воскликнула она. – Вот видишь, – поморщился Пётр, обратившись к Егору. – Простых вещей не помнит, так же и о тебе походя проговорится соседям. Погоди немного, я вынесу тебе еды. Егор в смятении остался на крыльце. Он дождался возвращения брата, надеясь на продолжение разговора, но тот неловко вложил ему в руки тёплый узелок с чем-то съестным и порывисто обнял за плечи. – Прощай, братишка! – Петя, как бы мне на племянницу маленькую посмотреть хоть одним глазком? – Нет, нельзя. – А... как назвали её? – Искрой. Из искры возгорится пламя... Егор вздохнул, сожалея, что малышке не дали имя Марии, её рано умершей бабушки. Что ж, теперь иные порядки, которым Пётр не может не подчиняться. Не похоже, чтобы его старший брат с восторгом принял революцию – вероятнее всего, он сильно боится. И не за одну свою жизнь дрожит – его можно понять, и впрямь на нём ответственность за детей и Лизу. А Егор – он давно не ребёнок, он справится со всеми невзгодами сам, без братниной поддержки. Расставание было неизбежным и очень горьким. Егор снова шёл по городу, а куда – сам не знал. Узелок, полученный от Петра, спрятал за пазуху вместе с документом на чужое имя. Он помнил наизусть тот адрес, на который отсылал письма своему Ванечке, но разыскать ту улицу и тот дом не решался – боялся, что второй неудачи за день он не выдержит. Попытается как-нибудь в другой раз. Но как теперь быть, к кому обратиться за помощью? Не станешь же бродить по улицам вечно. Хмурый день сменился тёмным вечером, не за горами и ночь. В былые времена Егорушка в такой ситуации разрыдался бы от бессилия, теперь же если слёзы и текли по его щекам, так это от промозглого ветра, бьющего в лицо. Видимо, ветер и принёс из поднебесья тихий звон далёких колоколов. Или померещилось Егору от усталости? Он остановился, прислушиваясь, и чуть не ткнулся лбом в обитую железом дверь, почти утопленную в стене красного кирпича. На двери трепетал листок бумаги с напечатанной фразой, которой он не мог разобрать – от слёз всё плыло перед глазами, и буквы чёрными жуками расползались. Дверь приоткрылась, и вышедший чуть не сбил с ног замешкавшегося Егора. Это был старик. Сперва ему даже показалось, что тот дивный старик с колокольной лестницы, но нет – обычный немолодой рабочий человек. – Малец, не зашиб я тебя? – поинтересовался тот. – Ты, видать, по объявлению? – По какому?.. – сглупил Егор. – Да вот же. А ну-ка, прочти! – потребовал старик. Егор вытер глаза рукавом, присмотрелся – и вслух прочёл теперь легко сложившиеся в слова чёрные буквы. – Гляди-ко, грамотный! – обрадовался старик. – Тебя-то мне и надо, пойдём. На листке было отпечатано жирным шрифтом: «В городскую типографию требуется наборщик».