Колокольная лестница

Должность старика Михеича называлась чудным словом «метранпаж». Он был главным над всеми наборщиками, ругал их за нерасторопность и ошибки в работе – как говорили сами мужики, «чехвостил, почём зря». Хотя Егор понимал, конечно, – не зря. И сам стал повторять за Михеичем: – Печать – дело важное. При этом он невольно копировал жест старика – указующий перст куда-то в потолок. Рабочие смеялись – вот чудит Колька Мухин! А Егор ужасно смущался, потому что передразнивать «старшого» вовсе не хотел, само как-то выходило. Болтали и веселились они, конечно, изредка, большая часть их времени была занята напряжённой работой, за которой незаметно летели дни. Для Егора, правда, это были в основном ночи: ему, как молодому и не семейному, чаще выпадали ночные смены. Михеич же, казалось, бодрствовал круглосуточно. На самом деле, конечно, несколько дневных, «самых бездельных», часов метранпаж дремал у себя в каморке. Днём типография печатала листки объявлений для населения, и в выполнении таких заказов не было ничего сложного. А по ночам наступала горячая пора, ведь к утру следовало сверстать и отпечатать свежий номер «Красного рабочего». Название ежедневной газеты Егора и смешило, и пугало. Воображал он себе то забавного работягу-пьяницу с красным от изрядных возлияний лицом, а то и человека, который весь в крови – своей ли, чужой ли. Последнее, если знать о многочисленных расстрелах, казалось вполне объяснимым, но оттого ещё более страшным. И когда Егор слышал, как кто-то из типографских рабочих начинал громогласно объяснять товарищам, что «всех этих буржуев, бар, офицерьё пора в расход пускать по полной, большевики слишком уж с ними церемонятся», делалось ему уже абсолютно не весело. Внутри всё так и сжималось – а вдруг про него догадаются, что тогда будет? Крикуна Михеич одёргивал: – Помолчал бы ты, Филька. Сами ведь не знаем, как оно там повернётся. – Порассуждай, сам небось контра гнилая, – огрызался Филька, но затихал, принимался за работу. А не то протянешь время за разговорами, так самого же привлекут за саботаж. В работу свою Егор так втянулся, что уже и не представлял для себя иного дела. Бережно брал он в руки литеры – тонкие палочки, отлитые из свинца с примесью сурьмы с буквами, перевёрнутыми, словно в зеркальном отображении. Их следовало, глядя на листки с машинописью, собирать в слова, а те – в строки, составляющие собой газетную колонку. Готовые колонки забирал у наборщиков Михеич, складывал в нужном порядке в общую форму газетной полосы. Печатник прокатывал по ней валиком с густой чёрной краской и делал гранки – пробный оттиск. Его просматривал Михеич и помечал красным карандашом огрехи и опечатки. Сверяясь теперь с его правками, рабочие перебирали некоторые строки заново. Ещё один оттиск – и теперь уж гранки читал сотрудник редакции «Красного рабочего» – щеголеватый корректор Арсений. Егор случайно узнал, что тот ещё и поэт, и некоторое время посматривал на юношу с восхищением... До той поры, как прочёл в гранках его стихи за подписью «А.Яснов», они показались искушённому в литературе Егорушке неискренними и весьма дурно написанными. После корректорской правки в форму вновь вносились изменения. Иногда вместе с Арсением или после него гранки просматривал Опечатки и грамматические ошибки его не интересовали. Этот человек – его называли товарищ Сергеев, или комиссар – искал, по выражению Михеича, «крамолу». И находил: в одних заметках приходилось вымарывать строки, другие удаляли из вёрстки вовсе, рассыпали под строгим комиссаровым оком на отдельные литеры и заменяли наскоро набранными другими материалами. Чаще всего – трескучими виршами Яснова, у него всегда находилось что-то на нужную тему. Михеич за нерасторопность «Мухина» ругал, но за аккуратность и грамотность хвалил не раз и ставил другим наборщикам в пример. Мужики ним за это беззлобно посмеивались, прозвав «любимчиком старшого» и «Мухой-грамотеем».  Времени прошло немало, но Егор ни с кем в цеху так и не завёл особого приятельства, а Фильки, громко призывавшего всех неблагонадёжных «пускать в расход», и вовсе сторонился. Тот, впрочем, не понимал его боязни и относился к сироте доброжелательно. Один лишь корректор Арсений нового наборщика недолюбливал. Егор, несмотря на свою стеснительность, пару раз всё же сцепился с ним, едва не перейдя от взаимной перепалки к рукоприкладству. Мужики вовремя растащили их, велели мириться. Нет, дело было не в стихах, критиковать поэзию Егор не решился. А вот не указать корректору на пропущенные им недочёты в орфографии и пунктуации просто не смог. Арсений же страшно на эти замечания обиделся. – Как можешь ты меня поправлять! Где ты в деревне своей выучился, в церковно-приходскую школу ходил? Вот я в гимназии четыре класса отсидел, – горделиво заявлял Арсений. – И в каждом небось по два года, – без всякого уважения к образованному корректору гоготал Филька, заступаясь тем самым «за друга Кольку, невинно обиженного». А сам «друг Колька», то бишь Егор, не мог сказать правды об оконченном реальном училище, ведь это неизбежно вызвало бы массу опасных вопросов. Работа поглощала почти всё время Егора и вытягивала из него, так и не оправившегося как следует после болезни, все жизненные соки. Руки его были по локоть в чёрной краске, не сходившей даже после совместных с рабочими походов в баню, глаза чесались и слезились оттого, что приходилось напрягать зрение при неярком освещении, а спину ломило от постоянного стояния на ногах в цеху и сна в неудобной позе. Да, ведь и ночевал он практически на рабочем месте, жилья у него не было. Поначалу Михеич приютил сироту в своей каморке. Затем, чтобы не стеснять старика, Егор перебрался на второй этаж здания, где в двух комнатах располагалась редакция «Красного рабочего». В одном из помещений стоял густой дух дешёвого табака и гуляли сквозняки, там репортёры отдыхали, прибежав с задания, там же они кропали свои заметки, очерки и фельетоны. Во втором, поменьше и поуютнее, с занавеской на окне и прикнопленными к стенам вырезанными из журналов картинками, обитали барышни-машинистки, без устали стучавшие по клавишам, разбирая с трудом репортёрские торопливые каракули. Здесь же за тонкой перегородкой стоял рабочий стол Арсения, на которые они скидывали стопой отпечатанные рукописи для корректорской проверки и редактуры. Барышень было две – скромная, нежная, с пушистой косой до пояса Соня и высокая, угловатая, «под горшок» стриженая Саша. Последняя предпочитала, чтобы её называли «товарищ Поликарпова» и ходила к репортёрам покурить самокрутки и «обсудить вопросы». Сонечка в это время, расправившись со своей работой, принималась за рукописи, оставленные подругой. Та, возвращаясь, бурно благодарила за товарищескую помощь. В свою очередь, бойкая и решительная Саша Поликарпова сумела приструнить Арсения, измучившего робкую Сонечку своими домогательствами. Собственно, именно Саша и привела в редакцию маявшегося днём в типографии «Колю» – Егора. Как хорошо ему тут спалось на составленных вместе стульях под уютным плюшевым пледом, который вместе с маленькой подушкой принесла из дома Соня! И стрёкот пишущих машинок не мешал совершенно – напротив, ласково убаюкивал. Егор щедро делил с барышнями свой хлебный паёк – ему как рабочему выдавали гораздо больше, чем машинисткам, считавшимся служащими. Кроме того, он отдал Саше выданные ему табак – ему, некурящему, был он ни к чему. Соня же унесла домой Егоров продуктовый набор – пшено, вяленую рыбу и пару луковиц. Впрочем, всё это частично вернулось ему же – котелком ещё тёплого супа, которым он подкрепился с большим удовольствием. Угощали его барышни и морковным чаем с таблеткой сахарина, которая таяла в кипятке, придавая ему немного химическую сладость. Настоящие заварка и сахар теперь сделались редкостью, достать их, как говорили, можно было лишь у спекулянтов. Егор прихлёбывал горячий напиток и вспоминал деревенский иван-чай. А вместе с тем вспоминал и своего Ванечку. И вздыхал потихоньку. Вечерние чаепития обычно заменяли выспавшемуся за день в комнате машинисток Егору обед и ужин. К ним корректор Арсений, несколько презрительно воспринимавший их тёплую компанию, присоединялся изредка, и то лишь потому, что не терял надежды обольстить Сонечку. Гораздо чаще возникало на пороге и тут же требовало внимания некое странное малорослое вихрастое существо в мешковатой одежде, обмотанное клетчатым шарфом, который не снимался с шеи, даже если в комнате было хорошо натоплено. Существо при редакции исполняло роль уборщика, истопника, распространителя газет и расклейщика объявлений, а также курьера. Обладало оно россыпью золотистых веснушек на бледном лице (чем немного напоминало Егору его Ванечку) и отзывалось на чудную кличку Гуська. Егор не решался спросить напрямую, сколько же Гуське лет. Иногда ему этот маленький человечек с игривыми повадками и живым интересом ко всему окружающему казался ребёнком. Даже голос у него был совершенно детский – писклявый, без подростковой ломкой хрипотцы. И вот когда Егор почти окончательно уверял себя, что беседует с двенадцатилетним, во взгляде Гуськиных зеленоватых омутов-глаз мелькала такая до жути отчаянная тоска-безнадёга, что и сомнений больше не возникало – перед ним человек взрослый, многое переживший. А потом вдруг в тех же глазах вспыхивали задорные искры. И наивные вопросы звучали, и звонкий смех, и снова становилось непонятно, с юным или зрелым человеком ты имеешь дело. Таинственность Гуськи привлекала Егора, возбуждая желание разгадать эту живую загадку, понять, кто же перед ним на самом деле. А ещё... может быть, это казалось Егору, но похоже было, что именно ему адресовались то шальные, бесовские, а то долгие, томные взгляды зеленоватых Гуськиных глаз. Выходило так, будто Гуська этак невзначай добивается Егорова внимания. Вроде как кокетничает, что ли? Да нет – видимо, и впрямь ему казалось.