Колокольная лестница

Егор Гуську звал Гуськой лишь про себя, а вслух – нет, предпочитал избегать обращений вовсе. До тех пор, пока тот однажды, натирая щёткой в редакции полы и дурашливо при этом пританцовывая, не окликнул его: – Мухин! Вы отчего от меня как будто прячетесь, разговаривать не хотите? – Вовсе нет! – вспыхнул Егор. – Просто... не знаю, как обратиться, неудобно использовать кличку, не такие уж мы с вами близкие приятели. – Вы это бросьте, мы уж довольно знакомы. А не нравится кличка – зовите по фамилии. – А... какая фамилия? – растерялся Егор. – Краузе, – сообщил Гуська, чем весьма удивил собеседника. – У вас... Немецкие корни? – Может быть, и немецкие, кто ж их на самом деле знает, – развёл руками странный человечек. – Ведь я из цирковых, у нас много у кого фамилии чудные, а всё чтобы красивее звучало, когда шпрехшталмейстер на арене объявляет. Мой отец с братьями работали акробатический номер – «Три – Краузе – три». – А где теперь ваши отец и братья? – поинтересовался Егор, с печалью вспомнив о своих родных. – Там же, где и весь цирк, – Гуська, тяжко вздохнув, махнул щёткой назад через плечо, словно указывая направление. – Собрались да уехали. – Отчего же вы не с ними? – Так поначалу по дурости, можно сказать. А потом стало поздно куда-либо ехать, вот и зимую здесь. – Да, – понимающе кивнул Егор. – Время теперь неспокойное, лучше на месте посидеть. Потом когда-нибудь станет всем легче, вот и догоните свой цирк. Егор не особо верил в то, что говорил, но обнадёжить хорошего человека ему хотелось. Печаль-тоска в Гуськином взгляде стала ему понятнее, ведь и сам он страдал от разлуки с близкими. А цирк, в котором прошло детство Гуськи, был похож на сказку не меньше, чем Егорушкина уже смутно помнящаяся деревня с чудесным звоном далёких колоколов. Они стали беседовать всё чаще, словно и впрямь сделались друзьями. Иногда Егору даже приходило в голову, что для Гуськи их общение – нечто большее, чем дружба. Тот продолжал звать его на «вы» и по фамилии, но как будто в шутку, а иногда наедине прорывалось и звучащее с нежностью «ты». И взгляды его отмечал егор на себе разные: то пристальные, изучающие, а то расслабленно-томные. Казалось ему: смотрит на него Гуська по фамилии Краузе с тихим обожанием, подобно тому, с каким сам Егорушка взирал когда-то на своего Ванечку. Однако ни тот, ни другой не заводили разговора ни о чём подобном напрямую. Только смущались до крайности оба не менее трепетной Сонечки, когда бойкая на язычок «товарищ Поликарпова» за морковным чаем начинала бесцеремонно рассуждать о «половом вопросе». – Стыд, товарища, понятие устарелое и прогрессивному пролетариату не подходит, а человеку образованному – и подавно. Прошли тёмные времена! Испытывать половое чувство – это всё равно как хотеть выпить стакан воды. Ничего в этом желании неприличного нет. – Да я скорей умру от жажды, чем приму тот стакан из грязных рук какого-либо проходимца! – заалев щеками, шептала Сонечка, косясь на глумливо усмехающегося поэта Яснова. – Вот и правильно! – внезапно пылко соглашалась с ней Саша. – Женщина равноправный человек и на выражение своих чувств и мыслей имеет такое же право, как и мужчина. Она продолжала рассуждать о правах женщин на образование и на выбор профессии, а Егор вспоминал подружку детства Маняшу, как она грезила морскими приключениями. Взрослые считали это несерьёзным ребячеством. А теперь... неужели революция поможет таким, как она, смелым девчонкам осуществить свои стремления? Если и впрямь так, то не зря, выходит, вся эта масштабная затея, перевернувшая с ног на голову привычный мир? Егор помнил, что говорил когда-то его брат Пётр, споря с Павлом, о свободе личности, о равных правах для всех и демократическом обществе. Но как же непохоже оказалось то, что он видел вокруг, на эти прекрасные мечты! И сам Пётр был напуган происходящим. А Саша оптимистично уверяла, что народная власть преодолеет временные трудности, что светлое будущее не за горами. И ей, в отличие от неприятного Яснова и вызывающего страх товарища Сергеева, заявлявших почти о том же самом, Егору хотелось верить. Может быть, потому что она очень искренне и прочувствованно обо всём этом говорила, ничуть не лукавила, наивностью и твёрдой убеждённостью своей напоминая наборщика Фильку, словно эта скрывающая за показными грубоватыми манерами свою воспитанность барышня и простоватый пролетарий были двумя сторонами одной медали. Всё же с Гуськой Егор предпочитал общаться наедине, без компании, и они оба изыскивали для этого всяческие возможности. Хмурые непогожие дни сменились морозными, но при этом солнечными, и Егор прогулки ради увязывался за Гуськой, отправляемым к каким-либо поручением. По пути они рассказывали друг другу что-либо забавное из детских впечатлений. Жизнь циркового ребёнка, «рождённого в опилках», воспринималась Егором как нечто диковинное, и ему любопытна была любая подробность. С таким же интересом Гуська расспрашивал его о деревне: знакомый накоротке со слоном, верблюдом и страусом, обычной коровы он не видал ни разу. Здорово он рассмешил Егора, рассказав, как ещё недавно полагал, будто хлеб растёт на деревьях, а в пекарне лишь слегка подрумянивают спелые булки. Между тем Егору казалось, что Гуська в своих историях о цирковом детстве чего-то не договаривает. Впрочем, как он мог упрекать другого в утаивании деталей! Ведь сам лгал, выдавая себя за сына крестьянина. Понимал: сболтни он, что в самом деле был барчуком, а не босоногим мальчишкой, и ему не сдобровать. Ни о какой откровенности не могло идти речи! В один из таких сверкающих снежно-солнечных (уже декабрьских!) дней Егор, отстоявший в типографии ночную смену, едва успел вздремнуть, как был разбужен весёлым Гуськой. – Вон что комиссар велел доставить, – показал он пухлый пакет из коричневой шершавой бумаги, обмотанный бечёвкой и заляпанный сургучом. – И денег дал на извозчика. Да я думаю, мы с вами, Мухин, пешим ходом быстрей доберёмся, я короткий путь через мост знаю, а на сэкономленное зайдём потом в одно тихое местечко, там настоящий кофий подают и горячие пирожки с ливером. А если поведёт, то могут достаться и с абрикосовым повидлом! Егор при упоминании о лакомствах сглотнул наполнившую рот вязкую слюну. И торопливо кивнул, соглашаясь на авантюру. В самом деле, на молодых резвых ногах они разве не быстрей попадут в нужное место, чем на сонных лошадях, запряжённых в полуразвалившуюся таратайку? Пакет доставят в целости и сохранности. Нападавший за ночь снег поскрипывал под ногами. Они шли, оставляя за собой две цепочки следов. Обувь у обоих была не очень-то подходящей для студёной зимы: резиновые калоши, натянутые, за неимением крепких ботинок, на обмотанные тряпьём ступни. Но и такая была в радость, всё лучше, чем вообще никакой. Пакет свой Гуська вручил Егору на подержание, а сам вертелся живчиком, изображая то танцевальные па, то акробатические этюды. Когда дошли до деревянного моста через заледеневшую речку, Гуська вскарабкался на перила и зашагал по ним с весёлой грацией, покручивая в покрасневших от мороза пальцах конец своего шарфа и насвистывая цирковой марш. Егор невольно залюбовался его ловкими движениями и на мгновение словно впал в какую-то прострацию. Опомнился, когда было уже поздно: пакет, что следовало беречь, как зеницу ока, выхватили у него из рук. – Стой! – завопил он, бросившись вдогонку за улепётывающим от него одетым в лохмотья мальчишкой лет десяти. Калоши слетели с ног, Егор бежал по снегу и льду в одних тряпичных обмотках, но не замечал этого. Мальчишка был в великоватых ему башмаках, он споткнулся о собственный распустившийся шнурок и растянулся на снегу, не выпустив ноши из цепких рук, но разразившись с досады такими грязными ругательствами, что Егор опешил. Подобного не слыхал он ни от деревенских мальчишек и мужиков, ни от умеющих поистине виртуозно браниться рабочих типографского цеха. – А ну, верни пакет! – потребовал Егор, от души рассердившись. Прежде он даже не подозревал, что его голос может звучать так грозно. Однако на воришку строгость его не произвела впечатления. Он обернулся, демонстрируя кислую презрительную мину на чумазой физиономии, и покрутил перед Егором сложенными в кукиш пальцами одной руки, второй продолжая стискивать добычу. – Отдай, не твоё! – Егор наклонился над лежащим на снегу мальчишкой и потянул пакет за угол. Раздался угрожающий хруст бумаги. Нет, так ещё хуже, не испортить бы. Мальчишка заверещал: – Не тронь, лежачего не бьют! Уйди, гад, не то Яшку Борзого позову. Я-а-ашка-а!.. Перед Егором будто из ниоткуда возник (на самом деле – выкарабкался из-под моста) такой же чумазый подросток значительно старше первого – лет, может быть, пятнадцати или шестнадцати – и намного выше и шире в плечах не только малорослого Гуськи, но и самого Егора, который тоже высоким ростом и богатырским сложением не отличался, да ещё и исхудал после болезни. – Чего мальца обижаешь? – пробасил парень. И тут Егора обдал липкий страх от осознания происходящего. О беспризорных детях писали не раз в их газете – мол, много их попрошайничает и ворует на улицах города, сбивается в преступные стаи, и надо бы собрать их всех в приюты, да у властей пока руки до того не доходят, и нет столько толковых воспитателей, что занялись бы устройством этого дела. Да и многие из уличных ребят почуяли волю и гуманному воспитанию, пожалуй, не подлежат. Читая такие статьи, Егор искренне сочувствовал несчастиям маленьких бродяжек, но в живую их не видел до этого случая ни разу. Он и не бывал почти нигде, жил практически затворником! Масштабов ситуации, можно сказать, не осознавал. Силы оказались явно неравными. Да, с Гуськой их двое, но Яшка этот Борзой явно их обоих здоровей. И кто знает, не выскочит ли сию минуту из-под моста ещё целая ватага готовых к драке уличных ребят! Запыхавшийся Гуська подобрал Егоровы калоши и протянул ему: – Обуйтесь, застудитесь. А на Яшку, который уже успел отобрать у младшего пакет и сейчас задумчиво ковырял сургуч пальцем с обгрызенным ногтем, посмотрел пристально и сказал: – Верните, в самом деле. Вам в этих бумагах никакой корысти нет, а за утерю ведь расстрел грозит. Неужели две невинных жизни загубить хотите? – Так я задаром тебе и отдал! – хмыкнул Яшка. – Вот, возьмите! – Гуська вывернул карманы и вытряхнул на снег вместе с шелухой подсолнуховых семечек смятые бумажные деньги и горстку медяков. – Держи, – беспризорник небрежно швырнул пакет, и Гуська, поймав, крепко прижал его к груди. – Бежим, – он свободной рукой сжал Егорову ладонь, и они помчались. Беспризорники, большой и маленький, подобрав деньги, проводили убегающих неприятным смехом и резким свистом. Вскоре остановились: Егор опять растерял калоши, а Гуська тяжело задышал, прижимая драгоценный пакет к животу. – Никто не гонится, – оглядевшись, сказал Егор. – Пойдёмте уж потише. Как это вы такого бугая не испугались? – А я его гипнозом! – зелёные глаза снова сверкнули озорной хитринкой. Отдышавшись, он повеселел. – Меня наш фокусник, дядя мистер Чарли Финт, научил. – Надо же! – восхищённо и доверчиво воскликнул Егор. – И вы каждого вот этак можете? – Не каждого, – печально вздохнул Гуська. – Не смогу, если у кого воля сильнее моей. Вот и с этим Борзым не до конца вышло, пришлось всё же деньги отдать. Остались мы с вами, Мухин, без кофию, вот жалость-то! До нужной конторы дошли они быстро и молча, а там, после того как Гуська вручил изрядно потрёпанный пакет женщине в кожаной тужурке и красной косынке, замёрзших гонцов всё же угостили горячим напитком. Правда, это был не желанный ароматный кофе, а такой же, как и в их редакции, отвар из сушёной морковки. Но всё равно приятно! Обратно они пошли другой дорогой, не через тот мост, опасаясь снова встретить беспризорников. – Краузе, – обратился к Гуське Егор, всё ещё размышляя над произошедшим. – А бумаги то под сургучом и впрямь были такие важные, что нас с вами за их утрату могли расстрелять? – Кто знает, теперь хоть за что могут. Только могли бы лишь меня, как ответственное лицо, не вас. Неужто я скажу кому, что вы со мной были! У Егора затеплело на душе от этакого благородства. – А что же вы про две загубленные жизни этому Яшке сказали? – Так это... ох, просто к слову пришлось. Мухин, стойте, – вдруг обратился к нему Гуська. – Наклонитесь-ка ко мне. Ближе, будьте добры. – Гипнозом действовать будете? – пошутил Егор. – Вроде того. Егор, сам не зная, зачем это делает, наклонился, ухватил руками с двух сторон за Гуськин шарф, отодвинул колючую шерсть от подбородка и поцеловал приоткрывшиеся ему навстречу обветренные губы. – Сажа у вас на щеке, надо было стереть, – пробормотал Гуська, когда оба, осознав, что произошло, отпрянули друг от друга. – Но так тоже хорошо, знаете ли. Ах, как хорошо, Мухин!