Колокольная лестница

Разумеется, ни в редакции, ни в типографии Егор о поцелуе с Гуськой никому не обмолвился. Хорошее дело – свобода нравов, но есть вещи, совершенно интимные, о них зря болтать – дурной тон, так он считал. Однако о приключении с беспризорными мальчишками с позволения Гуськи он поведал, да не один раз: всё время прибавлялись новые и новые слушатели, которые просили захватывающую историю повторить. Донельзя смутили рассказчика похвалой: мол, складно как говоришь. Прежде Егор не замечал за собой талантов оратора, да и теперь разговорился лишь благодаря волнующей теме да внимательной аудитории. Ему подумалось, что давно он не записывал никаких историй и размышлений, даже пальцы зазудели, так захотелось почувствовать в них карандаш, скользящий отточенным грифелем по ровной бумаге. – Браво, товарищ! – услышал Егор за спиной доброжелательный, но не без металлической строгости голос комиссара. Обернулся – и ощутил, как жар прихлынул к лицу. Схватился ладонями за запылавшие щёки. – Вот будет замечание, а то и выговор за устроенный балаган, – язвительно заметил Яснов. – Почему же балаган? – вполне миролюбиво усмехнулся комиссар. – Живое общение у нас не воспрещается, если делу не мешает. А вы, товарищ... Мухин, верно ведь?.. Попробуйте-ка записать изложенное вами. В свободной, так сказать, манере. Из этой истории могла бы получиться неплохая заметка для газеты. Егор тихо ахнул. Неужто в самом деле его слова, его мысли для кого-то ценны и могут увидеть свет, будучи напечатанными! – Я постараюсь, – пообещал он. – Да уж будьте добры! Товарищ Поликарпова, выдайте ему бумаги и чернил, какие есть. – Чернил мало, карандаш могу дать, – строго сказала Саша и протянула Егору три листа серой бумаги и карандашный огрызок. Часа три, а то и все четыре Егор корпел над небольшой, в сущности, заметкой. Зачёркивал неудачные фразы и принимался торопливым почерком царапать заново. К финалу же пошло, как по маслу. Начинающий автор расхрабрился и к рассказаннойв ярких подробностях истории добавил свои размышления о том, что хорошо бы народной власти позаботиться об оставшихся без родителей ребятах. Можно было бы собрать их вместе, приставив к ним воспитателей, и обучить грамоте и какому-нибудь полезному ремеслу. – Готово? – Саша выхватила у него из рук листы и лихо застучала на машинке. А потом сразу же и протянула перепечатанную рукопись вновь зашедшему к ним комиссару. Ох, как переживал Егор, пока товарищ Сергеев вчитывался в бледные буквы машинописного текста! Мысленно клял себя, называя и выскочкой, и бездарью. А ну как не понравится комиссару его сочинение – и что тогда? Сидеть бы лучше тихо в углу да не высовываться! Комиссар же, взяв у корректора красный карандаш, лишь вымарал некоторые метафоры, показавшиеся ему излишними, и в правом верхнем углу размашистым росчерком вывел свою резолюцию: «Срочно в номер!» – Финальный вывод особенно хорош, – похвалил он. – Речь уже шла на заседаниях о необходимости создания воспитательной коммуны для сирот и малолетних правонарушителей, но ваша заметка – это голос народа, инициатива самого рабочего класса. Только постойте – не может же материал идти в печать без подписи автора. Вашу фамилию под заметкой поставим или псевдоним? Это значит – не своё, выдуманное имя, – поторопился разъяснить комиссар, приняв замешательство молодого человека за простительное простому рабочему незнание сложной терминологии. Конечно, Егору было известно, что такое псевдоним. А задумался он оттого, что печатать своё, пусть и коротенькое, творение под ненавистной фамилией Мухина не хотелось ему совершенно. Вот бы чем-то таким подписаться, чтобы Ванечка прочёл – и сразу догадался, чьё авторство. – А можно ведь придумать фамилию, чтобы слово «колокол» в ней звучало?– проговорил Егор. Про себя имел в виду, конечно, их с Иваном чудесную звонницу, но тут же, словно оправдываясь, припомнил: рассказывал брат его Пётр про первое революционное печатное издание Герцена и Огарёва. – Газета такая была у борцов за народное дело. – Смотри-ка, подкованная молодёжь, и про Герцена наслышана! – восхитился комиссар. – Но, боюсь, простой читатель, подобную подпись увидев, решит, будто это что-то церковное. Так, а что если от корабельного колокола фамилию образовать? По-боевому зазвучит, по-матросски. Рында, а? – Хорошо, пусть так, – кивнул Егор, хотя перед его внутренним взором предстали вовсе не героические революционные матросы, а картины собственного детства, когда он с Маняшей играл в морское путешествие. Комиссар под заметкой внизу вывел: «Рабкор Рында» и похлопал Егора по плечу, отправляя в типографский цех – начиналась его рабочая смена. Целый десяток пахнущих свежей краской экземпляров газеты со своей заметкой Егор прихватил на память и спрятал свёрнутыми в комнате у машинисток – больше было негде, своим углом он так и не обзавёлся. Публикация о беспризорниках была первой, но не единственной: с лёгкой руки комиссара зарисовки и репортажи, подписанные рабочим корреспондентом (именно так расшифровывалось звучное сокращение «рабкор») Рындой, появлялись теперь едва ли не в каждом номере «Красного рабочего». Наблюдательный Рында описывал подсмотренные на улице любопытные сценки, а иногда молодого репортёра отправляли на какие-либо не особо политически значимые, достойные лишь подвала на последней газетной полосе мероприятия вроде слёта физкультурников или постановки силами заводского драматического кружка революционной пьесы с хоровым пением и барабанным боем. О последнем Егору хотелось писать иронически, но подобные высказывания смотрелись бы неподобающе контрреволюционно, и юноша немного кривил душой, расхваливая представление, полное трескучего пафоса. Яснов между тем всячески намекал, что ничего особенного нет в наивных бумагомараниях Мухина-Рынды, и что он сам, если бы захотел, создал тысячу таких статеек – плёвое дело. Егор расстраивался, думал: может быть, и впрямь репортёрская стезя не для него,раз не выходит писать с беззаботной лёгкостью. Тем более, в штатные корреспонденты его никто переводить и не собирался, труд наборщика оставался для него основным, а упражнения в журналистике шли за общественную нагрузку. Барышни, кстати, не позволяли ему впадать в меланхолию: Сонечка тихо восхищалась его литературным слогом, а Саша, подозрительно косясь на Яснова, уверяла, что ехидничает тот лишь из зависти, ведь в его стишатах поэзии намного меньше, чем в нескольких фразах из заметки начинающего рабкора. Товарищ Сергеев уже дважды объявил «представителю нашей прогрессивной молодёжи» благодарность – причём, не с глазу на глаз, а в присутствии большей части рабочего коллектива. Пообещал, если так далее пойдёт, к Первомаю выписать новоиспечённому товарищу Рынде почётную грамоту. Однако до Первомая, до тёплой весны, было ещё ох как далеко! Стоял декабрь – студёный и вьюжный. Сквозь плотные тучи, затянувшие небо, не проглядывали ни солнечные лучи днём, ни ясные звёзды ночью. В прежние времена зимнюю тоску сгладили бы приготовления к Рождеству, но теперь вокруг этой, казалось бы, незыблемой традиции не умолкали споры. Филька в типографском цехе яростно ополчился против украшенных ёлок, ряженых и прочего мракобесия, заявляя, что всё это «поповские штучки». Ещё один любитель подискутировать, Ефим, напомнил, что как раз священники (и прежняя, буржуазная городская власть вслед за ними) с четырнадцатого года хаяли те самые ёлки как «не наш, немецкий обычай». – Да хоть немецкий, хоть турецкий, – разворчался Михеич, недовольный разногласиями между рабочими, мешающими, на его взгляд, общему делу. – Баловство одно. Ребятёнкам в забаву, не более. – Для барчуков это всё! – процедил сквозь зубы Филька. – Небось, если дитё голое, босое да голодное, ему не до плясок с хороводами. Вот ты, Колька, допустим, в деревне рос, – обратился спорщик за поддержкой к Егору, называя того «паспортным» именем. – Наряжали там ёлку? – В барском доме наряжали, – в противовес ему рассказал Егор почти без утайки. – Ребят деревенских звали хороводы водить и всем им... ой, всем нам, то есть... подарки раздавали: в бумажном кульке леденцы, пряник большой да два яблока. Он совершенно искренне ностальгически вздохнул, вспоминая, как менялся с настоящим Николашкой Мухиным содержимым подарочных кульков – отдавал плитку шоколада с картинкой от фирмы «Абрикосовъ и сыновья» за половинку обмусоленного пряника. Эх, Николашка, что же мирно и спокойно тебе не жилось! И каково-то теперь тебе на том свете? Небось не менее промозгло, тоскливо и одиноко, чем Егору на этом... – Ты, Колька-Муха, был глупый малец, вот тебе и казалось, что баре добренькие, – сделал свой вывод Филька. – А на самом деле все они были икспло... тьфу!.. Мироеды, проще говоря. – Ладно тебе, Филька, не отвлекай, а не то ведь напутаю, – поморщился Егор, продолжая складывать свинцовые буквы в слова и строчки – собственной, между прочим, заметки. В редакции также дискутировали на тему, нужен ли современному прогрессивному человеку такой архаичный праздник, как Рождество Христово. Но когда Сонечка принесла из дома и развесила на вбитых в деревянную перегородку меж комнатами гвоздях стеклянные ёлочные бусы, никто протестовать не стал, даже суровый комиссар тепло заулыбался, любуясь хрупкой красотой. – А надо бы для ребят из воспитательной коммуны организовать нам ёлку, – не приказным, а лирически-задумчивым тоном произнёс товарищ Сергеев. Коммуна для сирот была создана вскоре после первой публикации рабкора Рынды – так кому, как не ему, зачинщику общественно полезного дела, продолжать возиться с ребятнёй. Егор не отказывался, хотя и робел перед уличными мальчишками и девчонками. Им ведь палец в рот не клади, парой едких слов запросто могли вогнать в краску нежного юношу. Смущался он не меньше Сонечки, которую взяли с собой лишь ради того, чтобы она сыграла рождественские песенки на конфискованном у какого-то семейства из «бывших» фортепиано. Играла она неплохо, несмотря на то, что инструмент не был настроен как следует, а две клавиши и вовсе выломаны. Слова же пришлось переделывать на ходу, ни к чему ведь «орлятам революции» и «юной смене большевиков», как назвал ребятишек товарищ Сергеев, слушать про младенца Христа и спустившихся с небес белокрылых ангелов. Яснов с рифмами помогать отказался, сославшись на занятость, но Егор и сам с этой задачей справился, хотя вышло в итоге не очень складно. Впрочем, песенки пришлись по душе лишь самым маленьким. А ребята постарше были очарованы Гуськой, развлекавшим их фокусами с колодой карт. Они, раскрыв рты, слушали цирковые байки и даже чуть было не упросили товарища Краузе продемонстрировать сальто-мортале. Тот отговорился головокружением и пообещал выполнить акробатический трюк в другой раз. Вообще, Егор заметил, что движения Гуськи в последние дни стали осторожными и плавными, постепенно уходила свойственная ему ранее мальчишеская резкость. И головокружения мучили его всё чаще и порой доводили до тошноты. – Вам к доктору бы сходить, Краузе, – посоветовал раз Егор, но в ответ получил обидное предложение не лезть не в своё дело.