Колокольная лестница

Время двигалось размеренно и неторопливо, как будто стрелки на золотых часах Ивана кто-то неумолимо и настойчиво придерживал, не позволяя секундам и минутам весело мчаться вскачь. Егор просто диву давался, вглядываясь в дату под газетной шапкой. И двух месяцев не минуло после смерти отца и пожара в Юговке, а насколько жизнь Егорушки переменилась. Если же сравнить с беспечным его житьём в летние месяцы, так и вовсе – небо и земля. В те редкие минуты, что не был он занят работой и не падал с ног от усталости, Егор молился шёпотом. Вслух говорить о том, что ты веруешь в Бога, теперь сделалось не то чтобы не принято, а вроде как и опасно даже. Однако оставить близких без поддержки небесных сил он не мог, вот и просил негромко и торопливо у Господа благословенного царствия небесного матери и отцу, здоровья и благоденствия тётушке и братьям. Правда, если насчёт Арины Афанасьевны и Петра с семейством Егор был более-менее спокоен, то о Павле переживал. Декрет о мире, как он знал, был принят ещё в октябре, на второй день после того, как большевики пришли к власти. Меж его новых знакомых шли разговоры: мол, те, кто воевал с немцами, возвращаются теперь в город. Но то всё были солдаты. А что ж с офицерами? Неизвестно. Возможно, Павла и в живых уж нет. Однако Егор изо всех сил гнал прочь чёрные мысли и продолжал поминать Павлушу «за здравие», надеясь на благополучный исход. Молился он и о Ванечке.Что ж с того, что его любимый другой, не православной веры! Разве не один во всём мире Бог? Просто разные имена для него на разных языках придумали люди. К тому же Егорушкин крестик у Ванечки на шее, не может ведь Господь всеведущий этого знака не заметить и от беды не уберечь. Так что, и «раба Божьего Иоанна» Егор непременно мысленно прибавлял к списку тех близких и родных, кому желал добра и благоденствия. – Боже святый, сделай так, чтоб он был жив-здоров. И чтоб нам с ним скорей увидеться. А уж если увидеться не судьба, пусть хоть так счастлив будет – с другим кем, не со мною, – бормотал Егор и сам пугался сказанного. Что если так и сбудется? Волновался также, раздумывая: а не слишком ли прикипел он душой к Гуське, не заменил ли новый приятель ему незабвенного Ванечку? Притяжение между ним и чудным неприкаянным Краузе держалось, никуда не исчезая. Возможно, это было более дружеское тёплое чувство, чем всепоглощающая страсть, но и то, что случившийся поцелуй был неспроста, а теперь воспоминания о нём продолжали будоражить молодую горячую кровь, было очевидно. О Гуське также Егор готов был просить у Господа, ведь этому маленькому несчастному человеку всемогущий Бог мог бы прибавить здоровья. – Пусть,святый Боже, он поправится, а не то совсем что-то захирел, непонятное с ним происходит. Беспокоился Егор о том, дойдёт ли эта молитва по адресу. Ведь Краузе, судя по фамилии, тоже мог принадлежать к иной вере – пусть и христианской, но не православной. Да и имени полного его Егор не знал. Гуська – разве ж это имя? Пусть необидная и ласковая, но всё же кличка. – Что вы бубните всё, Мухин? Егор вздрогнул – как же Гуська бесшумно к нему подкрался, пока он увлечён был молитвой и раздумьями. – Не пугайте меня так, Краузе. Скажите лучше, каково имя, которым вас крестили. – Откуда мне знать – может быть, меня и не крестили вовсе, – фыркнул тот. – Мы, цирковые, в опилках рождаемся. Нас, может быть, Дьявол в мир приводит, а не Бог. – Скажете тоже, – Егор поёжился от внезапного сквозняка и размашисто перекрестился. – Нет ведь никакого Дьявола, сказки это. – Тогда и Бога нет, чего же ради вы креститесь. – Да машинально это, с детства привык. Разве скоро изживёшь такое? Краузе, скажите всё ж ваше имя. Что с ним за тайна? – Такая уж тайна, – вздохнул Гуська. – Будете настаивать, и вовсе никогда не скажу. Была у Гуськи и ещё одна особенность – избегал он коллективных походов в баню. Егор и сам каждый раз с беспокойством отправлялся туда, а в помывочном зале норовил отойти в сторону от других да прикрыться мочалкой или веником. Но ведь не откажешься, гигиена телесная – дело важное. Побывав в больнице однажды, он не хотел во второй раз рисковать, а профилактика разгулявшейся заразы оставалась одна – чистоту блюсти. Гуська же, хоть со всеми в бане не бывал, всё же, по-видимому, исхитрялся где-то мыться. И на прямой вопрос об этом однажды ответил Егору, весело рассмеявшись: – У меня, знаете ли, Мухин, квартира, как у буржуя, с ванною! И отправился по своим курьерским делам, оставив Егора в недоумении: то ли пошутил с ним, то ли и вправду в таких шикарных условиях живёт. С ванной, надо же! Егору как-то раз даже в беспокойном сне привиделась ванна эта – наполненная горячей водой и мыльной пеной, да такая громадная, что не только они с Гуськой вдвоём могли в ней искупаться, но и целый взвод солдат пригласить или всю рабочую бригаду. Проснулся Егор в смятении: какой взвод, зачем ему столько народу, вот глупости! Хватило бы и одного Гуськи. А всего лучше – повстречать бы Ванечку. Но только Егор совершенно не знал, где мог бы его найти, да и времени заняться поисками не было. И ни к кому он не мог обратиться за советом по этому поводу, ведь тогда пришлось бы раскрыть то, что он так тщательно от всех засекретил. А ещё Егор помнил услышанный им при входе в типографию звон колоколов и думал: может быть, это знак, что ему надо оставаться здесь, на месте, и Иван сам его тут найдёт. Хотя... предвещать этот звон мог и совсем другое. Но, несомненно, хорошее что-то. А ведь это хорошее, думал он, всё-таки произошло с ним: есть у него пропитание, крыша над головой,добрые люди вокруг и даже возможность заниматься сочинительством, причём не просто для собственного удовольствия, а для общественной пользы. Тем не менее, время пусть и медленно, но шло. Вот уже и Рождество отпраздновали: сперва повеселили ребятишек в коммуне, а потом и сами посидели в редакции тёплой компанией за неизменным морковным чаем. Не слишком пышный праздник получился, но и такой хорош при тяжёлых и голодных нынешних временах. И вот уж дата сменилась в календарике под газетной шапкой – начал свой отсчёт с января тысяча девятьсот восемнадцатый год... В один из морозных и снежных январских дней Егор (то есть – рабкор Рында) взамен кого-то из заболевших внезапно штатных корреспондентов «Красного рабочего» был отправлен на очень важное редакционное задание. Следовало написать репортаж с работ по расширению дороги, соединяющей восточную часть города с западной. Город, кстати, к тому времени, уже не назывался Николаево-Вознесенском – имя это решили упразднить как несущее в себе нечто старорежимное, напоминающее о царе Николае и о «чём-то церковном». Поначалу назвали его Красно-Октябрьском, но вскоре переименовали вновь и, похоже, уже окончательно, в Славск - «в честь героя рабоче-крестьянской революции товарища Славского». Чем конкретно прославился данный товарищ, какие подвиги во имя революции совершил, и жив ли до сих пор или же погиб геройски, Егор не знал, а спросить стеснялся. Скажут ещё: какой ты газетный работник, если простых вещей не ведаешь! И это опять же подозрительно будет. В общем, дорогу предполагалось расширить, чтобы на ней могли две телеги разъехаться, а при случае и два грузовых автомобиля. Их в свеженазванном Славске пока не было, но ведь могут же когда-нибудь появиться! А ещё по широкой дороге хорошо будет рельсы проложить и пустить трамвай. Чем, скажите, город Славск хуже Петрограда или Москвы? – А вон там, на перекрёстке, установят конную статую товарища Славского на громадном постаменте! – бойко рассказывала замёрзшему рабкору Рынде девушка с красной повязкой на рукаве неуклюжего пальто на вате. Рабкор торопливо записывал, еле удерживая блокнот и карандаш в окоченевших пальцах. И оглядывался по сторонам. На том месте, где бригадирша, у которой он брал интервью, видела в своих мечтах величественный памятник, стояла прежде церковь. Может быть, и не такой уж старинной она была, но... красивой. Егор её помнил. Поднималась над окрестными улочками белым лебедем с распростёртыми крыльями и вытянутой гордой шеей. И... не стало больше того лебедя-храма, разрушен он был взрывом, остались одни руины. Их продолжали разбирать на кирпич рабочие. Одни колотили чем-то тяжёлым по остаткам белёных стен, другие подбирали обломки, складывали на носилки и, взявшись за них по двое, тащили куда-то. – Кирпич будет использован для нового строительства, – щебетала девушка. А Егору больно было смотреть на разрушенный храм. Неужели стоило уничтожать такую красоту ради дороги! Нельзя было разве её в стороне пустить, да и памятник, раз он так новой власти важен, в другом месте поставить? Видимо, нельзя... Об этом Егор даже не стал спрашивать у бригадирши с красной повязкой – понятно, что не сама девчонка всё это придумала, лишь выполняет приказ свыше. А у тех, кто приказал, видимо, свой резон уничтожить храм – символ отжившего прошлого. Продолжая записывать то, что тараторила девушка, Егор присмотрелся к рабочим, которые рушили стены церкви. И ахнул, увидев издалека знакомое лицо. Аж сердце ёкнуло. Заиндевевшие на морозе кудри торчали из-под лохматой шапки, такой же белой изморозью были покрыты и усы, и брови, а веснушки побледнели почти до полной незаметности. Да, похудевшего и измотанного тяжёлым физическим трудом, его непросто было узнать. Но всё же это был он – Иван Соловьёв. Егор чуть было не закричал: «Ваня, Ванечка, любимый, родной!» Но сдержался. А вдруг узнаванием этим он не только себе, но и Ванечке сделает хуже? Нет, не стоит торопиться. Увидал его издали, понял, где искать – уже хорошо. – Можно ли с кем-то из рабочих поговорить? – спросил Рында. – Да, конечно, пойдёмте, – девушка ухватила рабкора за рукав и повела в другую сторону – к тем рабочим, которые могли сказать какие-то особенно правильные слова о грандиозном строительстве. Когда после всех бесед Егор вновь вернулся к разбираемым на кирпич руинам, Ивана там уже не было. Да и точно ли он там был, уж не обознался ли Егор, не принял ли за своего любимого кого-то другого?..