Колокольная лестница

– Меняем, первую полосу меняем, ребятушки! – шумел Михеич. – Мухин, что застыл столбом, шевелись. А Егор уж и позабыл, что он Мухин. Наверху, в редакции, на Рынду привык откликаться. – Никак в передовице крамолу нашли? – заинтересовался бойкий Филька. На памяти Егора случалось такое не раз. Ух, и суету поднимали в типографии! Приходилось, несмотря на нехватку бумаги, весь отпечатанный тираж сносить в утиль и всё делать по новой – из-за одной фразы или не к месту упомянутой фамилии. Да, бывало и так: ещё вчерашним днём цитируемое в заметке значительное лицо было в фаворе, а к ночи уже оказывалось, что это враг, и упоминания о нём недозволительны. В такие моменты спускался в типографию учинять проверку сам комиссар товарищ Сергеев. Но сейчас за плечом пожилого метранпажа, комкая бумаги в руках, маячил бледной тенью корректор Яснов. Следовательно, ошибка не политическая? Но и не грамматическая, это уж точно – Егор сам передовицу набирал, всё в порядке с ней!.. – Передовицу не трожь! Мухин, строку над шапкой замени. Вместо первого числа февраля поставь четырнадцатое. – Да как же так! – хлопнул себя ладонью про лбу Филька. – Куда две недели подевались? Егор же вместо того, чтобы «шевелиться», как требовал от него Михеич, наоборот, замер в испуге. Успел подумать – уж не часы ли Ванечкины тому виной. Где-то ведь находится чудесная вещь в чужих ненадёжных руках без должного присмотра. Поди докажи, что сам ты к беспорядкам непричастен. Ой, что теперь будет!.. Однако Михеич разъяснил – оказалось всё гораздо проще и без волшебства. Новая власть распорядилась дни передвинуть, чтобы не отставать по календарю от Европы. Вот оно как получилось... Заметка рабкора Рынды о новом дорожном строительстве вышла в том же номере с исправленной датой. Егор был ею недоволен – вроде бы и всё написал, как следовало, только стояло перед глазами разрушенная церковь, и отчаянно жаль её было, и тоскливо на душе. Не хотелось туда и идти снова, но Егор решился отыскать Ванечку. Гуська попытался было попроситься с ним за компанию, но Егор отказал, и тот больше не настаивал. Закутался в свой шарф по самые брови, отвернулся. – Да что с вами, Краузе, никак обиделись на меня? – Вовсе нет, идите себе, товарищ Рында, куда хотели. Я и впрямь лучше посижу в уголке, что-то мне нехорошо. В который уж раз Егор призадумался о докторе для Гуськи. До руин церкви он добрёл, отыскал и девушку, у которой брал интервью. Вручил ей пахнущий типографской краской свежий номер «Красного рабочего». Тут же спросил и об Иване Соловьёве: нет ли такого среди работников. Нашлись аж двое, да не те, кто нужен: Ивашка Соловей, видный молодой парень, да всё же не Егорушкин Ванечка, и Соловьёв Иван Иваныч – пожилой степенный мужичок. Вот этот Иванычи сказал Егору, отведя его в сторону, шёпотом: – Был тут тот о ком ты, мил человек, спрашиваешь: кудрявый, в веснушках и по отчеству Григорьевич. Приветливый парень, и трудился усердно. Только вот... забрали его третьего дня. – Как... забрали? – опешил Егор. – Да теперь это быстро делается. Пришли двое с оружием, увели – видать, под арест. А за что – разъяснять не стали. – Где же теперь искать его? – пробормотал Егор, даже не у старика Иваныча спрашивая (тому откуда знать!), а у кого-то неведомого. Возможно, у самой судьбы. От отчаяния он схватился за голову. Ну, почему сразу не подошёл к Ванечке, как увидел его! Вот она – горькая расплата за его нерешительность... – Поискать можно в казённом доме, как гадалки говорят, то есть в тюрьме, это на улице Крестовой. – Покорнейше благодарю, – кивнул Егор. – Я попытаюсь. Мрачное здание из красного кирпича с решётками на окнах было ему знакомо. Егор решил тотчас же отправиться туда и спросить об Иване Соловьёве. Заключённых ведь дозволяется навещать, верно? Когда Егор добрался пешком до Крестовой, серое зимнее небо ещё больше потемнело – короткий зимний день обернулся ранним хмурым вечером. Он забеспокоился не опоздать бы к началу ночной смены, но отступать от задуманного не стал, когда ещё соберётся. Обойдя кругом тянущегося едва ли не на пол-улицы здание, он не сумел найти ни одной вывески, обозначающей вход для посетителей, и постучал, почти отчаявшись, в первую попавшуюся дверь. Никто не отозвался, и Егор забарабанил сильней, а потом повернулся спиной и заколотил пятками. – Какого лешего шумишь тут? – высунулся, чуть приоткрыв дверь, парнишка моложе него самого с красным лоскутом на шапке, нацелив на него ружьё. – А ну, руки подними! И говори, чего надо. – Мне... Ивана Григорьевича Соловьёва найти бы, – пролепетал Егор, послушно вскинув вверх озябшие ладони. Подумал: не выстрелит ведь парень, так... пугает. Или... выстрелит? Страх-то какой... – Он что же – служит здесь, Григорьич твой... или сидит? – поинтересовался парнишка, не убирая ствола. – Сидит... наверное. – Передачку, что ли, принёс? Так давай сюда. – Не принёс я ничего, – расстроился Егор. Вот ведь, не догадался – надо было хоть какой-то еды с собой взять. – В другой раз захвачу, а теперь мне бы увидеться, поговорить. – Не положено, – сурово насупился юный страж. – Иди-ка подобру-поздорову. Ишь, поговорить ему! Тут вчерась цыгане всем табором тоже поговорить зашли, так мы потом аж пятерых сидельцев недосчитались. Да ещё и чайник с кипятком умыкнули, этакие сволочи. – Боже мой! – Егор попятился, не опуская рук. – Да ведь я разве на цыгана похож? И чайник мне ваш не нужен. Вы мне только скажите, здесь ли Соловьёв, жив ли? – Кому попало сообщать не велено, – сердито буркнул паренёк. – Вот ежели бы ты бумагу от губчеки принёс, тогда другое дело. – От... какой чеки? – не понял Егор. – От чрезвычайного комитету... губернского. Не знаешь, что ли? Эх, темнота!.. Радуясь уже тому, что его не застрелили, Егор торопливо зашагал по направлению к типографии. По пути задумался, не попросить ли необходимую «бумагу» у товарища Сергеева. Но как с ним объясниться? Правду рассказать – страшно, чего доброго сам за решётку попадёшь, несмотря на все заслуги. Следовало сочинить какую-нибудь правдоподобную легенду. Кроме того... как знать, может быть, и нет Ивана в тюрьме на Крестовой, вдруг напутал что-нибудь или соврал тот мужичок. – Что задумался, дорогой? Позолоти ручку, всю правду скажу, – прошелестело у Егора над ухом, и мелькнули рядом пёстрые одеяния. – Зоя! – обрадовался он, увидев знакомое смуглое лицо. Но затем проговорил расстроенно. – Заплатить тебе нечем, прости. – Ай, молчи! Думаешь, не узнала тебя? Ты однажды расплатился, на весь наш цыганский век хватит. Правда, старик велел твой подарок назад дарителю вернуть, но нам чудесная вещица уже успела прибыль принести немалую. – Какой подарок, что за старик? – ничего не понял из цыганской болтовни Егор. – Тебе это знать надобно? – уточнила Зоя. – Или другой вопрос задашь? – Другой, другой! – спохватился Егор. – Скажи, Зоя, не твой ли табор кому-то побег из тюрьмы устроил? – А зачем тебе это? – прищурила карий глаз цыганка. – Ты небось другое узнать хочешь – не было ли среди тех, кто покинул казённый дом, кого тебе близкого? – Да, конечно, Зоечка, милая, – Егор поторопился обрадоваться, что всё так легко благодаря счастливому случаю разрешилось. – Верно ведь, был? – Держи-ка записку, – она вложила ему в руку клочок бумаги. – Адрес здесь, только сразу не ходи, теперь там нет никого, а через два дня – милости просим. Только найдёшь там не того, кого искал, а кого повстречать и не чаял. – То есть... не Ванечку, – разочарованно протянул Егор. – А кого же я встречу? – Придёшь – и узнаешь. ПокаЕгор рассматривал неровные чернильные буквы на смятой бумаге, не заметил, как цыганка ускользнула, не попрощавшись. Вопросов у него осталось немерено, только вот задать их больше было некому – разве себе самому. В типографию Егор пришёл промёрзший, уставший от долгой ходьбы. Попытался с началом ночной смены взяться за привычную работу, но ничего не выходило толком. Внешне он вроде и был спокоен, но сказалось пережитое: у него дрожали руки, не мог удержать палочек-шрифтов, что были тоньше спички, ронял их на пол. – Что творишь, Мухин! – упрекнул Михеич. – Не труд, а одно вредительство от тебя сегодня. Болен, что ли? – Нет, здоров, – мотнул головой Егор и ощутил жуткое головокружение. – Ничего, я справлюсь. – Иди, отдыхай, – приказал, не поверив, Михеич. – Проку от такой работы нет. – И впрямь ты, Муха, какой-то квёлый, – сунулся грубоватый, но добросердечный Филька. – Верно, передохни, я за тебя ударно поработаю, а в другой раз и ты меня подменишь. Михеич, ты выпиши Мухе документ, чтобы в прогулах и тунеядстве не обвинили. Метранпаж, тяжко вздохнув, оторвал от рулона бумаги, что шла для печати газеты, кусок, вынул из нагрудного кармана карандаш и нацарапал: «Справка. Выдана рабочему типографии Н. Мухину (Рынде) в том, что он освобождён на три дня от трудовой деятельности по причине недосыпа и проблем здоровья». И завершил размашистой крючковатой подписью. – Вот тебе документ, держи! Егор поблагодарил и, сложив «справку» вчетверо, спрятал за пазуху вместе с той запиской, что отдала ему цыганка Зоя.