The day before I gave my soul to God

      Не знаю, за какие особые заслуги мне поставили две ночные смены вряд. Но, учитывая те обстоятельства, что оплата выше, чем за дежурства днем при том, что работа преимущественно бумажная: изнуряющая монотонностью, но требующая значительно меньших эмоциональных затрат, нежели реальное взаимодействие с пациентами, а хроническая бессонница не позволила бы вдоволь отоспаться и без того, я не особо сокрушался по этому поводу.       Я на удивление быстро закончил плановый вечерний обход. Обычно с наступлением холодов количество «зацветших» пациентов растет в геометрической прогрессии, но в минувшие несколько недель отделение пустовало. Как врача этот факт не мог не радовать меня: меньше народу – боли головной меньше, зарплата неизменна, но чисто по-людски я был слегка встревожен сеим наблюдением: затишье на море – перед бурей, в патологоанатомическом отделении – к скорой смерти кого-нибудь из хроников. Если первое является научно обоснованным фактом, то второе – личное наблюдение чистой воды, но сбываться из раза в раз не перестает.       Лампа в коридоре слегка замигала. В этом не было ничего из ряда вон выходящего, учитывая перебои электрической сети большого города в темное время суток, когда ее загруженность по понятным причинам намного выше, чем при свете дня. Через щель под дверью в ординаторскую света видно не было. Я предположил, что там пусто. Положил ладонь на дверную ручку с намерением дернуть ее, но услышал тихий звук, поначалу выдавшийся мне писком котенка или щенка. Я одернул руку и осмотрел коридор на предмет присутствия в нем кого бы то ни было кроме меня самого, но, убедившись в том, что никого нет, решил, что ослышался и, щелкнув размещенным у двери выключателем, шагнул внутрь ординаторской, сразу же захлопнув за собой дверь.       Я инстинктивно дернул плечами и приложил ладонь ко рту, что бы не прикрикнуть от неожиданности, разбудив тем самым кого-нибудь из немногочисленных пациентов в близлежащих палатах, большая часть которых вероятно уже задремала под действием обезболивающих.       Джисон сидел на полу, между софой и журнальным столиком, чаще используемым, что бы скинуть хлам разнородного происхождения с других поверхностей, нежели по прямому назначению. В таком положении, полотно сомкнув короткие пальцы на прижатых к груди коленях, он, не смотря на астеничное сложение в целом, выглядел вовсе крохотным. Ввиду того, что его (дневная) смена закончилась в девять вечера, застать друга на рабочем месте я не предполагал даже в теории: ему стоило бы быть в постели, видя седьмой сон.       Домой Джисон сдав смену таки явно собирался, потому, что рабочую одежду на пару джинсов из светлого денима с вырезами на коленях и кремовый (кажется, нет я практически уверен, без спросу «одолженный» у меня) джемпер сменил. Я предположил, что молодой человек попросту задремал сидя на диване, когда собирался домой после очевидно менее спокойной, чем выпала мне, смены и скатился с него во сне, потому, что на открытие двери и включение света никак не отреагировал. Но, когда подошел к нему (постаравшись сделать это тихо, что бы сон не потревожить) заметил, что глаза того открыты, а расфокусированный взгляд направлен в одну точку. Я несколько раз щелкнул пальцами над ухом медбрата, что бы привлечь внимание к своей персоне, но реакции (не считая моргания, что все же порадовало: на внешние раздражители тот пусть слегка, но реагировал) не получил.       Я слышал от самого Джисона (давно, кажется, под градусом, подробности того разговора, во всяком случае из памяти стерлись) о том, что он может впадать в состояние измененного сознания, что каким-то образом связано с высоким уровнем социальной тревожности у него. Не смотря на то, что некоторые из пациентов, с которыми я работал, страдали измененным восприятием, оно влекло за собой гиперчувствительность к определенному типу раздражителей, а не ее снижение. Отработанного алгоритма вывода людей из транса у меня не было. Я растерялся потому, что с одной стороны «просто оставить» друга в таком состоянии не мог, с другой, в том, как вернуть его «загулявшее» сознание на грешную землю (не усугубив тем самым без того шаткую ситуацию) сомневался.       Я медленно впустил воздух через носовые пазухи и выдохнул ртом, в попытке успокоить сбившееся на сумасшедший ритм сердцебиение и оценить происходящее более холодным трезвым умом. Не думаю, что случись нечто подобное с одним из больных в мою смену я на столько бы сильно запаниковал, но вид Джисона – человека хорошо знакомого и достаточно близкого, в состоянии овоща, ввел меня в ступор. Я, не до конца понимая, что конкретно намерился делать, залез на софу, расположившись за спиной медбрата и осторожно, на пробу, положил ладони на его плечи, слегка потянув на себя и вынуждая облокотиться на свою грудь в районе мечевидного отростка головой. Выраженной реакции сопротивления на мое действие не последовало. Я сглотнул слюну и постарался сделать тон собственного голоса как можно более будничным, не смотря на то, что это потребовало определенного эмоционально усилия: — Хан Джисон, я прошу тебя послушать то, что я хочу сказать, очень внимательно. Ты ведь сможешь сделать это для меня, верно? — ответа на мой вопрос ожидаемо не последовало, но я продолжил. — Сегодня двадцать седьмое сентября две тысячи двадцать шестого года. Тебе двадцать шесть лет, ты сотрудник младшего медицинского персонала больницы Кен-хи в Сеуле, Южная Корея, где мы находимся в данный момент. Я очень нуждаюсь в том, что бы ты вернулся в это время и место, ко мне. У тебя есть все необходимое время для того, что бы это происходило в своем собственном темпе. Я останусь в этом моменте и дождусь твоего возвращения.       Кожи коснулся поток холодного воздуха. Я обвел помещение взглядом в попытке найти источник сквозняка, но на первый взгляд все окна были закрыты, кондиционер не работал. К стоявшему на подоконнике черному рюкзаку было прикреплено несколько значков с персонажами аниме, которые я если и смотрел, то не запомнил, не будучи фанатом жанра. Слегка выбивался из общей их композиции только один, серовато-голубой со схематичным изображением головы инопланетянина и витиеватой черной надписью по контуру: «Единственная предсказуемая вещь в жизни – ее непредсказуемость». Фраза сдалась мне смутно знакомой. Поразмыслив секунду, я вспомнил, что она из песни, которую я несколько раз (частями) слышал в исполнении Джисона.       Будучи обладателем приятного высокого голоса, в студенческие времена он пел под гитару на улице в качестве своеобразной подработки. Это первый и последний человек, с которым я когда-либо познакомился на улице: без веского повода заговорить с чужаком вне ситуации подразумевающей социальный контакт по сей день кажется мне в некоторой степени бестактным. Я склонен обращать чрезмерное внимание на голоса людей (так было, кажется, всю сознательную жизнь) и подумал тогда, его – принадлежать должен по меньшей мере херувиму. Перед глазами невольно всплыла улыбка, которой Джисон одарил меня, услышав немного странный комплимент (людям свойственно чаще комментировать чужую внешность, не навыки). От приятного воспоминания в груди слегка защемило. — Знаешь, бейб, я немного расстроился, когда ты обмолвился о том, что хотел бы комки Биша удалить. Благодаря пухлым щекам твое лицо остается таким же по-юношески свежим, каким я запомнил его семь лет назад, при первой встрече. Я всегда находил эту черту в тебе чрезвычайно очаровательной. — Зачем стебал тогда? — слова прозвучали негромко и скорее обессиленно-апатично, нежели с долей обиды в голосе.       Я инстинктивно слегка сжал до того совершенно расслабленные ладони потому, что ответа на свое признание услышать не ожидал: погрузившись в собственные мысли я не сразу заметил, что Джисон пришел в сознание, расслабил шею и растянулся на полу, оперевшись головой на меня, что не выглядело очень уж удобной позой. Я привстал и молча потянул его на себя, что бы тот лег на диван рядом, прежде чем продолжить: — Не думал, что ты комплексуешь из-за этого, пока о том, что о пластической операции задумываешься, не сказал, — пожал плечами, заправляя упавшую на лицо прядь волос собеседника за его ухо. — Когда понял, шутить перехотелось. Ты выглядишь открытым, достаточно очевидным на первый взгляд, человеком с возможно даже слегка завышенной самомнением, но то, что на самом деле тебя беспокоит заметить не так просто: ты молчишь об этом, в себе замыкаешься, предпочитая собственные тревоги ни с кем не делить.       Разговор завернул в интимное русло негадано и сходу. Я перевел взгляд с лица собеседника на его руки, одна из которых, от запястья до вероятно локтя (сказать точно я не мог потому, что вязаный рукав свитера просвечивал грязно-молочный пигмент бинта плохо), была перетянута эластичным бинтом. Больным ханахаки им перевязывают пораженные спорами участки для облегчения боли при прорастании (увы, неизбежном, вырезать цветения возможно только созревшими). Джисон же перетянул кожу почти до синевы (я удивлен тому, что ему не отняло ладонь вследствие такого усердия), скорее всего, дабы конечный этап напротив отсрочить.       Я взял его руку своими и снял удерживающую бинт булавку, что бы ослабить давление, но разматывать не стал: что под увижу, примерно представлял и без того. Медбрат несколько раз сжал и разжал кулак очевидно таки онемевшей руки и приложил свою ладонь к моей (возможно, сравнивая размер). Жеста я не понял, но одергивать руку и стал, продолжив монолог после минутной паузы: — Мне очень жаль. Я чувствую себя перед тобой виноватым. С одной стороны, как врач, твой лечащий врач, Джисон, я обеспокоен тем фактом что ты, мой подопечный, находясь на грани рецидива ханахаки и зная об этом, скрыл сей факт от меня. В конечном итоге, ты сам медик, Джисон, ты работаешь с «зацветшими» с завидной регулярностью, не мне объяснять тебе, что при вторичном проявлении болезнь протекает в более тяжелой форме. Ты действительно думал, что если не выходить со мной в одну смену, носить одежду на два размера больше и избегать встреч вне работы я не замечу припухших из-за спор под кожей запястий? — Я смерил его самым строгим взглядом профессионала, который мог выдать в тот момент, не смотря на то, что в большей степени был раздосадован не вполне типичным для друга замалчиванием проблемы, а собственной нечуткостью: мне стоило бы сложить два плюс два и понять что именно с ним происходит, или, по крайней мере, серьезно поговорить значительно раньше. Возможно, если бы я чаще интересовался самочувствием, дарил больше своего времени и внимания, был лучшим другом для него, Джисон не вышел бы на тропу войны с собственными мыслями (в очередной раз), потому, что имел бы человека, с которым может разделить переживания. Если подумать, что угодно, любую ситуацию в своей жизни мы проживаем не в одиночку, но все же, каждый следующий человек воспринимает ее иначе, в силу собственного опыта: очень сложно объяснить кому-то другому свои переживания. — Но, с другой стороны, как другу, твоему близкому другу, Джисон, мне тяжело смотреть на то, как ты изощренно, медленно смакуя, убиваешь самого себя. В чем смысл шести лет мединститута, года интернатуры и трех лет врачебного стажа, если в тот момент, когда плохо важному для меня человеку, я бессилен?       В горле встал ком. На лицо собеседника я глаз так и не опустил. Мне казалось, что говоря я переполнился на столько сильными эмоциями, что если перестану бурить в стене напротив дыру взглядом, я рискую прослезиться (а это совершенно недопустимо для взрослого мужчины). Джисон однако поднял ладонь к моему лицу и слегка похлопал пальцами по подбородку показывая, что он зрительный контакт получить очень хотел бы. Прежде чем посмотреть на него я несколько раз с силой сжал и разжал глаза, что бы расслабить лицевые мышцы, вернув себе относительно спокойное выражение. — Крис ты…не плохой специалист, и ты прекрасный человек: один из немногих в моей жизни, не считая родителей, на кого я чувствую, что могу положиться. Ты посвятил себя тому, что бы заботиться о других людях, выбрав тяжелый как эмоционально, так и физически, и далеко не всегда благодарный труд. Я очень ценю возможность считать тебя своим другом, — говоря это, он переводил взгляд с одной ладони, вытянутой к потолку, на другую, избегая прямого зрительного контакта, изначально им же самим инициированного. — Ты не виноват в том, что я эмоционально нестабильный, примитивный по своей сути, человек, который слишком много думает. Я каждый день вижу людей, очень разных, многие, подавляющее большинство, из которых значительно талантливее, умнее и красивее меня. Я не говорю, что захлебываюсь черной завистью ко всем и каждому встречному, но иногда чувствовать себя абсолютно заурядным на фоне всеобщей исключительности бывает невыносимо. Я стараюсь выложиться на все сто, за что бы ни взялся, но каждый раз видя тех, кто в одночасье добился того, на что мне понадобились месяцы, годы, даже большего, думаю, что стараюсь недостаточно сильно. Ханахаки, признаюсь, видится мне в большей степени наказанием за неспособность быть лучшей версией себя, нежели болезнью в прямом понимании этого слова. И, все же, я сам виноват в том, что зарастаю ветвями плюща будучи паталогически неспособным справиться с комплексом отличника. В конечном итоге, хворь в первую очередь в моей голове, не на теле, и я сам – единственный человек, способный спасти меня. Или не способный.       Раздался пронзительный писк. На экране монитора до того находившегося в спящем состоянии компьютера, ярко красным цветом высветился номер палаты 3А, в которой сработала система оповещения о критическом отклонении жизненным показателей пациента. Я вскочил с дивана, поспешив в указанную палату. Уже в дверях услышал тихое: — В палате 3А сейчас Чхве Ёнджун, Крис. Тот, которого в шестой раз привезли, споры полосатой гвоздики в легких. Боюсь, сегодня тебе придется объявлять время чьей-то смерти. Тяжелая часть работы, знаю. — Пожалуйста, не заставляй меня объявить однажды твое, — метнул я из коридора, но собеседник, вероятно, уже не слышал.