The day before I gave my soul to God

      На часах двенадцать сорок два, но былая сонливость почему-то сошла на нет. Темнота в палате кромешная, фонари за окном не горят часа пол как: работающих в ночь заведений, не считая круглосуточного магазина, в шаговой доступности не было, так что, окажись кто на улице, встретить прохожего в это время суток вероятность невелика. Ничего зазорного в экономии электроэнергии в районе такого типа городская управа видимо не взирала.       Я несколько раз прокашлялся, пытаясь прочистить горло от чего-то мелкого (вероятно, лепестка или двух) застрявшего в нем, но это не помогло. Стало немного не по себе, резко захотел встать с койки, но сил, что бы подняться на ноги я в себе не нашел. Возможно, я был значительно более слаб после реанимации, нежели предполагал сам, или мне вкололи миорелаксант, подействовавший запоздало (в том, что конкретно мне могли ввести, пока я был не в сознании, все же уверен не был). Попытался дотянуться до кнопки вызова медицинского персонала, но понял, что руку приподнять не могу – я не чувствую конечностей. Когда дошло, что потерял голос и кричать не могу, запаниковал по-настоящему. Дыхание давалось все сложнее с каждой секундой, казалось, что сделать вздох полной грудью попросту невозможно потому, что места для воздуха между ребер нет. В определенный момент сдалось, что меня окатило ледяной водой потому, что я упал в колодец. Донельзя спокойно стало вмиг.

***

      Я впервые поймал себя на мысли о том, что со мной, вероятно, что-то не так еще в период первой самоизоляции, году эдак в 2019: социальные сети кишили постами о том, как окружающие соскучились по учебе и работе, друг по другу, разговорам тет-а-тет, по банальной человеческой возможности выйти на улицу дольше, чем на пятнадцать минут в магазин; телефон взрывался от количества непрочитанных сообщений по делу и просто от тех, у кого этих самых дел в карантинную пору знатно поубавилось, а желание к социализации – возросло до небес.       Мне же, как бы стыдно ни было иногда перед вынужденными сутками ожидать ответа адресантами, любой текст, будь то финальные правки последнего раздела реферата по истории и культуре Намхан (сданного, к слову, таки вовремя и вполне успешно) или короткое сообщение с благодарностью за пожелание хорошего дня младшему брату, давался ценою титанических усилий: мозг буквально вскипал каждый раз, когда по той или иной причине было необходимо связать пару слов, но я не то что бы отчаянно желал того.       В один момент, я просто потерял интерес. На некоторое время (если бы и без того не остался один на один с собой, будучи единственным, домой из интерната не вернувшимся) я бы наверняка совершенно выпал из привычного жизненного уклада: я никого не мог видеть, совсем не скучал по тем, с кем был временно разделен обстоятельствами. Отвечая на слова звонящей каждую среду и пятницу из соседнего города матери о том, как сильно она скучает по мне и как жаль, что не может приехать навестить нечто в духе "да, я тоже", я нагло лгал: я не хотел этой женщины ни видеть ни даже голоса в трубке слышать. Я сомневаюсь, что в тот период остался хотя бы один человек, который не был бы мне до зубного скрежета противен в своем навязчивом желании заполучить место в моем сознании.       Постепенно я перестал делать все, что требовало каких-никаких энергетических затрат: началось с прекращения ежевечернего чтения художественной литературы и дошло до того, что я не помнил, что ел на ужин и когда в последний раз чистил зубы. Я до последнего списывал происходящее со мной на банальную лень да следствия ничегонеделанья ведь когда я вышел "в свет": возобновил тренировки, снова видел одноклассников, забегал в кофейню напротив общежития (да, ту самую, где готовят слишком горький, но по-настоящему бодрящий фильтр) по пятницам, все, казалось бы, вернулось на круги своя. Рутины и распорядки подарили мне жизнь в привычном ее видении.       В те месяцы на моем теле впервые проросли споры полосатой гвоздики, но удалять цветы хирургическим путем не довелось: я, казалось бы, пережил эпизод позорной слабости без посторонней помощи и надолго забыл о том состоянии холода и апатии, как о страшном сне.       А потом, два года спустя, я (без особых оснований) проснулся с полным осознанием отсутствия  малейшего намека на наличие смысла собственного бытия, совершенно разбитым и не способным грамотно связать двух слов, сомневающимся в наличии необходимости вылезать из постели по утрам. Вся идиллия, упорно выстраиваемая с целью самообмана, убеждения всех и каждого (но в первую очередь все же самого себя) в том, что я в полном порядке, у меня нет ни единой объективной причины на право быть жалким и слабым (ведь так оно, по сути, и было), рухнула в одночасье.       Я остался один на один с собственными мыслями, пытаясь понять и разобрать их, как хотел того ранее, но это больше не было тем, в чем я по-настоящему нуждался. Я был растерян, в мыслях этих терялся, но был вынужден замалчивать потому, что ранил их содержанием тех, кому мог бы доверять. Я не хотел стать отравой для людей, что смели мною дорожить.       Но, отталкивая всех и каждого, я не заметил, как стал невыносим: редко отвечал на звонки, стал совершенно ненадежен в качестве друга и партнера, утратил все хорошие черты: превратился в (не был ли всегда?) того, с кем сам водиться бы отроду не подумал. Осознал, что должен остаться один потому, что не умею хорошо обращаться с людьми.       Я был вынужден признать (иной альтернативы ситуация не предусмотрела), что расклеиваюсь в то время, когда не имею на то ни малейшего права – со мной воистину что-то не так и контролировать происходящее самостоятельно я увы не волен. Споры проросли на лице. Было в большей степени стыдно, чем больно, вырезали аккуратно. Шрамов послеоперационных ни один человек не замечал, но я сам различал те отчетливо, каждый раз оказываясь у поверхности, способной к отражению, потому, последующие пять лет избегал зеркал (утренний ритуал бритья стал пыткой). После той госпитализации, второй по счету, но первой серьезной я уже знал, что безнадежен: презрение к собственной амебной сущности сведет меня в могилу однажды.       В разуме каждого человека, на подкорке сознания, таится эта ошибка: непоколебимая уверенность в том, что он хозяин своей жизни и может ее изменить. Никто не рожден неудачником: просто город не тот, и люди в нем не те, но мы обязательно вырвемся в большой мир, полный возможностей, реализуем себя, что бы то ни значило. Возможно, я попросту принял решение о том, что не дам себе шанса на долго и счастливо с самого начала зная, что слишком слаб, что бы вести полномасштабную войну с собой самим: будучи способным выиграть бой-другой, лишь отсрочивал признание собственного поражения в целой битве.       Обрывки слов, короткие неразборчивые, из букв в несущие смысловую нагрузку фразы не складывающиеся, доносятся кажется сверху, будто сквозь гущу воды каплями устремляясь ко дну колодца, но удара их о воду не слышу. Посещает мимолетная мысль о том, что я слишком глубоко под ней для этого, уже не вынырну, кто вытащить соберется – не дотянется. Дотянулся бы кто – не думаю, что взял бы его за руку.       Серьезные издания о таком не пишут: умереть от ханахаки глупо, лишено смысла, огласки ни в коей мере не достойно и совсем не обязательно. Иногда, конечно, как любая другая досадная случайность подобная история могла бы приключится где-нибудь далеко, в другом конце страны, а то и мира, но никогда не здесь и не сейчас, не рядом с нормальными, живыми и дышащими людьми.       Я раньше покорно ждал своей смерти, но в ее день понял, что недостоин. Смерть – это награда за тяжелый путь, страдания, дарующая покой и свободу; слишком легкая участь, для столь жалкого не значимого в общечеловеческом масштабе куска мяса, которым я стал, даже если и имел шанс на лучший исход, будучи кем-то иным когда-то.       Свет на том конце колодца угасал все больше по мере того, как я летел вниз. В грудине жгло: с цветка гвоздики, проросшего из правого легкого сквозь ребра, упал, очевидно, предпоследний лепесток.       Все мы хотим побыть всесильными героями, или, на худой конец, принцессой, которую обязательно спасут от мерзкого дракона. Но что если в этой истории драконом был я?