От красного к синему

      — Извини, Шепард, это не может подождать? У меня калибровка в самом разгаре.       Она выскочила, как ошпаренная, глаза не различали дороги. На Омеге Шепард нашла бы тысячи способов залечить измученное сердце, но Нормандия сейчас была пристыкована к докам Цитадели. Тут было слишком много света и слишком много лишних свидетелей.       Охота на Архангела закончилась в медотсеке, где доктора Лоусон и Чаквас буквально собирали голову Гарруса по кускам, а Шепард повторяла единственную молитву, которой научилась в католической ночлежке для нищих. Сколько раз — не знал даже Господь Бог, которого окончательно достали ее исступленные причитания, и он в этот раз отверг резюме, поданное Архангелом в Небесное воинство, так что тому пришлось обратиться к самому что ни на есть земному работодателю.       Ей не стоило возлагать на встречу с Гаррусом столько надежд. Разумеется, прошло два года, у него была своя жизнь, своя трагедия, своя месть. Два года — большой срок. Как бы ей не хотелось просто начать с того, чем они закончили — это было невозможно. Она провожала по-юношески порывистого, полного задора и надежд Гарруса, а с Омеги вернулся совершенно другой он — зверь, которому пришлось самому себе отгрызть лапу, попавшую в капкан.       Придется строить все заново, или остаться на том, где они стояли.       Шепард хотелось спрятаться и побыть наедине, чтобы утешиться и честно ответить самой себе на тяжелые вопросы. Ноги сами вели ее на нижние уровни, где света было меньше, а людей — больше. Обстановка немного напоминала город, где она выросла — но была настолько стерильной и выхолощенной, что казалась ненастоящей.       Музыка в баре не подходила ни этому месту, ни ее настроению. Надо было оставаться на Омеге — там еще оставались незаконченные дела, но она в панике приказала Джокеру прыгать через ретранслятор к Цитадели на тот случай, если медикам потребуются какие-то редкие компоненты, чтобы поставить чертова Вакариана на ноги. С тем, как быстро он очухался, сейчас уже казалось, что ему достаточно было пары швов, повязки и немного синей краски на лицо поверх шрамов, чтобы снова быть в строю.       Шепард была настолько взвинчена, что ее не брал ни второй, ни третий, ни четвертый коктейль. Она начинала подозревать, что все дело в кибернетике, которой ее напичкала Миранда. В раздражении она направилась было к выходу, но зацепилась взглядом за знакомое лицо — точнее, за костяную наглую морду:       — Эй, Ли! Привет, помнишь меня? Это ж я, Джейн!       — Меня зовут Виллихьеракс, для друзей — Вилли. Я не Ли. Подозреваю, что произошла ошибка.       — Ой, простите, обозналась.       — Да ничего, вы для нас тоже все на одно лицо. Вы женская особь или мужская? У женских, как мне сказали, впереди такие забавные выпуклости. Ваши такие маленькие, что почти неразличимы, поэтому уточняю.       Шепард подозревала, что импланты начали просвечивать сквозь кожу от злости, придавая лицу жутковатый вид — иначе почему этот Вилли поспешил смягчить пилюлю?       — Надеюсь, в вашей культуре мои слова не считаются оскорблением.       Шепард понимала, что это не очень-то достойно, но коль не получилось надраться, можно было развлечь себя иначе. Заставить Вилли понервничать, увидеть страх в его глазах — и можно будет спокойно возвращаться на корабль, отомстив в его лице всему мужскому племени.       — Вообще-то считаются. И я жду извинений.       Она угрожающе скрестила руки на груди, прищурилась, нахмурила брови, но придавить Вилли взглядом сверху вниз не получалось. Этот черт был выше даже Гарруса на полголовы, хотя выглядел и вполовину не так опасно. В Вилли чувствовался гражданский до мозга костей, он был расслаблен, болтлив и неосторожен в словах.       И этому мирному турианцу удалось ее обезоружить, притом так, что через пять минут разговора она послушно топала за ним на прогулку в сады Президиума и слушала бесконечный поток информации о том, что он недавно прилетел с Палавена, что тут холодно, а выпивка невкусная, турианских женщин совсем мало, дизайн клумб устаревший, а начальник — мудак. Вилли действительно напоминал Ли, и внешностью, и поведением. Это подкупало — Ли оказался славным парнем, и Вилли она тоже заочно добавила пару очков.       — Ну смотри, отстраивали они Цитадель после Сарена — почему не придерживаться современных наработок, а? Сразу видно, какая-то важная старая азари планировку для садов выбирала. Они как застряли мозгами в своей молодости, так и лепят дальше по инерции, а время-то вперед идет. Платья носят по моде столетней давности — Тевос свое так, по-моему, и не меняет. О, кстати, у азари тоже такие выпуклости впереди есть, только побольше. Они такие мягкие на вид, прямо укусить хочется. И там такое навершие есть, потемнее, как бусина.       Шепард не выдержала и прыснула со смеху.       — Вилли, эти выпуклости — интимное место, о них упоминать не принято, знаешь?       — Вообще-то знаю, но мне хочется о них поговорить. Это тебя смущает?       — Это меня забавляет.       Они пришли к сложной конструкции из платформ, как будто державшихся в воздухе за счет тропической растительности, плавно перетекавшей, подобно реке.       — Хотел кое-что тебе подарить в знак примирения. Смотри, какая красота!       Под нижней платформой росли необычные белые цветы, казавшиеся одновременно изящными и хищными. Шепард остерегалась бы до них дотрагиваться, но Вилли спокойно сорвал самый крупный и протянул ей.       — Это эспириты. Самые красивые цветы с моей родины. Их принято дарить только матерям, возлюбленным и дочерям.       — А женам?       — Только если это возлюбленные жены. Тебе придется его спрятать, иначе могут наказать.       — Куда я его спрячу, на мне броня, он же помнется!       — Смотри, как он складывается…       Вилли снял перчатку и нежно сжал цветок в руке, лепестки его сомкнулись, совпав идеально и образовав плотный продолговатый бутон.       — Он реагирует на слабое электрическое поле тела. В перчатке ты его просто сломаешь. Попробуй сама.       Вилли положил плотно сомкнутый бутон в руку Шепард, и от прикосновения к металлу тот мгновенно раскрылся со щелчком, вызвав у той неподдельный восторг. Она зажала перчатку на другой руке подмышкой и стянула ее, а потом попробовала повторить трюк Вилли. Цветок отреагировал так, как если бы был странным животным, а не растением.       — Молодец! Теперь тебе надо спрятать его у себя на теле, я имею ввиду, на голом теле. У меня даже есть идея, где. Место между твоими выпуклостями как раз подойдет.       — Подержи его.       Азарт захватил Шепард полностью. Она не занималась подобной деятельностью уже лет пятнадцать как, и сейчас испытывала поистине детский восторг, как от кражи желанной игрушки в магазине. Она сняла нагрудник и расстегнула водолазку, показав простое серое белье.       — Давай сюда. Видишь, не такие мои выпуклости и маленькие.       Она оттянула ткань бра и очень осторожно опустила бутон между грудей, стараясь и не раздавить, и сохранить контакт с поверхностью кожи.                          Поместился идеально.       Взгляд Вилли был бесценен. ***       Шепард вернулась на Нормандию и решила еще раз попробовать поговорить с Гаррусом начистоту, в спокойном состоянии и с легким сердцем после прогулки. Не заходя к себе, она сразу отправилась к главной батарее, но та была пуста. Он нашелся в столовой, где с аппетитом что-то поглощал, держа пиалу в руке. Шепард замерла. Даже его манеры за столом изменились — вместо церемониальной изящности, которую она запомнила, это была уверенная в себе вальяжность, в которой, впрочем, не было и следа вульгарности. Как и в прошлый раз два года назад, Гаррус ее не заметил.       Он и правда стал другим, и никакими разговорами этого не изменишь.       Шепард не надо было что-то решать — судьба все уже решила за них двоих.       Злость заполнила ее до краев, и опять вернулось гадкое, постыдное желание сломать, убить, растерзать — сделать хоть что-нибудь, лишь бы стало легче. Она прошла на главную батарею и остановилась перед панелью, у которой Гаррус забыл отключить виртуальную клавиатуру и монитор. На минуту захотелось напортачить, запороть его работу, но рациональная часть эго предсказуемо ее остановила.       Тогда Шепард вспомнила о своей маленькой тайне, спрятанной на груди. Цветок, который она так бережно несла всю дорогу, боясь повредить, теперь только раздражал. Она достала его рукой в перчатке, и растение раскрылось во всей красе, подрагивая кончиками острых лепестков. Шепард была не в силах его сломать. Во внутреннем молчании она смотрела на странные отростки, угловатые листки серебристого цвета, обрамлявшие бутон, и обида сжирала ее изнутри.       Она опустила его на панель, и желтоватое сияние голограммы стало потрескивать там, где соприкасалось с цветком. Белые лепестки стали понемногу чернеть в этих местах.       Шепард сглотнула и почувствовала облегчение. Когда он закончит и вернется, на панели останется только пепел. ***       Оставаться на Цитадели больше не имело смысла. Снаряжение закуплено, корабль заправлен, и надо было возвращаться на Омегу за саларианским ученым.       Как Шепард ни избегала Гарруса, того следовало попросить оставаться на корабле и не соваться на станцию даже по очень важным делам. Они все же оставались друзьями, и отделаться сообщением было бы просто некрасиво. Шепард нехотя спустилась вниз, по пути останавливаясь и разговаривая со всеми, кого видела, преодолела коридор, казавшийся ей путем на Голгофу, и решительно хлопнула по замку.       Он даже не обернулся. Она озвучила просьбу, с которой пришла, и сама слышала, насколько ее голос звучал безжизненно. Гаррус только кивнул.       Причин оставаться дольше не было, и искать их она не собиралась. Шепард развернулась и увидела свой цветок на боковом столе, который использовался для работы с оружием. Цветок был цел, никаких повреждений на нем не было.       — В принципе, я закончил, можем поговорить.       Завороженно она смотрела на эспирит, который плавал в колбе с водой, как диковинная рогатая медуза — он пустил корни.       — О чем?       — Ну например, о том, что эспириты дарят только матерям, женам и дочерям.       — Возлюбленным женам.       — Не стал бы жениться, будь это иначе.       — Как ты его оживил?       — Значит, это не была случайность?       Объяснить не совсем нормальные порывы она бы не смогла даже самой себе. Шепард боялась копаться глубоко в своей душе, боясь, что из-под сорванного струпа полезет такое безумие, которое остановит только пуля в висок.       — Растения на Палавене восстанавливаются ночью от повреждений, полученных днем. Ему хватило трех суток.       — Земные цветы просто увядают.       — Я буду помнить об этом.       Разговор был ей неприятен. Хотелось поскорее его закончить.       — Не думаю. Мне показалось, что память у тебя короткая.       — Не здесь и не сейчас. Когда-то ты мне сказала ровно то же самое, и я отнесся к твоим словам с уважением.       — При этом я сказала, что принимаю твои чувства во внимание.       Он указал на колбу:       — Я принимаю. И это должно быть тебе очевидно.       Цветок важно колыхался в воде, и ему было плевать на чужие неосторожные слова. Ему было хорошо.