От красного к синему

      С самого начала Шепард чувствовала порочность происходящего. Она смотрела на Гарруса и понимала, что оба они взвинчены, слетели с катушек и совершенно не в состоянии влиять на события. Разговор с Харкином прошел настолько гладко, насколько это вообще было возможно: тот назначил Сидонису встречу и примирительно поднял руки, выражая полную покорность. Шепард расслабилась и отвернулась.       А потом Гаррус выстрелил ему в колено — началась игра без правил, и Шепард чертовски любила такие игры. Внутри нее уже клокотало злое нетерпение, требующее выхода.       Чем ближе была цель, тем больше потряхивало Шепард. Гаррус, напротив, казался спокойным: он все для себя решил, он будет убивать и он не нуждается в нотациях. В каре они обсудили последние детали плана, и она напросилась поговорить с Сидонисом, понимая, что это будет игра кошки с мышкой, и приговор тому уже вынесен — в том числе ею. За летун, за лужу синей крови на полу и за изуродованное предательством лицо.       А потом ей стало интересно дразнить уже Гарруса, испытывая его терпение и не позволяя ему закончить начатое. Сидонис говорил что-то, и тусклые признания без пяти минут мертвого турианца ничего не стоили. Шепард чувствовала, что сама ситуация начинает ее заводить. Она мысленно представляла прицел, скользящий по ее же затылку — выстрелит ли он, если затянуть игру?       А готова ли она словить его пулю?       Когда Сидонис повалился на пол мертвый, она поняла, что ответ — да. Она влипла. Она полюбила Гарруса, когда — не поняла сама, возможно — прямо сейчас. Полюбила настолько, что подставляла затылок под прицел без доверия, безо всякой уверенности — она правда была готова умереть от его руки, промахнись он или сорвись. Шепард признавала его право на ошибку и была готова разделить последствия.       Проблема была в том, что в нее он целиться не хотел или не мог. Безответное, опустошающее чувство мешало ей мыслить рационально и принимать правильные решения. Сегодня она позволила ему убить и ранить, хотя без этого можно было обойтись. Шепард понимала, что месть не принесет Гаррусу удовлетворения, потому что он наказал Сидониса в том числе и за свой просчет — как руководитель группы не усмотрел за своим человеком, не предпринял ничего, чтобы спасти его, не почуствовал ловушки и еще тысяча «не», в которых Гаррус был виноват и не виноват. Это был паршивый опыт, который или сломает его, или сделает сильнее. Время покажет.       Возвращались в полной тишине. Шепард села сзади, с Заидом, и пожалела. Тот плевать хотел на вежливость и развлекать коммандер светской болтовней не собирался. Тишина становилось тягостной, и она полезла в сообщения, чтобы отвлечься — новое было только одно.       «Привет! Как поживает цветок? Донесла? Жив еще?»       Она нехорошо улыбнулась — как же она ненавидела чертов эспирит, внимания которому доставалось больше, чем ей.       «Пустил корни, знаешь?»       Ответ Вилли пришел почти сразу.       «Серьезно? Ого, даже не ожидал. В таких случаях говорят, что за ним присматривает любящее сердце.»       «Любящее сердце» сейчас придет на Нормандию и отправится разбирать винтовку, поглядывая на свою злобную медузу в банке. Они друг другу подходят — совет им да любовь.       Шепард не знала, что ответить, и решила сменить тему.       «Ты не знаешь, где на Цитадели можно купить живую рыбу? У меня аквариум пустой стоит.»       «Знаю, если хочешь, можем прошвырнуться. Буду на том же месте, где ты меня встретила в прошлый раз.»       Кар подлетал к докам. Инструментрон пискнул еще два раза. Улыбка, появившаяся было после сообщения от первого собеседника, погасла после прочтения второго.       «Я все думал, как он у тебя там здорово спрятался, нервничал и не мог заснуть.»       «Шепард, я хотел бы поговорить.»       Она посмотрела на второго отправителя, уже открывавшего переднюю дверь, и поняла, что не готова к разговору. ***       — Спасибо, что зашла.       — О чем ты хотел говорить?       — О наших шансах в этой миссии. Они невелики, ты же это осознаешь?       — Для меня имеет значение только то, что они не равны нулю.       Гаррус начал метаться по помещению главной батареи. Шепард постаралась, чтобы ее голос прозвучал максимально безразлично. Она помнила, чем в прошлый раз закончилась ее излишняя экспрессивность. Демонстрировать свою уязвимость перед ним и напрашиваться на утешение она не будет.       — Ты в любой момент можешь соскочить.       — Я буду с тобой до конца.       — Спасибо.       Разговор не клеился. Она чувствовала, что Гаррус хотел что-то сказать, но по каким-то причинам он не мог или не хотел озвучить то, что его действительно волновало. Помогать она не собиралась.       — Это все, что ты хотел мне сказать?       — Нет. Есть еще кое-что.       Чтобы продолжать выражать безразличие, контролировать приходилось не только положение тела. С такого расстояния он мог засечь участившийся пульс и дыхание. Время ожидания делалось почти неприличным.       — Гаррус, почему ты так нервничаешь?       — Думаешь, мне пора выпустить пар?       — Смотря, что ты понимаешь под этим словом. Если захочешь убить еще кого-то из бывших друзей — мой ответ «нет».       — Есть и другие способы. Помню, был у нас спор с одной разведчицей в армии.       Его пространный рассказ о девяти раундах спарринга с поразительно гибкой разведчицей был явно не тем, что он планировал рассказать, а она хотела бы услышать. Дальнейшие детали были совсем уж не в его стиле — скабрезные и явно неуместные. Шепард почувствовала отвращение.       — А знаешь, это легко организовать. Как капитан корабля, я несу полную ответственность за состояние своих подчиненных. Восемь раундов мордобоя можно и опустить, а девятый — вполне. В моей каюте.       В этот момент она ненавидела и себя, и его. Ее предложение было ни чем иным, как попыткой свести все к банальному постельному развлечению с последующим забвением. Больше так продолжаться не могло, напряжение между ними было ощутимой, искрящейся тучей, с оглядкой на которую ей приходилось жить.       — Ты действительно думаешь, что это то, зачем я тебя позвал?       — Так удиви меня. Расскажи мне еще о своей службе в СБЦ.       Она встала с ящиков и направилась к выходу. И в тот момент, когда она замахнулась, чтобы со злостью хлопнуть по голограмме блокировки, Гаррус ее действительно удивил.       Он напал сзади, впечатав Шепард грудью в дверь так, что вышиб весь воздух из легких. Руки ее были плотно прижаты к металлической поверхности, пошевелиться было трудно.       Теперь настала ее очередь удивлять. В рукопашной без биотики человеку победить турианца просто невозможно — тот гораздо тяжелее, сильнее и быстрее. После воскрешения у Шепард появилось несколько секретов — в том числе киберусилители конечностей и импланты, позволявщие вести бой на полуавтомате: электроника сама просчитывала наиболее эффективные движения, силу и место удара. Шепард уже не раз испытала и гибкость, и длину рук в Загробной Жизни, и ее случайные спарринг-партнеры были ею так довольны, что остались отдыхать на полу после единственного короткого раунда. У слетевшего с катушек Вакариана просто не было шансов, и он дал ей замечательный повод отыграться.       Вывернуться из захвата ничего не стоило, но пришлось пожалеть о выборе наряда — она собиралась сходить в бар и за рыбками, и на этот раз в изящной одежде. Туфли на каблуке были для нее испытанием на прочность сами по себе, в бою лишая устойчивости, особенно важной с превосходящим по массе противником.       Из серии нанесенных Шепард ударов, грязно нацеленных по глазам, шее и по незажившим ранам, цели достигли только два. Минутами ранее он хвастался, что хорош в рукопашной, и это оказалось правдой. Тем лучше, короткого спарринга было бы недостаточно, чтобы полностью ее удовлетворить.       Ее искренне позабавила традиционная манера боя Гарруса, при которой он использовал только руки. Пришло время показать, что для нее никаких правил не существовало — и тут каблук будет даже преимуществом.       Пружинящий удар ногой мог свалить и элкора, но должного эффекта не возымел. Хитрый засранец скорее всего включил поле массы на броне, увеличив свой вес, поэтому повалить она его не смогла. Похоже, теперь Гаррус тоже не чурался грязных приемов, и она будет это иметь ввиду.       Ничья ее не удовлетворяла, а они были к ней близки. Шепард устраивал только один исход, при котором она хватает Гарруса за гребень и методично бьет лицом в пол — так, чтобы сломать к черту визор, пару раз как будто случайно приложить его о решетку пола больной стороной и увести в глубокий нокаут. При одной мысли об этом кровь вскипела, застилая глаза красной пеленой ярости, и она совершила ошибку.       Она вновь забыла и о своей неустойчивости и еще об одном оружии, которое турианцы хоть редко, но пускали в ход - в определенных ситуациях.       Следущее, что она почувствовала — жесткая решетка пола, больно впивающаяся в спину, и захват, из которого вывернуться шансов не было — шею сжимало кольцо игольчатых зубов, и при малейшей попытке пошевелиться Гаррус угрожающе усиливал давление на горло.       В ее распоряжении остались только правильно подобранные слова. Сейчас она могла успокоить его или…       — Девятый раунд?       Началась игра по его правилам: после короткой возни она почувствовала, как он раздвигает ее ноги коленом, а потом — крайне болезненные механические толчки, не доставлявшие ни капли удовольствия.       То, чего она так ждала, оказалось разочаровывающим опытом, противоположным тому, что она получила в их последнюю встречу на SR-1. Она вправе была его остановить, но не стала — боли она не боялась. Наслаждение не приходило, она и не ждала его, не имея возможности пошевелиться — при любом ее движении Гаррус напоминал, что зубы все еще оставались на ее горле. Оставалась надежда на то, что хоть кто-то из них двоих «выпустит пар» и грозовые тучи уйдут.        Шепард поняла, что ему долго не продержаться — рывки стали быстрее, болью отдавал весь низ живота. Он выдохнул ей в шею и замер, дрожа, и к неприятным ощущениям добавилось почти нестерпимое жжение внизу, от которого на глаза навернулись слезы. Одновременно Гаррус нарушил их негласную договоренность — несмотря на то, что она замерла, как испуганный зверек, он все же сжал челюсти так, что каждый зуб-иголка проткнул кожу, сделав пытку для нее поистине невыносимой.       Она сдалась.        — Гаррус, мне очень больно.       Ее начинало странно мутить, а картинка перед глазами стала покачиваться из стороны в сторону. Последнее, что она помнила — его шокированный взгляд.