Двадцать четыре сезона китайского календаря

1. Сезон Сяосюэ — Малые снега

      С приходом Сяосюэ наступает время есть лепешки из клейкого риса и каштаны. Над Облачными Глубинами плывет их восхитительный запах. И матушка смеётся, что от этого запаха носик А-Чжаня дёргается, как у крольчонка. Гэгэ А-Хуань улыбается во весь рот, демонстрируя отсутствие нижнего зуба, тормошит Чжань-сяо и заявляет, что и сам он белыми одеяниями похож на ушастого собрата. А-Чжань прикрывает лицо рукавом и хмурится: кроликов он не любит. Эти мягкие пушистые комочки слишком уж трусливы. Юэ Ту — мамин любимец — никогда ему не даётся, сразу бежит и прячется. А другие, как нарочно, дразнятся — подпускают близко, но стоит протянуть к ним руку, тоже норовят дать дёру. Вон уши как прижали к макушке! Смешно…       Он не такой.       — Разумеется, не такой, — покладисто соглашается матушка. — Ты очень храбрый, гуайгуай.       Она нежно треплет ему волосы, и А-Чжань жмурится от удовольствия.       После обеда он и гэгэ идут гулять. Перед прогулкой его закутывают, как капустку, и А-Чжань, цепко держась за руку старшего брата, переваливается с боку на бок по засыпанной снегом дорожке и щурится, глядя на заснеженные вершины, на тёмную полосу хвойного леса, на черепичные крыши домов, тонущие в сизой дымке осеннего тумана. Цветы горечавки, что недавно распустились в саду, кажутся россыпью синих яхонтов на кристально чистом снежном покрове.       Вокруг — ни души. Но он-то знает, что мама замерла в дверях, что она рядом. Невесомые неторопливые снежные хлопья лениво парят в воздухе, нехотя опускаясь на землю. А-Чжань высовывает язык и ловит им снежинки. Они пушистые и тёплые. Вкусно! Точь-в-точь сахарные пряди «Драконьей бороды». Мама однажды приготовила им с гэгэ это лакомство, строго-настрого запретив рассказывать дяде.       — Лань Ванцзи! Прекрати!       А, вот и дядя! Легок на помине! Худой, высокий, с узкой бородой и такими же усами. Глаза смотрят ясно и холодно.       Губы А-Чжаня готовы предательски задрожать, но он храбрится, несколько мгновений просто смотрит на Лань Цижэня, а потом кланяется. Дядя строгий, однако он любит и его, и гэгэ. И хочет, чтобы они выросли благовоспитанными.       — Пора! — так же отрывисто продолжает дядя. — Прощайтесь с госпожой Лань. Вы увидитесь через месяц.       Непрошеная слезинка всё же скатывается из уголка века, и А-Чжань украдкой смахивает её, приказывая себе не реветь. Месяц пройдёт быстро.

***

      Бродячий пёс гонится за Вэй Ином по извилистым улицам. Пасть щерится частоколом острых жёлтых зубов, и сердце Вэй Ина замирает в мучительном страхе. Ноги оскальзываются, проваливаются, увязают в слякоти. Но он несётся — вперёд, вперёд, забыв об усталости. Останавливаться нельзя. В красных глазах пса сверкает что-то ужасное. Небо над головой сумрачное, хмурое. Похоже, вот-вот пойдет снег. В животе пусто. Холод пронзает тело. Прохожие смотрят на маленького попрошайку с брезгливостью, тычут пальцами, смеются. Никому и в голову не придёт остановить лохматую тварь. Подумаешь! Одним нищим меньше, кто их считает…       Наперерез ему бросается чья-то тень. Вэй Ин шарахается в сторону, чувствуя, что окончательно выбился из сил. Но тень успевает перехватить его, тотчас становится огромным человеком. Пёс от пинка летит в воздух, ударяется о забор, воет и исчезает в начавшемся снегопаде.       Спасителя почти не видно. Лишь глаза сияют в темноте. Вэй Ин всхлипывает, крепко обхватывает мужчину за шею и плачет навзрыд, услышав негромкое: «А-Ин, наконец-то я нашёл тебя»

2. Сезон Дасюэ — Большие снега

      Сыпет снег, мягкой пеленой покрывает сад. Он повсюду — на стылой земле, на ветвях деревьев, на черепичных крышах. Крыльцо занесено, на нём ни следа. Окна пусты, как глазницы мертвеца. Все двери заперты. В доме никого. Тишина.       Матушки нет, и никогда больше не будет. Она не вернётся. Лань Чжань теперь это знает. Но всё равно раз в месяц приходит сюда.       Снег засыпает его белые одеяния, сковывает, словно погребальным покровом, не пошевелить ни руками, ни ногами. Ветер холодит лицо, убаюкивает своим шёпотом. Мимолетная дрожь пробегает по телу. Угольно-чёрное небо давит на плечи. Больно, хочется свернуться клубочком и рыдать в голос.       Он сжимает кулаки и сдерживается. Недопустимо! На Стене Послушания расписаны все правила ордена Гусу Лань. «Нельзя плакать, сутулиться, показывать слабости…»       Лань Чжань знает их наизусть, с детства научился владеть собой, даже во сне. И поэтому спина напряжённо выпрямлена, а руки привычно сложены на коленях, как и полагается племяннику старейшины ордена Гусу.       Тихие шаги раздаются совсем рядом. Оборачиваться нет нужды. Это дядя и гэгэ. Они пришли, чтобы забрать его.       — А где мамины кролики?       Дядя не отвечает. Задавать глупые вопросы тоже нельзя.

***

      В Пристани Лотоса снега обычно не бывает. А если и выпадет, то ненадолго, припорошит зелёную траву и — стоит солнцу подняться чуть выше — опять растает, оставив после себя лишь воспоминания да золотисто-жёлтые зимоцветы на тонких ветвях.       Но в этом году его много. Вэй Ин первый раз смотрит в молочно-тусклое небо без беспокойства.       Снег красивый. Он падает с неба мягкими хлопьями и напоминает осыпающиеся лепестки белых цветов.       А ещё можно играть в снежки. Цзян Чэн не из тех, кто играет честно: ловит Вэй Ина и, прежде чем тот успевает отвернуться, запихивает холодную снежную горсть за шиворот. Снег холодный, колет кожу острыми ледышками, и всё же Вэй Ин хохочет во всё горло, отталкивает брата в сугроб, бежит, уворачиваясь от комков, летящих в спину.       — А-Сянь, беги сюда!       Это шицзе манит его рукой из-за угла. Яньли кажется не по годам маленькой, однако сейчас в её взгляде сверкают азартные огоньки, это — глаза мятежницы. Вэй Ин хихикает в ладошку. Уж вдвоём-то они наверняка справятся!       Снежный шар, поданный ею, попадает Цзян Чэну в плечо, разлетается облачком белой пыли.       — Эй! Да что это такое? — вопит брат и бросается вдогонку. — Двое против одного…       — Попробуй догони, — Вэй Ин взвизгивает, но постыднейшим образом поскальзывается. Нет, только не это!       Смеющееся девичье личико оказывается прямо над ним, её рука цепляет его за рукав. Яньли улыбается, помогая подняться:       — Встань за мной, А-Сянь*.       Вэй Ин расплывается в ответ. Пожалуй, зима не так уж и плоха.

3. Сезон Дунчжи — Зимнее солнцестояние

      Самая долгая ночь в году закончилась. Туман редеет. Уже можно различить далекий рогатый силуэт сосен на фоне бледного зимнего неба. Сквозь просветы в облаках прорывается первый солнечный луч. Рассвет окрашивает выпавший снег в розовый. И память выпускает когти. Лань Чжань пытается её прогнать. Бесполезно.       У Не Хуайсана и Цзян Чэна с лица сползают краски. Один Вэй Ин сияет лучезарной улыбкой. И от этой улыбки в воздухе разливается что-то запретное, несбыточное, волнующее. Надо бы уйти. Но Лань Чжань медлит, зачем-то кладет руку на рукоять меча. Меч тяжёл и тянет вниз.       — Лань Чжань! Мы тебя не ждали. Хотя кого я обманываю? Я тебя всегда жду, — дразнящий голос Вэй Ина проникает в сознание. Он игриво подмигивает, совершенно не беспокоясь, слушают ли его. Болтает много, кажется, ради удовольствия слушать свой голос. — Ты приедешь к нам в гости? Если да, я покажу тебе удивительное место — озеро лотосов. Ну, что же ты молчишь?! — Он преувеличено глубоко вздыхает. — Какая же ты зануда, Лань Чжань.       — Лань Ванцзи! Вот ты где…       Второй Господин клана Лань стоит неподвижно, глядя прямо перед собой. Спина пристойно выпрямлена, лицо отстранённое, невозмутимое. И лишь пальцы слегка нервно мнут рукав.       — Что с тобой?       — Ты со мною прощался, и снег был похож на цветы… — Лань Чжань неслышно вздыхает и учтиво склоняется в поклоне. Он с детства привык прятать свои истинные чувства за маской отчужденности, и потому никто в Облачных Глубинах не может сказать, о чём он думает на самом деле.       Никто, кроме Лань Сичэня, что замер за его спиной. Так есть ли смысл притворяться?!       — Брат! Снег сегодня напоминает лепестки лотоса. А вправду ли говорят, что цветы со стеблем на вкус будут лучше, чем без него?

***

      Пристань Лотоса снова вся в снегу. Ослепительное безукоризненное великолепие в сочетании с ясным небом — белое на голубом. Изящество и чистота. Как одеяния клана Гусу Лань. Как одеяния…

Ты взял в свои песни сияние белого снега, Для них захватил ты лазурного облака прелесть…

      Вэй Ин не замечает, как неосознанно гладит кончиками пальцев страницы старинной книги. Вдруг срывается с места и мчится во двор. Ему не хватает дыхания. Он на мгновение теряет контроль, в отчаянном прыжке подбрасывает себя в воздух, под самые облака.       И оказывается на крыше. Здесь пахнет холодным льдистым ветром и морозным инеем. Знакомый аромат! Вэй Ин вспоминает, когда его встретил впервые, и тихо фыркает. Затем торопливо, дабы не передумать, выводит на снежном покрове: «Лань Чжань красивый с макушки до пят»       Нет ничего невозможного. Они ещё подружатся. Ведь не может быть, чтоб он и Второй нефрит клана Лань больше никогда не встретились.

4. Сезон Сяохань — Малые холода

      «Прекрасные новости! Вэй Усянь мёртв!»       Мёртв!       Но слез нет. Вместо них в горле застрял тяжёлый ком, пульсирует там, не давая дышать.       — Бейте!       Небо затянуто тяжёлыми серыми тучами. Ветер пронизывает до костей. Под коленями глухо скрипит замёрзшая земля. Удары сыплются беспощадно. И это значит, что нужно стоять ровно. Алое на белом. Кровь на снегу!       — Пятьдесят второе правило ордена Гусу Лань?       — Запрещено заводить дружбу с порочными людьми.       Лань Ванцзи поднимает голову к небу и чувствует, как в душе зарождается жалость к дяде. Нельзя оградить от любви, даже если она приносит страдания.       Облачные глубины купаются в бледном сиянии луны. Холодные звёзды так близко, что протяни руку и поймаешь. В чёрном небе течёт Серебряная река. Упасть бы в неё и плыть, плыть. До самого Вансычэна — города напрасно умерших, куда отправляются души самоубийц. Только там он сможет найти покой. Только там не будет места одиночеству.       Горькая улыбка кривит губы. Вэй Ин мёртв…

5. Сезон Дахань — Большие холода

      Безмолвие окутывает Облачные Глубины. Хотя пушистые хлопья всё ещё медленно падают на землю, покрывая её ослепительно белым ковром, в воздухе пахнет весной. Уже тепло. Там, куда долетел восточный ветер, потрескивают льдом озёра, и тает снежный покров. И всё чаще синие сумерки падают на горные вершины и накрывают их лёгкой вуалью тумана.       Вэй Усянь, поспешно проходит по галерее, но останавливается перед входом в дом, очарованный открывшейся ему красотой. Двери в комнаты распахнуты настежь, и, прислонившись к дверному косяку, он глядит на то, что происходит внутри. Волосы и одежда тотчас белеют от снега, однако он не обращает на это внимания.       Пламя свечи колеблется в такт дыханию и мягко освещает матово-бледное лицо Лань Чжаня. Светлые глаза кажутся в этой игре теней почти бездонными, красиво очерченные губы чуть шевелятся. Его муж весь словно светится изнутри счастьем: он, самый серьёзный человек на свете, кормит кролика и улыбается.       Уютный тёплый комочек, будто бы слепленный из пушистых снежинок*, смешно водит розовым носиком, тычась в морковку. Внезапно он испуганно прядает ушами, отпрыгивает в сторону. Лань Чжань тихонько смеётся.       И в груди что-то болезненно сжимается. Этот смех такой редкий, что так и подмывает завалить кроликами всю цзинши, лишь бы слышать его чаще. Постараться наверстать упущенное.       Но Вэй Усянь встряхивает головой, отгоняя ненужные мысли (Не надо думать об этом, не надо! Ведь всё хорошо! Пора уже забыть о сожалениях) и весело поддразнивает мужа:       — Ханьгуан-цзюнь, а ведь Юэ Ту услышал меня раньше.       Краешки губ Лань Чжаня дёргаются. Он пару мгновений молчит, а потом произносит:       — Вздор! Ты давно стоишь в дверях.       Вэй Усянь усмехается и кивает: так и было. Шагает вперёд, на ходу дёргает пряжку ремня и, утыкаясь в шею Лань Чжаня, жадно вдыхает запах сандала:       — Холодно. Согрей меня.       Тот щёлкает пальцами. В жаровне вспыхивает пламя. Их окутывает тепло.       — Э, не-ет… — тут же тянет Вэй Усянь. — Не так. Не здесь…да. Ну, тогда… Ага, уже лучше. Да! Намного лучше. А теперь двумя руками…       В глазах Лань Чжаня разгораются опасные огоньки. И это, да ещё алеющие мочки выдают возбуждение. Не отрывая взгляда, он чеканит ровным голосом:       — Не в силах даже составить предложение?       Руки же его живут собственной жизнью: комкают одежды, высвобождая Вэй Усяня, беспорядочно запутываются в волосах, смахивают с них полурастаявшие снежинки, стискивают в объятиях.       — Благородный муж может говорить косноязычно, а действовать искусно, — смешливым стоном выдыхает Вэй Усянь и утягивает супруга в поцелуй. Да, это то, что ему сейчас нужно!       Лань Чжань не сопротивляется — только прижимается всем телом и зажмуривается. Их языки сплетаются с восхитительной силой. Поцелуй получается долгим и неистовым. Мгновения теряются в нём, как капли в водяных часах. Но останавливаться нет ни смысла, ни желания…       — Ты горячий. Мне жарко, — лениво бормочет Вэй Усянь. Распластавшись на муже, он тяжело переводит дыхание и прячет усмешку в его вспотевшей шее.       — Помолчи, — губы Лань Чжаня, лёгкие, точно крылья бабочки, касаются виска Вэй Усяня, и он, в кои-то веки, послушно умолкает.       Снегопад усиливается. Облачные Глубины тонут в белой пелене. Но это неважно.       Нет ни одной зимы, которая бы продолжалась вечно, нет ни одной весны, которая бы не пришла.