Двадцать четыре сезона китайского календаря

…уж не знаю почему, мне некоторое время постоянно снилось что-то подобное. Я видел во сне, как мы с тобой ушли на покой, оставив всю суету этого мира, нашли тихое безлюдное местечко в горном лесу и поселились там… *

      — Звучит неплохо…       Тогда он ответил как-то так. Больше разговоров об этом не велось. Но навязчивая идея застряла в голове, и отцепиться от неё было совершенно невозможно. Пустячный сон не переставал тревожить Лань Чжаня. Стоило немного домыслить, и в воображении тут же возникали тёмные переплёты окошек, оклеенные рисовой бумагой, колышущиеся на ветру фонарики над входом, уютное мигание углей в жаровне, тростниковая крыша да побеленная глухая стена, на которой призрачный свет луны рисовал бы густые тени от ветвей и листьев.       Конечно, сложно было сравнивать стоявшую в лесном уединении фанзу с Облачными Глубинами, но нечто общее между ними было — и маленький домишко из сна, и резиденция ордена Гусу Лань удивительным образом дарили Лань Чжаню ощущение покоя.       Хотя они разнились в главном — Вэй Ин, ранее способный перебаламутить всё сущее вокруг одним своим присутствием, в Облачных Глубинах безропотно терпел, понимая, что ответственность за его грешки целиком ляжет на плечи мужа.       Лань Чжань же хотел видеть рядом полностью счастливого человека. Ибо нет ничего лучше, чем быть собой. Вот бы у них был собственный дом, чтобы время от времени сбегать туда от мирских забот. Пусть даже ненадолго…       Поэтому некоторое время он обдумывал план действий, а затем заговорил об этом с братом. И тот признал, что в его словах есть доля истины. К тому же, добавил Лань Сичэнь, слабо улыбнувшись, дядя будет очень рад, потому как, если днём молодой господин Вэй ведёт себя, несомненно, благопристойно, то ночами…       Лань Чжань потеплел ушами и поторопился откланяться. Дом действительно был необходим!       Однако воплотить в жизнь столь заманчивую идею каждый раз что-то мешало — то нашествие кладбищенских призраков на маленькую деревушку вблизи Гуанлина, то распоясавшаяся нечисть в имении Бай, то необходимость обучения молодых адептов ордена.       И всё же к началу осени дом был построен. Самый настоящий. С маленьким столиком, деревянной купелью, поскрипывающим ткацким станком и плетёной бамбуковой корзиной для рыбы, что небрежно покоилась в углу.       Даже пагодное дерево под тяжестью цветущих гроздьев сгибалось к земле точно так же, как в том сне. Желтовато-белые цветы источали сладковатый, чуть терпкий аромат, который мог соперничать только с дурманящей свежестью цветущего лотоса.

***

      Вэй Ин вел себя непонятно: непривычно тихо и безмолвно. Ни тебе радостных возгласов, ни легкомысленного вздора, ни смеха. Он обошёл комнаты, потрогал свежую побелку на стене, посидел на кровати — и всё молча и сосредоточенно.       Лань Чжань ожидал чего угодно, но не этого. Странная, невиданная им прежде сдержанность поразила его, и он в замешательстве свёл брови. Пожалуй, впервые со времени знакомства он видел своего мужа таким присмиревшим. В ногах возникла неприятная слабость. Он открыл было рот, чтобы спросить, но вопрос задать не успел.       Вэй Ин опередил. Он отчаянно вжался в него, словно надеялся врасти, спрятал лицо в изгибе шеи, как-то придушенно забормотал:       — Лань Чжань, это что, дом — твой и мой? Настоящий? И тут можно жить сколько захочешь? Ты это сделал для меня? Гэгэ, у меня самый лучший муж. Я, наверное, должен сказать «спасибо»…       — Наш — твой и мой, — мягко прервал Лань Чжань, ответив лишь на первый вопрос.       — Наш…       Шея Лань Чжаня, в которую уткнулся Вэй Ин, стала подозрительно мокрой. Его муж заплакал. По-детски, неудержимо.       По сердцу будто полоснуло ножом. Лань Чжань видел его плачущим крайне редко. Стараясь не думать о предыдущих событиях, вызвавших слёзы, он незаметно покусал губы и почти невесомо обнял:       — Между нами не должно быть места для «спасибо» и…       — Прости мою несдержанность, Лань Чжань, — руки, мёртвой хваткой удерживающие его за талию, разжались, и тонкие пальцы обхватили запястье. — У меня этого по-настоящему никогда не было. Чувства своего дома. Впрочем…       Вэй Ин натянуто усмехнулся, словно хотел сказать, что всё это ерунда. Получилось неважно, усмешка вышла какой-то вымученной. Глаза у него были красные.       Лань Чжаню давно уже было достаточно взгляда, чтобы понять, что творится в душе мужа, у которого снова закровоточили старые раны. Вэй Ин мог обмануть кого угодно, но не его: после смерти шицзе он потерял право называть Пристань Лотоса своим домом, да и дом-то, в котором он жил, был разрушен, а последнее пристанище на горе Луаньцзан — полностью сожжено.       — Вэй Ин, я здесь, — стараясь, дабы голос звучал ровно, произнёс Лань Чжань, притянул в свои объятия, и тот принял их как должное. Щемящая нежность затопила душу. Они шли к счастью годами, и Лань Чжань не допустит, чтобы мужу было плохо. Никто и никогда больше не причинит ему боли.       Ветер влетал в открытое окно, лениво шелестел старинными свитками. Лучи солнца просочились сквозь кружево ветвей и улеглись на пол дрожащими золотыми пятнами. Густой, напоенный влагой и запахом листвы воздух пьянил не хуже «Улыбки императора».       Они стояли, обнявшись. Лань Чжань покачивал мужа в кольце рук, и тот постепенно успокаивался.       Наконец Вэй Ин благодарно улыбнулся, провёл ладонью по его щеке, слегка оглаживая большим пальцем скулу. У Лань Чжаня перехватило дыхание, всего на миг, но достаточный для того, чтобы любимые губы изогнулись в усмешке: его супруг не был бы самим собой, если бы не приправил происходящее шуткой.       — Ханьгуан-цзюнь, что делать? Мой нефритовый стебель восстает подобно горной вершине, вздымающейся к Серебряной реке, — шкодливо захихикал он, чем вызвал ответную улыбку, тотчас склонил голову на бок и глаза у него сузились. — И, гэгэ! Я ведь просил уже много раз… Предупреждай заблаговременно, раз уж решаешь улыбнуться. Ты так прекрасен, что недолго и погибнуть во цвете лет.       Вэй Ина было не остановить.       — Лань Чжань, а, Лань Чжань, я вот что подумал, — продолжил он поддразнивающим тоном, — в новый дом муж должен внести свою женушку на руках. Что скажешь?       Лань Чжань глубоко вздохнул: резкий переход к ребячеству выводил его из равновесия, самообладание в последнее время давалось ой как тяжело. И в то же время это странным образом успокаивало: ему нравилось слушать болтовню мужа.       Он слегка приподнял брови, собираясь поднять Вэй Ина на руки. Однако тот проворно отпрыгнул и предостерегающе поднял палец:       — Но-но, и не думай, Ханьгуан-цзюнь! В том сне было совсем не так. Вспомни, ты присматривал за домом и готовил еду…       Ну, что за человек, а?!       Вэй Ин оборвал смешок, посмотрел сквозь прищуренные ресницы. В его взгляде промелькнуло смятение.       Впрочем, к чести Лань Чжаня, он угадал мысли мужа и, смиренно принимая правила игры, тихо сказал:       — Я буду снизу.       Вэй Ин послал ему довольную улыбку:       — Хорошо, надо же досмотреть сон до конца. Думаю, очень горячая ванна нам сегодня не нужна…       Серебристый дрожавший огонёк бумажного фонарика походил на полную луну, что сияла в ночи за окном. Вэй Ин стоял на коленях меж его раздвинутых ног. Шелковый водопад чёрных как смоль волос окутывал обнажённое тело. Впалый живот, узкие бёдра, застарелый след ожога под ключицей, белые нити шрамов — муж привычно казался таким юным и уязвимым в своей наготе. И лишь тёмный взор, прожигавший насквозь и заставлявший сердце биться чаще и сильнее, внезапно напомнил, что перед Лань Чжанем всё же никто иной, как бывший Старейшина Илина — создатель зловещей Стигийской Тигриной Печати. В глазах, полных страсти, сейчас читался вызов, который Лань Чжань без колебаний собрался принять.       Вэй Ин облизал рот, и он вновь забыл о контроле, залюбовавшись: раскрасневшиеся, безупречные, похожие на изогнутый лук, губы на фарфоровом лице напоминали лепестки пиона. Вот они шевельнулись, кадык на тонкой шее дёрнулся, с трудом выталкивая слова — муж что-то шептал.       Лань Чжань сморгнул, прислушался, но ничего не разобрал. Шум крови в ушах мешал сосредоточиться. Намотал прядь волос на ладонь, потянул на себя.       — Гэгэ, хороший мой, ты же знаешь, как я люблю тебя? Мой гэгэ, только мой… Хочу тебя поцеловать здесь и вот здесь… Я оставлю на тебе много следов, и ты долго ещё не сможешь появиться на совете ордена. И нам придётся остаться тут надолго.       Подкрепляя торопливый шёпот действиями, Вэй Ин яростно осыпал его поцелуями, от которых кровь бросилась в лицо, а потом вязким жаром устремилась в пах, обожгла до дрожи, до желания вывернуться наизнанку. Тёплые ладони, скользнув вниз, с силой смяли ягодицы, и напряжённое от возбуждения тело само выгнулось навстречу ласке.       — Всегда твой, — несдержанно выдохнул Лань Чжань и хрипло сказал, чеканя каждое слово. — Мы. Останемся. На столько. Сколько. Ты. Хочешь.       — Кажется, это самая длинная фраза, что ты произнёс в постели, гэгэ, — протянул Вэй Ин, озорно хихикнув в ответ на хмурый взгляд, а затем серьёзно прибавил. — Лань Чжань, ты уверен? Я никогда не трогал тебя там раньше, и если не хочешь…       От заботливого тона внутри всё перевернулось вверх дном. Лань Чжань приподнялся, коснулся припухших губ, приказал глухо:       — Продолжай!       Нащупав бутылочку с маслом, вложил в ладонь Вэй Ину, чей нетерпеливый вздох отзывался в нём сотней огненных вихрей:       — Ах, гэгэ, ты такой предусмотрительный…       Вспышка мимолётной боли была ожидаемой. Лань Чжань охнул от лёгкого жжения, но тотчас обвил поясницу мужа ногами, скрестил лодыжки на тонкой талии, направляя в себя, нетерпеливо поёрзал, пытаясь поймать ритм, надавил ладонью на лопатки. В нём словно проснулось нечто огромное огненное, пожиравшее его изнутри и жадно требовавшее удовлетворения. Захотелось глубже, больше, сильнее. Слишком горячо. Не-вы-но-си-мо! Он глухо зарычал, ещё крепче сжал бёдра, впиваясь пальцами в податливое тело, и потерялся в хриплых стонах супруга…

***

      Лань Чжань проснулся рано утром на перекрученных простынях. Вэй Ин крепко спал, разметавшись на кровати, совершенно обнажённый. Мочки ушей стыдливо заалели, он поторопился накинуть на бёдра мужа нежнейший шёлк, однако не удержался и огладил отчётливо проступавший сквозь ткань член. Вэй Ин даже не вздрогнул, его дыхание не изменилось. И Лань Чжань разочаровано потянулся к одежде, что валялась на полу со вчерашнего вечера.       На открытой террасе его вдруг пробрала дрожь: побаливала поясница, к тому же, нижняя рубаха и полотняные штаны не спасали от утренней прохлады. Сегодняшняя ночь отделила лето от осени, и это означало, что наступил Лицю — первый из осенних сезонов. В лучах восходящего солнца горные пики казались синими, туман на дне ущелья превращался в мерцающее золото, а каждая травинка в саду была усыпана серебристым налетом росы. Он уж подумал было, не вернуться ли в дом, но вдохнул полной грудью свежий горный воздух, увидел прозрачную бирюзу неба, солнце, робко выползающее из-за гор. И… остался на месте, облокотившись на перила террасы, чувствуя себя при этом необыкновенно счастливым.       — Так-так, посмотрите-ка, Ханьгуан-цзюнь вышел из дома в нижнем одеянии. Твоего дядю точно хватил бы удар, — Вэй Ин, появившись бесшумно, накинул ему на плечи ханьфу и изобразил удивление. — А ещё ты громко стонал, гэгэ. Как это вообще возможно? Кажется, тебе пора переписать ваши три тысячи правил!       Лань Чжань негромко фыркнул, но ничего не ответил. Правил было уже четыре тысячи, но нужно ли было о них вспоминать.       Вэй Ин за спиной пошевелился, накрыл его ладонь своей и погладил пальцы, против обыкновения, молча.       Захотелось оглянуться, что Лань Чжань и сделал. Муж, закусив губу, стоял и смотрел на кроликов, деловито копошившихся в саду. Но заметив взгляд, отмер и осторожно поинтересовался:       — Гэгэ, сегодня ночью… ответь мне. Ты не лукавил, сказав, что мы можем остаться здесь надолго?       Лань Чжань отрицательно покачал головой и произнёс:       — Хочу до старости вести такую жизнь…       Вэй Ин ненавязчиво потерся всем телом о его пах и договорил, приподняв брови:       — Желанье это с каждым мигом крепнет!       — Бесстыдник! — голос Лань Чжаня едва заметно дрогнул. Не в силах выносить болтовню, он заткнул мужу рот.       Губы Вэй Ина под его губами были мягкими и отзывчивыми.