В поместье Фантомхайв

Сиэль сидел в гостиной и пил чай. Он в последнее время сильно распустил себя: сказалась привычка к красивой жизни, которую он вёл здесь, на отшибе бытия. Сказалась его привязанность к красоте жизни и к тому, что он считал красотой жизни. Он часто поворовывал - так, во всяком случае - казалось ему, - сигары у отца и тайком выкуривал их на лоджии. Ему, конечно, было неприятно так себя ощущать - втихушник, ото всех вдали, он проверял на прочность свою способность стать взрослым хотя бы на какое-то время, но тем не менее это очень привлекало его, и он не мог устоять от искушения и не мог не поддаться ему. А ведь ему надо было тренировать волю, как подлинному аристократу. Умерщвлять, а, точнее, дисциплинировать свою животную природу, чтобы после употреблять свои естественные импульсы для более чем личных целей, что, как известно, и составляет дисциплину в истинном смысле слова. - Весело у нас, - сказал он, глядя на луну и радуясь этой незначительной детали - счастье созерцать простые вещи. - А вот на фронтах второй мировой было не так гладко, и уже было не до луны. Аелисанна-Виктория часто ставила ему в пример то, что он не умел удивлять. Но, как он считал, гораздо правильнее было бы не постоянно удивлять свою пассию (что порой идёт вразрез с реальной нуждой близкого человека), а, скорее - умение радоваться повседневности в их небольшом, но таком замечательном мирке на краю вселенной, где не было места ничему из того, что могло бы поколебать тихое созерцание красоты бытия. Во всяком случае, Сиэль отмечал, что, когда он начинал "удивлять", как это было обычно принято в высшем свете, то начинал фонтанировать идеями, устраняющими чувство благополучия подруги, и с этим надо было быть очень осторожным. Он часто вспоминал мудрый афоризм Оскара Уайльда: "...м не дано узнать торжество побед, но зато они избавлены от горечи поражений. Они живут так, как следовало бы жить всем нам, — без всяких треволнений, безмятежно, ко всему равнодушные. Они никого не губят и сами не гибнут от вражеской руки". Нет, конечно, искусство удивлять заключалось совсем в другом, нежели в простом смущении мирной бытовой идиллии жителей поместья Фантомхайв. Скорее, в уморительном комическом даровании, которым неплохо владел Сиэль и которое выпускал на свободу, когда подворачивалась подходящая возможность. Но вообще он был обыкновенно серьёзным, когда же доводился случай немного пошалить - он отличался особой живостью. Корчил рожи зеркалу, танцевал вокруг барного шеста на первом этаже особняка, забыв про то, что он - знатный потомок аристократического семейства и просто наслаждался мгновеньями земного счастья. Ведь было время, когда он, обнимая свою любимую собаку, размышлял о быстротечности времени напротив чересчур большой и полной луны, и эти размышления прибавляли скорее к "скорби", чем к "знанию". Сиэль - радостный человек. В какой-то момент он понял, что "всё зависит от отношения". Проезжая мимо вывески с помпезным названием "Вечность", он всегда представлял себе эту вывеску старой, покоцаной и повисшей на одном гвозде, его дико веселило и забавляло название - дескать, "Вечность", но время - всепоглощающее время - показало, что далеко не всё, если не всё вообще - вечно под луной. А совсем недавно он наткнулся на другую вывеску: опалённая пожаром надпись гласила: "...я книга". "Хорошая", наверное, имелась в виду", - подумал Сиэль. - Или "Моя". Или, если уж думать совсем плохо - "хреновая" или чего похуже. - "...Я - книга, которую ещё предстоит прочитать". Просто надо поменьше зависать на x-ендовых тупых фильмах! - весело сказала Элизабет. В последнее время она почти не выходила из своей комнаты и только и делала, что погружала свой дух во мрак своего внутреннего мира. Ей снились дома и кладбища нагорья рядом с поместьем, где она провела своё раннее детство, и другие прекрасные вещи, о которых она мечтала и которые видела, когда во снах к ней приходили странные духи с далёких гор - или из близлежащих селений, в которых древние старухи рассказывали грустные и страшные сказки своим первенцам: Элизабет знала много таких сказок, она записывала их, и, приправленные ореолом таинственности, они становились ещё более занимательными для малышни, которая и рада была верить в кладбищенских духов и привидений. Многие после её рассказов бегали на старое кладбище, некоторые даже оставались там ночевать в попытках увидеть как-нибудь ночью какого-нибудь восставшего из могилы мертвеца или одного из бесчисленных страшилищ, украшающих собой многотомные собрания сочинений и латинских штудий в библиотеке Фантомхайв. Всё это было тем прекраснее, чем интересней и живей была рассказчица, а Элизабет такой была: живость её ума, необычайное богатство её умственных способностей, лёгкость, с которой она понимала и схватывала наиболее трудные предметы - даже из областей наиболее трудной механики небесной юриспруденции - всё это притягивало к ней не только молодых людей, но и степенных профессоров, которые не прочь были поспорить с юной особой необычайных умственных дарований. Впрочем, в одного из таких Элизабет пришлось влюбиться. Ведь известно, что некоторых мужчин выделяет ум, и, отточив его до высшей степени совершенства, можно произвести на ближнего достаточное впечатление: возбудив чувства возлюбленной, чувства которой согревают нейтральную логику юного интеллектуала, можно порадоваться тем возвышенным восторгам, которые дарит необычайно притягательный процесс совместного изучения общеинтересных предметов: нравится разговаривать и вместе рассуждать, наблюдать за мыслями, идеями и выводами обладателя такого ума. Они оба получают эмоциональное и интеллектуальное удовлетворение от общения друг с другом. Как правило, интеллектуально-духовный потенциала повышается, формировании любых деловых и бытовых взаимоотношений высокоэффективен, а обоюдное увлечение духовно-эстетической стороной жизнедеятельности еще более этому способствует.