В поместье Фантомхайв

В этом мире двадцать первого века было многое из того, о чём, как ей казалось, она не могла знать. Люди, проходящие мимо, думали, что встретились со странным ребёнком-реконструктором из прошлых эпох. Девочка была на вид очень необычной: она была одета в странные вещи, которые на первый взгляд казались другим людям чем-то очень далёким от эпохи, в которой она жила в настоящий момент. Люди, проходящие мимо, долго смотрели ей вслед и считали, что девочка родилась у каких-то необычных родителей. Те, кто проходил рядом, удивлялся, каким странным было её платье позапрошлого века - пышное по меркам века девятнадцатого, но скромное по отношению к эпохе мадам де Помпадур: казалось, что это платье, сшитое неизвестным и очень талантливым мастером, не принадлежало никакому веку - странного покроя, с красивыми кантом-рисунком в виде золотых и серебряных птиц. - Какая необычная девочка, - перешёптывались мамашки, когда видели, как юная особа бродила по улицам города и казалась пришельцем из иных миров. - Ей самое время родиться в девятнадцатом веке, - протянула одна старушка, предки которой выходили из Луизианы. - Куда только смотрят её родители, - нахмурилась пожилая особа, которая день-деньской глазела из окна на проезжающие автомобили и вспоминала молодость, которую она без зазрения совести променяла на танцы и похождения. - Если бы я была на её месте, я была бы самым счастливым человеком на земле, - отозвалась одна леди в большой широкополой шляпе с плюмажем, всегда мечтавшая посвятить ролевым играм всю свою оставшуюся жизнь: загубленная молодость была полна всевозможных ништяков, но только не благоговением перед древностью и её памятниками: и вот только теперь она начинала осознавать, как, на самом деле, прекрасно ушедшее и канувшее во мрак. Так, во всяком случае, казалось всем жителям города: девочка необычная, откуда родом - неизвестно, куда идёт - тоже непонятно. Кто её приёмные родители, если они вообще есть, ведь трудно было на самом деле представить, чтобы современные молодые продвинутые родители могли допустить, чтобы на девочку обращали внимание все, кому не лень, без угрозы для её безопасности: старомодные платья всегда вызывали изумление у особой категории людей, которая представляла скрытую или косвенную угрозу для благополучия юных дам. Так Аелисанна-Виктория бродила по городу одна, вызывая нарекания и восторженные отзывы одновременно, ей умилялись пожилые, её любили молодые - видя в ней символ искусства и культуры своего века, хотя и явившийся удивлённому человечеству в таких вот необычных формах. Кто теперь скажет, что ходить ночью по пляжу в роскошных корсетах и викторианских платьях - неправильно? Кто теперь бросит упрёк современной молодёжи в том, что она пренебрегает уроками живой истории, которая, как известно, ничему не учит, а только хранит любые примеры?.. Аелисанна-Виктория была ярким, живым представителем молодости, которая любит моду вне зависимости от того, к какой эпохе принадлежал фасон её платья и какую идею она транслировала с высоких подиумов тротуара. Так бы и удивляла бы Аелисанна-Виктория всех своими странностями, если бы однажды её не обнаружили чопорные члены Попечительского Совета, которые рады были любой находке - являлась ли она в виде младенца-подкидыша, подброшенного на крыльцо интерната молодой особой с тёмным прошлым, или ребёнка-переростка, распугивающего всех своим девиантным поведением всех вокруг и ведущего себя вызывающе, а поэтому многим не нравящемуся. Вскоре эту девочку, почти против её воли, взяли под опеку в дом для таких же бедолаг, как и она сама - детей без родителей, без прошлого, с неизвестным будущим, но в котором воспитывали и преподавали люди высокой нравственности и твёрдых жизненных принципов, поступиться которыми никто и не мыслил, разве что когда дело доходило до отпуска, где воспитатели расслаблялись и позволяли себе лишнего. Но рабочее - святое - место пусто не бывало, и вскоре интернат для бездомных детей снова полнился строгими голосами воспитателей, которые окриками и угрозами, а некоторые - терпением, ласками и увещеваниями, приучали молодое поколение к соблюдению социальных норм. Аелисанна-Виктория с радостью занималась в кружках. Особенно ей нравилось фехтование, в котором она, несмотря на пол и возраст, добилась больших успехов: так, наверное, юная Мария Ленорман поражала воспитательниц-монахинь в своей первой обители колоссальными способностями в высших областях математики: только сильный мужской ум мог соперничать с последней там, где её наставницы пасовали. Танцы ей нравились больше исторические - те, на которых она органично смотрелась в своих любимых старинных платьях, в которых доброжелательные и в какой-то степени даже прогрессивные, несмотря на строгость нравов, преподаватели интерната разрешали ей появляться там, где в основном все были одеты так, как если бы собирались на сельскую дискотеку. Мало кому нравились сложные, отточенные движения средневековых паван, и какое-то время после того, как старинные танцы с лёгкой руки поразившей всех профессоров своим мастерством в этой области Алиесанны-Виктории были введены в каждодневную практику этого заведения, вскоре её прирождённый тонкий вкус на элегантные, пусть и даже невыразимо старомодные вещи сделал своё дело, и она стала законодателем мод в этом месте - там, где проживали даже дети богатых родителей. Сливок общества, отчего-то сплавивших своих отпрысков - и современных бастардов - туда, где они не будут мешать вихрю их великосветской жизни. Плаванье девочка освоила ещё легче, и иногда ей казалось, что она плавала с самого рождения, или вынесла из прошлой жизни это потрясающее умение, и вот теперь демонстрировала его всем, кто приходил поглядеть на то, как странная девочка ловко раскачивается на трамплине перед тем, как, почти не создавая брызг, нырнуть в воду. Этот интернат славился ещё и тем, что многие, кто попадал сюда, в будущем делал очень неплохую карьеру на государственном поприще: жёсткие рамки принуждения и строгие нормы дисциплинарных взысканий делали это место самым настоящим гнездом для будущих работников высшего руководящего состава страны. Познав бедность, нужду и лишения в раннем возрасте, дети приучались ценить аскетизм и желать его. Было в этом интернате что-то от Ловуда из "Джейн Эйр", в котором девочки чувствовали себя на грани голодного обморока, но суровые правила в котором обеспечивали некоторым избранным, вытерпевшим комнату пыток с гордо поднятой головой, будущее, полное приключений - и хорошего мужа в конце оных. В приюте воспитывали старыми, древними как мир методами: кнутом и пряником, причём кнут использовался гораздо чаще, чем пряник, но и в последних тоже недостатка не было: дети любили творчество, рукоделие, и наибольшее удовлетворение приносили им плоды своего труда. Развивающие конкурсы, строгие отборы "королевы Парижа", праздники пастухов и пастушек, тесты на выживание и разнообразная деятельность, выходящая порой за рамки врождённых возможностей позволял девочкам и мальчикам развивать скрытый потенциал и совершенствоваться во многих областях. К выбору кружков подходили не очень строго: главное, чтобы ребёнок был занят. Правда, воспитатели не всегда интересовались их внутренним миром, поэтому демоны и бесенята, скрытые в потаённых уголках душ молодых подопечных оставались тайной за семью печатями для молодых умов, пришедших преподавать в приют правила хорошего тона. Это дало свои плоды, и вскоре Аелисанна-Виктория осовременилась, забыла про старые наряды (она прятала их в шкафу и изредка доставала, чтобы со вздохом вспомнить о потерянном рае своего детства, в который почти не мечтала вернуться. Почти...) и стала щеголять в красивой форме на всех возможных мероприятиях. Долгое время девочка никак не хотела, чтобы её забирали из приюта те, кто нуждался в детях. Она часто пряталась в своей комнате и никого не хотела видеть, когда предполагаемые родители приходили, чтобы выбрать среди сотен кандидаток понравившегося ребёнка. Некоторое время она демонстрировала большую самостоятельность, чтобы убедить своих наставниц в том, что она вполне способна решить свои проблемы сама после восемнадцати лет, и какое-то время даже дружила с одной воспитательницей, которая догадывалась, что у необычной девочки было необычное прошлое. Разумеется - и за этой фигурой умолчания скрывалась невыразимая бесконечность души - Аелисанна-Виктория этого не говорила вслух, но по её внешнему виду можно было сказать многое. Свои примерным поведением и некоторыми делами на благо приюта она заслужила авторитет, место старшей няни и, в целом, не утруждала себя частностями - необходимостью выходить из приюта раньше времени для того, чтобы, по мнению, сложившемуся у всех остальных, она могла быть свободной как ветер после своих восемнадцати. Тем не менее девочка только и делала, что пыталась разузнать способ, с помощью которого она могла бы попасть в прошлое. Ей казалось невыносимой мысль о том, что она никогда больше не окажется в своём любимом поместье Милфордов. И тем более странной ей казалась мысль о перемещении во времени: в своё время она видела многие чудеса, но машину времени ещё не изобрели, и тема путешествий в будущее или в прошлое казалось её современникам чем-то выходящим из ряда вон. Перечитав огромное количество книг - утопий, антиутопий и футуристических зарисовок, Аелисанна-Виктория всё же с очень большим трудом представляла себе процесс возвращения в любимое поместье. Фильмов и книг в библиотеке было предостаточно, и она уже могла считать себя признанным специалистом в этой области. Девочка часто бродила вокруг колодца, из которого попала в этот мир, любила ходить по рассветному лугу и встречать восходящее солнце там, куда отчаянная местная детвора ходить не любила - боялась каких-то суеверных старых преданий, связанных с этим местом. Иногда ей казалось, что на этой лужайке играют маленькие эльфы - она видела их своим тонким зрением, и использовала силы природы для того, чтобы создать вокруг полюбившегося насеста нечто вроде рассеивающей упругой оболочки: так оно и вышло, что в какой-то момент сюда перестали захаживать люди, и она привыкла коротать здесь время в одиночестве. Аелисанне-Виктории это нравилось. Занятия на лоне природы утончили её ум и развили природные естественные способности до такой степени, что она уже больше не нуждалась в наставниках, зачастую перерастая их, и одиночество не являлось для неё тяжким бременем. Здесь вовсю благоухали цветы и маки, розовые кусты и жасмин, резвились пчёлы, по огромной стене, увитой диким плющом, ползали слепни, в ямах роились кроты - их тихое жужжание она слышала своим тонким слухом. Всё напоминало ей о прошлом, и все эти годы её мучила жуткая ностальгия. Она воображала здесь себя снова той - в тайне ото всех - какой была когда-то, и, несмотря на то, что ей было мучительно больно возвращаться в унылую реальность, чтобы играть роль простой няни, всё же в глубине души у неё теплилась надежда, что когда-то она, как и герои её любимого романа "Всегда возвращаясь домой" Урсулы ле Гуин, вернётся в почти утраченное, родное поместье. Так оно и случилось одним прелестным ранним утром, когда она, наткнувшись в библиотеке на очень оригинальный труд современного мыслителя, проинтерпретировавшим почти неизвестным науке способом сказку про Алису в Стране Чудес, которую она успела полюбить, поняла, что ключ к способу возвращения в прошлое найден. И тогда она решилась. Подобрав складки пышной юбки, девочка осторожно подняла ногу и поставила её на каменную окружность колодца. Холодные камни были покрыты бисеринками подземной влаги, в глубине колодца посверкивал отразившее собой небо кусочек водного зеркала, вглубь нырял канат с прицепленным деревянным ведром. Вздохнув и представив, что она наконец-то обретёт долгожданный покой, девочка осторожно спустилась по канату в колодец. Прыгать было глупо - она не знала, насколько точен и серьёзен был её метод изменения реальности, благодаря которому она могла, как и Алиса Тима Бёртона, безопасно прыгнуть в неведомое. Поэтому она решила не рисковать, а осторожно модифицировать метод, предложенный таинственным учёным. И оказалась права в своих расчетах. Вскоре после того, как кружок дневного света остался глубоко вверху, она обнаружила себя в колодце собственного дома, из которого вылезла на закате дня. Она была исполнена восторгом, благоговением перед жизнью и радостью существа, который обрёл долгожданный покой после всех трудов и мытарств, выпавших на долю известного учёного, который был слишком любопытен, а, следовательно, был и великим первооткрывателем вроде человека, который умер, испытав на себе неизвестное лекарство, но открывшего для человечества сыворотку от новой, таинственной хвори. Поместье Милфордов сияло, как ёлочная игрушка, слышны были крики грузчиков, подвозивших провиант на кухню и стук колёс экипажей с важными гостями, которые не замедлили явиться на очередную вечеринку, которые очень любили устраивать здесь по поводу и без. Аелисанна-Виктория была дома.