Часть 2: Драка
17 октября 2022 г., 21:58
Только не плачь. Нельзя плакать. Даже здесь, в одиночестве, нельзя плакать. Как и там нельзя было плакать. Плакать нельзя вообще, иначе тебя сожрут, проходу не дадут, будут смеяться и издеваться. Ну же, давай, соберись. Ты выше этого, ты сильнее, ты умнее их всех. Ты другой.
Рик опёрся спиной о ледяную бетонную стену и запрокинул голову, стараясь выдыхать медленно и размеренно, чтобы удержать собирающиеся в уголках глаз слёзы. Освобождёнными руками он растирал бёдра, чтобы хоть как-то согреться в крошечной тесной камере буквально два на два фута, без какой-либо мебели и в полной темноте. Держись, держись.
Именно это сказали ему, когда забирали из казавшегося тогда родным дома в Пенсильвании: «Только держись, не плачь. Нонна умерла, ты поедешь с нами».
И Рик удержался и не заплакал. В основном потому, что в пять лет он ещё слабо понимал, что значит «умерла», но уже знал, что взрослых надо слушаться. Какие-то взрослые люди в серой форме посадили его сначала в чёрную машину, потом в душный автобус, потом в ещё один автобус, а потом он каким-то образом оказался в групповом доме где-то под Питтсбургом.
Уже там он узнал слова «отказник», «сирота», «приёмный» и «неродная бабушка». До этого у него всегда была просто нонна, он даже не знал, кто такая «бабушка». Только через несколько лет он понял, что нонна — это не имя. Получается, он даже не знал, как её звали.
Саму нонну он помнил не очень хорошо: только иногда в памяти всплывали обрывки слов с её мягким акцентом, распевные мелодичные песни на итальянском и крики других детей, его sorelle и fratelli, из большой комнаты. Рик почти никогда не играл с ними. Ему нравилось сидеть на кухне с нонной и хвастаться ей тем, как быстро он читает стишки из потрёпанного сборника с чёрно-белой фотографией какого-то усатого поэта на обложке. Нонна гладила его по голове измазанной в муке широкой ладонью и говорила ему, что он у неё самый умный. Рик улыбался и продолжал читать, серый сыто кот урчал у него на коленях, радио тихо играло в углу, дети спорили в гостиной. Что-то пахнущее чесноком шкворчало на сковороде, газонокосилка гудела за окном, и нонна иногда заканчивала строки вместе с Риком, посмеиваясь себе под нос. Всё было хорошо.
Оглядываясь назад, Рик понимал, что нонна едва ли подошла бы под критерии приёмной семьи сейчас. Дом у неё был маленький и заставленный вещами, которые она приносила с ближайшей помойки и никогда больше не трогала. Ни у кого из детей не было своей комнаты, все спали на матрасах вместе. Пол был перманентно липкий, а по углам валялось застывшее собачье и кошачье дерьмо. На заднем дворе в теплице росли растения, которые нельзя было трогать ни в коем случае, потому что это был заработок на грядущую осень и зиму. Ещё нонна пила слишком много вина даже по меркам итальянской бабушки, давала его детям, когда они долго не засыпали, курила во всех комнатах и ругалась с соседями из-за постоянного ночного плача детей и воя собак в её доме. Словом, это был сущий дурдом. Рик бы всё на свете отдал, чтобы снова оказаться в этом дурдоме и есть руками крошечные тортеллини за столом вместе со всеми ребятами.
Иногда ему казалось, что его психика просто додумывала детали про нонну и её дом, настолько всё это казалось далёким и ненастоящим теперь. После того, как его увезли оттуда, реальностью стал холодный групповой дом и странные приёмные семьи, сменявшиеся со скоростью света.
С первой семьёй он прожил год. Они отвезли его в Техас, поселили в отдельную комнату, смешно тянули гласные и поили его персиковым лимонадом. Всё было нормально, но потом их собственный ребёнок заболел лейкемией, и Рик буквально за неделю сообразил, что он человек второго сорта. На него у них не осталось ни сил, ни времени, ни денег. Иногда он думал, что бы они сделали, если бы лейкемией заболел он. Наверное, тоже сдали бы обратно в детдом, оставив себе здорового родного ребёнка.
Со второй семьей срок сократился до полугода. Приёмный папашка пытался сделать из него футболиста, а Рику намного больше нравились школьные уроки арифметики и чтения. Расстались спокойно, без скандалов: Рик даже обрадовался, что его больше не будут возить на дурацкие тренировки.
Затем три месяца: та семья, жившая в маленьком доме в самом плохом районе города, быстро поняла, что пособия на Рика не покрывают даже затраты на его пропитание; потом два месяца, один, а потом и вовсе пара недель. После пятой приёмной семьи Рик перестал считать и перестал пытаться впечатлить «возможных родителей» и «новых родителей». Он уже знал, что этим улыбчивым добродетелям доверять нельзя, ведь кончится всё тем, что его опять вернут в групповой дом под любым надуманным предлогом.
К тому же, к тому моменту ему было уже почти восемь. Всем в групповом доме было известно, что чем старше становишься, тем меньше шансов на усыновление. Приёмные семьи любили брать мелких, со смазливыми мордашками и наивным взглядом, которых ещё можно было убедить, что они едут к своей новой — с большой буквы и с придыханием — Семье. Рик и остальные ребята постарше уже видели всех взрослых насквозь, почти не разговаривали с «гостями» и насмехались по углам над очередной белой парочкой с мешком дурацких подарков.
Лучше бы они привозили им наличку. В групповом доме в ходу были деньги, сигареты, дешёвое пиво и ворованные плееры. Впрочем, Рик понимал, что из-за этого могут быть проблемы с воспитателями, поэтому почти никогда не участвовал во внутренней торговле и разборках. Так было проще жить в групповом доме, в котором он уже пообвыкся к подростковому возрасту. Ему надо было просто ходить в столовую, делать уроки, спать, а в свободное время можно было читать, витать в облаках и строить свои планы. И никакие «мама и папа» не задавали дурацких вопросов про то, как у него дела в школе.
Он всегда был выше всей детдомовской движухи, сторонился всех групп и вступал в конфликт только тогда, когда нападали на него — что бывало редко, потому что он никому не переходил дорогу и не пытался добыть всякую хрень. А ещё он всегда держался, не плакал и не боялся дать сдачи, из-за чего оказывался плохой мишенью для травли.
Он всегда знал, что он не такой, как все. Ему казалось, что он старше остальных ребят лет на десять. Он был взрослее, умнее и упрямее большинства. Это подтверждалось оценками, записями в личном деле, результатами тестов, отзывами учителей. Рик знал, что к концу выпускного класса он докажет всем, что он — лучший. Просто сейчас надо немного помучаться и пострадать, а потом ему обязательно воздастся за все его старания.
У него под подушкой лежал список колледжей на восточном побережье, которые дают полную стипендию, а рядом были подписаны баллы, которые ему нужно было набрать на экзамене. Рик был уверен, что преодолеет нужный порог: он тренировался по старым вариантам из библиотеки каждый день и уже уверенно решал половину заданий. А уж мотивационное письмо он напишет такое, что вся приёмная комиссия будет рыдать и отмечать всевозможные галочки о стипендиях в своих бумагах.
Ему нравилось думать, что ему помогала его хорошая генетика. Наверное, у него были очень умные и классные родители. Какие-нибудь доктора наук, трагически погибшие в автокатастрофе, или сотрудники Секретной службы, покинувшие страну ради собственной безопасности.
Просто случилось что-то плохое, всей его семье не повезло. Год за годом он убеждался, что всё происходящее — грёбаная Лотерея. Кому-то везёт, кому-то — нет, и судьбе похер, хороший ты человек или плохой. Иногда ничто не может спасти от злого рока.
То, что при его рождении разыгралась какая-то трагедия, было очевидно. В его личном деле не было ни слова ни о матери, ни об отце. Такого почти никогда не бывает, а это значит, что родители были либо неизвестны, либо стряслось что-то из ряда вон выходящее, и их имена просто забыли вписать. Рик пытался спрашивать о своих родителях у воспитателей и администрации интерната, но они все мотали головой и отказывались разговаривать. Рик считал, что для этого должна была быть веская причина.
Да даже если и нет. Даже если его родители совершенно обычные люди, даже если он никогда их не найдёт, даже если их нет в живых — это всё неважно. Важно то, что он удержится, выберется, справится, разберётся, объяснит всё и поедет обратно в групповой дом в ближайшие дни, а уже через год его ждёт хороший колледж на берегу Атлантического океана. Иначе и быть не может.
А Ванесса Халбрайт и её придурочный сынок, сам свалившийся с лестницы, пойдут нахуй и ещё ответят за клевету в суде. Рик не виноват, он не нанимался сиделкой в психиатрическое отделение и не должен был следить за больным ребёнком. Технически, он тогда сам был ребёнком и находился под присмотром Халбрайт. Эта коза наверняка дала кому-то взятку, чтобы его упекли сюда.
Рику даже жарко стало от тупой, горькой обиды и бессильной злости. Сейчас, в этом месте и в этом состоянии, ничего сделать пока нельзя, сколько бы энергии у тебя ни было. Он ударил кулаком о стену, зашипел от боли, резко запрокинул голову и ударился ещё и затылком. Так, только не плакать. Спокойно, не дури. Ещё не хватало самому себя покалечить.
Он подтянул ноги к груди, пытаясь представить, что он не в кошмарной тёмной камере размером с биотуалет, а в своём собственном доме. У себя в комнате на одного в студенческом общежитии. Уже завтра он натянет толстовку с эмблемой университета, позавтракает в кафе, встретит одногруппницу, которая через несколько лет станет его женой, и пойдёт на занятие по какому-нибудь сложному и интересному предмету.
— Ну не реви только, — шепнул он себе под нос, растирая глаза так, что, наверное, выпадали и без того редкие ресницы. — Соберись, блять.
Он не знал, сколько времени прошло. Солнце, наверное, уже зашло, потому что сидеть на полу становилось всё холоднее и холоднее, но дышать было по-прежнему тяжело, настолько душно было в камере. Рик обхватил себя руками, закрыл глаза и начал чуть раскачиваться. Он представлял попеременно то дом в Пенсильвании, то свою кровать у стены в групповом доме, то прекрасное будущее. Всё будет хорошо, надо только пережить эту ночь. У тебя есть ты сам, Грин. Ты молодец, ты справишься.
***
Дверь, почему-то открывавшаяся вовнутрь, ударила по голове; свет из коридора ослепил. Рик не сразу сообразил, что происходит, где он находится и что за полузнакомая женщина высится над ним. — Давай, проснись и пой, — буркнула она, коснувшись его бедра ногой в тяжелом чёрном ботинке. Имитация пинка, но Рик всё равно зажмурился. Только сейчас он понял, что его ноги, должно быть, усыпаны синяками после вчерашнего. Он вскочил быстро, отряхнулся и даже попытался убрать из уголков глаз скопившуюся за ночь слизь. — Шустрее, ну, пошли, — Джинджер дотронулась до своей резиновой дубинки, но не вытащила её. — Да, мэм, — Рик вытянулся стрункой, всё ещё пытаясь уложить в голове, что это не кошмарный сон. Время пробовать ещё раз. — Могу я сегодня поговорить с Мистером Хейтом ещё раз, пожалуйста? Я убеждён, что вчера действительно возникло серьёзное недопонимание. Джинджер скосила на него глаза и всё же вытащила дубинку, подтолкнув его под рёбра кончиком: — Хейт занят, ему не до тебя. Иди, вперёд и направо. — Мэм… Миссис Джинджер, я… — Рик впервые в жизни не мог найти слова, которые бы точно сработали. Раньше они всегда находились, он умел вести переговоры со взрослыми. — Иди, блять, пока я тебя обратно не закинула! Самый умный, что ли?! Рик прикусил язык, чтобы не ответить случайно, что он-то уж точно поумнее её, работающей в этой богом забытой колонии за какую-нибудь смешную зарплату. Ладно, надо будет выловить кого-то поадекватнее, чтобы объяснить ситуацию. А пока можно осмотреться. Белые стены колонии действительно были белоснежные, как будто и не жили здесь подростки. Плиточный пол был словно вылизанный, блестящий. Справа и слева по коридору были рассыпаны уродливые пластиковые двери с зарешёченными стёклами, ни на одной из которых не было написано, куда они ведут. Джинджер остановилась у одной из них, не выпуская Рика из поля зрения ни на секунду. — На, — она всунула ему в руки пластиковую карточку с его именем и детским фото, серую форму, которую он так и не забрал вчера из кабинета Хейта, и стопку белого белья, воняющего хлоркой. — Если поторопишься, успеешь ещё в душ перед завтраком. И не забудь правильно заправить постель. Иди, сейчас направо, камера сто четырнадцать. Живо. — Да, мэм, — только и кивнул Рик, проходя вперёд. Джинджер сначала открыла, а потом захлопнула за ним двухстворчатую дверь. Позади заскрипел замок. Рик не ожидал, что за поворотом на него сразу обрушится весь гам жилого коридора: кто-то рассказывал в своей камере матершинную историю, кто-то безудержно ржал, а из самого конца длинной белой кишки раздавался шум воды и скрип сланцев. Пахло едким подростковым потом, плесенью и водой из унитаза. А ещё тут были люди. Парни, в основном старше его, с мокрыми волосами, в стрёмной серой униформе, как будто сшитой из бумаги, с карточками на шеях и с дурацкими усмешками на лицах. Рик был уверен, что ему не показалось: на него смотрели, бессовестно разглядывали сверху донизу, изгибали брови и поднимали уголки рта. Он выпрямил спину, железно зафиксировав её, поднял подбородок выше и сжал в руках бельё и одежду на случай, если их попытаются выдрать у него из рук. Не смотрел ни на кого, шёл к камере номер сто четырнадцать. Это действительно была камера, как в чёртовом кино. Две двухъярусные кровати — шконки, блять, — две прикроватные тумбочки, вонючий металлический унитаз в углу и крошечная раковина. Одна кровать явно была сломана, на верхнем ярусе была натянута красно-белая лента. Внизу лежал с комиксом в руках долговязый чернокожий парень с сальными дредами и уставшим взглядом. На губе у него цвёл ярко-розовый герпес, а на руках заживали косые широкие полосы шрамов. Парень осмотрел его сверху донизу, как и все ребята в коридоре, и цокнул языком, как будто сделав для себя какой-то вывод. — Привет, — сказал Рик максимально нейтрально, пытаясь не выдать напряжение в голосе. В таких местах сразу надо обозначать, что, с одной стороны, с тобой шутки плохи, а с другой — что ты не конкурент. — Угу, — ответил тот. — Твоя наверху, — он указал на спальное место на втором ярусе напротив. Там был только пожелтевший матрас. На нижнем ярусе никого не было, но тут явно кто-то жил: кто-то, у кого на прикроватном столике был красивый кожаный ежедневник, перьевая ручка, мини-фотоальбом и даже фотка в рамке. Рик не успел даже рассмотреть, кто там на фотографии, как его прошила тупая зависть: этот — точно не сирота. На фото семья, оба родителя, несколько детей, и все улыбаются. Он и забыл, что в мире существуют те, у кого есть родители. Они даже наверняка ждут, когда он выйдет из тюрьмы. — О, новенький, так тебя подселили ко мне и Ли? — раздался громкий звонкий голос позади. В камеру вошёл парень в одном лишь полотенце вокруг бёдер. — Чё, отличился уже? Рика он взбесил сразу: наглый, самоуверенный, обманчиво улыбчивый. Слишком ненастоящий, смазливый для этого места, как будто сошедший с обложки какого-то журнала. Зубы явно такие не от природы, а из-за брекетов и отбеливания, а зачёсанные назад тёмные волосы такие густые из-за домашнего питания и каких-нибудь витаминов. И кожа смуглая не из-за мексиканских корней, а из-за загара на шезлонге в пятизвездочном отеле. Наверняка сын какого-то богатенького буратино, разбивший тачку и угробивший пару пешеходов. Отсидит три месяца и выйдет. Да даже если бы он не был домашним неженкой — детей с такими ангельскими личиками всё равно усыновляют первыми. А такие неприглядные крысята, как Грин, мотаются по приёмным семьям вплоть до выпуска. — Не твоё дело, — буркнул Рик, закидывая свою одежду на верхнюю полку. — Просто интересно, как можно было в первый же день в карцер угодить, — пожал плечами смазливый, совершенно без стеснения скидывая с бёдер полотенце и принимаясь одеваться. Сука, да так не бывает, он явно жрёт стероиды, иначе такой рельеф не объяснить. Придурок. — Надо же быть таким долбоебом. — Да пошёл ты! — ответил Рик почти без запала, подтягиваясь, чтобы залезть наверх. Переодеваться внизу, рядом с этим мерзким типом, он не хотел. — Да ладно, чего ты, — хихикнул парень, закидывая на шею ланъярд с карточкой. «Майкл Уолберг». И имя-то какое дурацкое, как у порноактёра какого-то. — Реально же глупо было. Хейту вообще похуй, тут без шансов. Вообще, поиздеваться — это его любимое занятие. — Второй раз тебе говорю: иди нахуй, — повторил он спокойно, надевая на подушку наволочку. Он уже чувствовал, что сейчас будет драка. Ему даже не хотелось её избежать, ярость бурлила внутри с самого начала диалога. — Я реально здесь по ошибке, и я скоро отсюда выйду. — Ага, а я Мэрилин Монро. — Ну, ты и правда на бабу похож, — мгновенно отреагировал Рик. Он и сам не понимал, чего он так взъелся, но нервы действительно были натянуты до предела. Наверное, так и ощущается состояние аффекта. — Ты тут, наверное, за «девочку»? — Слышь, Грин, давай полегче, — усмехнулся Уолберг, подтянувшись наверх и легко толкнув Рика под коленом. Ровно там, где назрел синяк от дубинки. — Чего тебе девочки сделали? Они хорошие. — Охуел, блять?! Руки от меня убери! — Да расслабься ты, сладенький, все свои, — Уолберг рассмеялся, легко хлопая Рика по бёдру. По каждому синяку. Издевательская интонация буквально ввинчивалась Рику в уши. — Ты совсем, сука, долбанутый?! Рик сам не помнил, как оказался внизу. Помнил только, как бешено билось сердце, как болели ноги, как ныла промёрзшая за ночь спина, как руки сами сжимались в кулаки. Уолберг, так и не натянувший шорты, пытался ещё что-то сказать, но Рик уже занёс руку. Драка завязалась нешуточная. Уолберг давал серьёзный отпор, всё ещё смеясь, как будто не веря, что это происходит. У Рика перед глазами была красная пелена, которую он не испытывал никогда в своей жизни. Он уже даже не видел, куда бьёт, просто выкидывал и выкидывал руку, лишь бы попасть по тёплому жёсткому телу. Костяшки пальцев уже болели, да и от Уолберга неплохо доставалось. Они сцепились, как два кота. Уолберг повалил его на пол, но Рик был злее, а потому отчаяннее. Он вырывался, трепыхался, махал кулаками, коленями и локтями, надеясь ударить посильнее и побольнее. В конце концов он всё-таки перекатил Уолберга, прижал его к полу весом своего тела, а затем сел на него верхом и начал наотмашь бить по лицу. Хруст сломанного носа и вид ручейка крови, покатившегося по идеальным, без единого прыщика, щекам, принес ему долгожданное удовлетворение. Настолько прекрасное, что голос Джинджер позади удивил его, вторгся в его момент триумфа. — Грин, мать твою! Отпустил его, быстро! Хорош! — Он первый начал! — только и успел выпалить Рик, вставая. Уолберг был в сознании, но выглядел очень херово и даже не делал попыток встать. С пальцев Рика капала его кровь. Он ни о чём не жалел. Выглядело красиво, Майку шёл красный цвет. — Нет, — флегматично возразил Ли, стоявший в проходе позади Джинджер. — Начал Грин. Джинджер медленно и грозно повернулась к Рику. Её светло-серые, будто выцветшие глаза метали молнии: — Хотел поговорить с Хейтом, да? Сейчас поговоришь.
