Школа для трудных

      Он был почти что рад увидеть Хейта. Джинджер всю дорогу до его кабинета гундела про то, что «такое поведение непозволительно», «в первый же день», «как только не стыдно», «только драться и умеешь» и заново по кругу, одно и то же. Рик только прикрывал веки, представляя, что она говорит это не ему: в детдоме всегда ругали кого-то другого, и он привык пропускать всё мимо ушей. Это всё не про него, не про его действия, всё ненастоящее, вокруг просто декорации, а не грёбаная тюрьма. Это всё происходит не с ним, а с кем-то другим.       Аляпистый чёрно-красно-золотой кабинет Хейта бил по глазам ничуть не хуже стерильно-белых стен. Руки сами сжимались в кулаки, челюсти схлопнулись намертво. Рик был готов к борьбе. Он прав, он невиновен, и этого у него никто не отнимет.       Джинджер оставила его посреди кабинета, а сама обогнула стол и шепнула что-то на ухо Хейту. Тот оторвался от чтения и отложил личное дело с прикрепленной степлером фотографией — кажется, снова Рика, да, похоже на то. Хейт вообще его откладывал или так и пялился в его детскую фотку всю ночь?       Выслушав, Хейт кивнул. Джинджер гаденько улыбнулась и пошуршала к выходу, почему-то хлопнув Рика по плечу по пути.       Как только захлопнулась дверь, Рик вдруг почувствовал себя маленьким. Как будто ему пять лет, и непонятные люди в форме увозят его из дома, пока нонна мирно спит. Но в этот раз он решил действовать по-взрослому, показать, что не боится: поднял голову выше, расправил плечи, расставил ноги шире и резким движением отодвинул стул перед столом Хейта. Чуть не опрокинул пошлую блестящую табличку с его именем.       — Стоять, — остановил его Хейт. — Стой там.       Рик не задвинул стул обратно, только перенёс вес на одну ногу и убрал руки в карманы. Бля, надо было сесть, показать ему, что командовать им не получится. Или… нет, не надо было, прямое сопротивление тут не сработает, надо подойти к вопросу умнее.       Мысли метались из стороны в сторону, и Рик никак не мог решить, какую стратегию поведения выбрать. Однозначно, самое главное — не показывать слабость и стоять на своём. Только так можно заставить этих тварей тебя уважать. Закон джунглей здесь актуален вдвойне.       Хейт медленно обошёл стол, не спуская с него глаз. Рик никак не мог понять его выражение лица: он выглядел одновременно и злым, и радостным.       — Чего у тебя там? У тебя видок, как у нарика в подворотне. Встань нормально!       — Ничего, — выпалил Рик, но Хейт уже потянулся к карманам его шорт. Схватил его за запястья, заставив вытащить кисти, и вывернул тонкую мешковину наизнанку. В карманах, конечно, было пусто. — Я же говорю, ничего! Уберите руки от меня! Вы тут совсем все с ума посходили, каждую мелочь контролировать!       — Слушай сюда, — Хейт положил тяжелую ладонь ему на плечо, дыхнул в его лицо смесью сигаретной вони и запаха нечищеных зубов. — Контролировать тебя — моя прямая обязанность.       Рик задержал дыхание, но не отвёл взгляд от бледных, воспалённых глаз Хейта. В гляделках Грину никогда не было равных. Пусть зырит сколько хочет, его не смутить взглядом сверху вниз. Он слишком давно смотрит снизу на вот таких вот придурочных «воспитателей», знает их как облупленных.       — Давай, рассказывай, чего натворил. Десять часов не прошло, а ты снова у меня на ковре.       — Я невиновен. Вы же смотрели моё личное дело. Сравните мою подпись и подпись в признании. Меня не было на суде. Меня просто взяли и увезли вчера из группового дома, ничего мне не сказав. Это какая-то ошибка, и вы обязаны с ней разобраться, — отчеканил Рик фразу, которую репетировал полночи.       Хейт как будто не услышал его. Не захотел услышать.       — Ты ударил Майка Уолберга?       — Это он начал, — ответил Рик сквозь сжатые зубы. Хейт пока не моргнул ни разу, и Рик тоже.       — Да ну? — усмехнулся Хейт, чуть ослабляя хватку. Он даже отвёл глаза в сторону, саркастично имитируя смех. — Три человека говорят мне обратное. Так ты скажешь мне правду, или мне поднять кадры с камеры наблюдения?       — Он первый начал. Он меня оскорбил.       — И что же такого он сказал?       Рик попытался прокрутить в голове диалог с Уолбергом. Он почти не помнил слов, только собственную ярость внутри, которая так и не ушла полностью и только разгоралась заново при виде Хейта.       — Он сказал… — Рик даже зажмурился от обиды. Эти слова точно были не про него. — Он сказал, что «все свои». А у меня здесь нет «своих». Потому что я здесь по ошибке.       Хейт вернулся на своё место, отложил его личное дело чуть подальше и принялся рыться в большой пожелтевшей книге.       — Это не оскорбление, Грин, — сказал он, подслеповато щурясь. — Человек пытался тебя поддержать, а ты ему нос разбил.       — Для меня — оскорбление. Если вы вытащите уже голову из задницы и откроете вот эту папку на самой последней странице, — Рик перегнулся через стол и ткнул указательным пальцем в своё фото, прямо в слишком низкий лоб и слишком близко посаженные глаза, — то вы увидите, что подпись не моя, все бумаги сфальсицированы, меня здесь быть не должно. Не должно!       — Руки убрал от моих документов! — Хейт, всё ещё глядя в свою книгу, привычным движением потянулся за длинной металлической линейкой и чётко ударил Рика по пальцам, прямо по суставам. — И не смей так выражаться!       Рик отдёрнул руку, и так уже пострадавшую сегодня от столкновения с рожей Уолберга. На костяшках сразу налились ярко-красные полосы, как порезы.       — Хорошо, извините, выражаться не буду. Но это мой документ. И вы не имеете права меня бить, — постарался он сказать как можно спокойнее. Хейта хотелось ударить, вот только его Рик вряд ли повалит одним хуком. А ещё у этого будут последствия. Последствия, про которые он забыл напрочь, когда накинулся на Уолберга.       Хейт проигнорировал его и продолжил читать, водя пальцем по строчкам. Рик стоял у края стола, поглаживая ударенную руку, и старался не дышать слишком громко. Хейт не должен ни на секунду почувствовать, что он волнуется. Только сила, только уверенность.       — Знаешь, что? — Хейт резко отодвинул свой стул, обошёл стол и снова встал напротив Рика. Голос у него вдруг стал абсолютно спокойный, тихий, почти ласковый. — Ты, Грин, вписался сюда идеально. Думаешь, ты особенный? Нихуя ты не особенный. Ты абсолютно такой же, как все они.       — Неправда! — Рик силой воли заставил себя говорить громче. Ублюдок снова сверлил его взглядом, проверяя на прочность. — Я невиновен!       — По моим документам — виновен. И чтобы доказать обратное, мне надо иметь существенные подозрения, что это не так. Пока что у меня таких подозрений нет. Ты ведёшь себя точно так же, как все преступники: разговариваешь агрессивно, дерёшься, не признаёшь вину, врёшь. Всё, чтобы выкрутиться, чтобы избежать наказания. А ты ведь правда его ударил, буквально ни за что, бил уже лежачего, и ни капельки об этом не сожалеешь. Или всё-таки сожалеешь? — Хейт приподнял его подбородок одной рукой, держа вторую наготове, будто собирался его ударить. Заставлял смотреть на себя, хотя Рик и так не отрывал взгляда от его совершенно больных глаз.       Очень хотелось сказать «нет». Рик не сожалел: кровища выглядела красиво, и Уолберг действительно наговорил ему хуйни, даже если это было подано как шутка. Но, возможно, можно было отреагировать на это как-то по-другому, без насилия. В групповом доме Рик действительно выбирал иную реакцию.       Хейт явно хотел от него другого ответа, пытался продавить на признание. Рик почувствовал, что всё его тело напряжено, готово к прыжку. И этот говнюк точно это видит. Спокойно. Спокойно. Держись, будь умнее, найди выход.       — Если ты сожалеешь о своём поступке, то, возможно, с тобой ещё не всё потеряно. Может быть, я смогу что-то сделать, — на лице Хейта вдруг промелькнула сочувствующая улыбка, и он осторожно погладил большим пальцем его челюсть. — Но мне надо увидеть, что ты действительно не такой, как они. Докажи мне это, Грин.       — Почему я должен что-то доказывать, когда меня в принципе не должно здесь быть? Это ваша работа — выяснить правду. Не моя, — Рик выкрутился из его лап, помотав головой из стороны в сторону. Хейт отпустил, снова улыбаясь:       — Я же тебе уже сказал: мне надо иметь существенные подозрения, чтобы начать расследование. Сейчас твоя судьба зависит только от меня.       Рику вдруг стало душно, как будто тёмные стены забирали из комнаты кислород. Выше директора действительно никого нет. Даже если он позвонит в девять-один-один и пожалуется, первый же звонок оттуда будет самому Хейту, который затем убедит полицию в том, что всё в порядке. А полицейским похуй, они отметят галочкой ложный вызов и больше нихуя не сделают. Это ловушка, но ему ничего не остаётся, кроме как войти в неё и извернуться так, чтобы вылезти поскорее.       — Окей. Я провел бессонную ночь в вашем сраном карцере, голодный и замерзший, в полном ужасе от того, куда меня притащили без всякой причины, а с утра Уолберг начал нести всякую херню, которой оскорбил меня. В ответ я ударил его, разбил ему нос, бил лежачего. Да, возможно, можно было решить этот вопрос по-другому, но в моём состоянии тогда я не смог сдержаться. В этом — виноват, признаю.       По лицу Хейта расплылась мразотная улыбка. Он положил обе руки ему на плечи, растёр их, касаясь и футболки, и голой кожи.       — Ну умница же, Грин! — он потянулся вперёд и, кажется, коснулся губами лба Рика, отчего тот неосознанно вжал голову в плечи. Какая гадость.       — Не смейте так делать! — он шагнул назад, вытирая со лба мокрый след. Совершенно отвратительно, в миллион раз хуже приторно пахнущих «приёмных мамочек», которые сменялись каждые несколько недель.       — Да ладно тебе, — сказал Хейт примирительно, всё ещё улыбаясь. — Ты сейчас как раз захочешь, чтоб тебя похвалили и пожалели.       — Чего? — Рик не мог поверить ушам. Какая-то чушь.       Хейт снова посерьёзнел, хотя уголки рта оставались приподнятыми. Его вечно выпученные глаза даже стали меньше из-за улыбки.       — За инициацию драки у нас положено наказание. Пятьдесят ударов паддлом. Публично. В уставе закреплено, — он ткнул пальцем в свою рассыпающуюся книгу.       — В наше время же уже нет телесных наказаний. Быть не может, — Рик попятился назад, как будто книга могла его ударить. Он был уверен, что проклятый паддл у Хейта есть, и он действительно где-то здесь.       Это было какое-то сумасшествие, сюр, ночной кошмар. Он только что был в мире, где его никто не смел даже трогать, а теперь… какое-то наказание? Телесное? Это же безумие! Он взрослый человек, пусть и в выпускном классе! Это же должно быть запрещено какой-то конвенцией-хуенцией, каким-нибудь давнишним федеральным законом, где-то должны быть активисты и правозащитные организации, которые выступают против!       — Это Техас, детка, — урод снова заулыбался. Казалось, что какой-то из гнилых зубов вот-вот выпадет. Рик сделал ещё шаг назад.       — Но так же нельзя! Это жестокое и необычное наказание, — он даже вспомнил юридический термин. — Там должны быть альтернативы. Какие-то там работы, остаться после уроков, да хоть ваш изолятор…       — Нет, — отрезал Хейт. — Я считаю, что альтернативы быть не может. Такие проявления физического насилия должны наказываться соответственно.       Безумие. Абсолютное безумие. Не-воз-мож-но!       — Нет. Я не согласен, — Рик едва не рассмеялся, почти истерически. Шагнул назад, готовый бежать, но Хейт поджал его у двери, снова сложив на него свои тяжёлые лапы.       — Твоё согласие и не требуется. Или ты пойдёшь сам и примешь наказание как мужчина, или тебя потащат, как котёнка, и всё равно выпорют. Выбор за тобой.       Рик прижался к дереву спиной, стремясь уйти от исходящего от Хейта кислого запаха — вспотел, он что ли, во время разговора? Дёрнул ручку, дверь не поддалась. Хейт расставил руки по обе стороны от него.       — Не разочаровывай меня, Рик. Я только стал о тебе лучшего мнения, а ты снова меня расстраиваешь.       От того, что Хейт использовал его имя, а не фамилию, стало ещё противнее. Что-то здесь было не так.       — Я помогу тебе, окей? Я буду рядом, посмотрю, чтобы Стэн регулировал силу ударов. Твоя задача — просто выдержать. Ты крепкий орешек, я вижу, ты сможешь.       Выдержать, не заплакать, удержаться. Произвести хорошее впечатление, войти в доверие, но держаться на расстоянии и не влипать в неприятности. В конце концов добиться своего, дотерпеть, выжить. В этом Рик был профессионалом. Он сможет. Один раз потерпеть. Эти ублюдки всё равно забудут о нём, как только он свалит отсюда. А свалит он очень скоро.

***

      — Может, всё же есть другой способ? — спросил он почти шёпотом. Хейт вёл его по коридору, крепко вцепившись в его плечо. — Это правда слишком. Вы же читали моё личное дело, я никогда не был замечен…       — Нет, другого способа нет. Драки у нас крайне не приветствуются. Я не могу такое спустить на тормозах, сам понимаешь. Все ученики должны понимать, что физическое насилие неприемлемо.       — И объяснять это вы решили через физическое насилие, — усмехнулся Рик.       — Ну, огонь огнём, клин клином, — Хейт пожал плечами. — Знаешь, Грин, ты мне нравишься. Но про драку знают все, и я не могу наказать тебя как-то иначе, чем остальных. Ты справишься, я верю в тебя.       Рик не удержался, пробурчал «ну конечно» себе под нос. Фразу «ты мне нравишься» всегда произносили семьи, которые хотели забрать его к себе. Обычно такую лапшу на уши вешали самые стрёмные семьи, которые хотели использовать его как бесплатную няньку или обслугу и пытались на нём экономить. От таких он сбегал сам, сначала собирая доказательства, а затем задалбывая соцработников жалобами. Это всегда работало.       Он и сейчас собирался так сделать. Надо или войти в доверие к Хейту, или добраться до кого-то другого, не из этой школы. Или и то, и то. А то, что произойдёт сейчас, надо просто пережить.       Рик глубоко вдохнул, когда они подошли к классу. Он это переживёт, он выживет. Ещё не было таких ситуаций, в которых он бы не справился. Он всегда умел быть гибким тогда, когда это было необходимо, и несгибаемым, когда это было принципиально. Всё будет в порядке.       Класс оказался просто громадным помещением. Как будто бальный зал переделали, закрасив модные обои желтовато-белой краской и поставив плохо сколоченные парты. Рик плавно выдохнул, оглядывая новоиспечённых одноклассников.       Почти все были старше него. Большая часть явно пропустила несколько лет школы, занимаясь чем-то другим. Сгорбленные фигуры, бугрящиеся мышцы под слоем жира, короткие стрижки, перезревшие гнойные прыщи, кривые ухмылки и корявые выцветшие татуировки.       Только у Уолберга, стоявшего у самого входа, татуировка была более-менее ровная и чёткая: из-под футболки на внутренней стороне руки, прямо под подмышкой, виднелась чёрная роза, обвитая колючей проволокой. Рик и не заметил бы её, если бы Уолберг не поднял руку, поправляя бинт на носу. Под повязкой всё ещё проступала кровь. Он был единственный, кто не улыбался.       — Что надо сказать? — подтолкнул его Хейт.       Рик сделал осторожный шаг вперед и выдохнул, усилием воли заставив себя склонить голову. Он был виноват, это правда. Теперь он это почувствовал и ощутил стыд, приливший к щекам.       — Извини… что ударил. Вспылил.       — Всё окей, бывает, — Уолберг дёрнул уголком рта, но улыбнуться не смог. Он поднял взгляд на Хейта: — Можно обойтись без этого? Со мной всё хорошо, конфликт исчерпан.       — Нет. Садись на место. Грин, снимай шорты, животом на стол.       Он поверить не мог, что это говорят ему. Старался сохранять невозмутимое выражение лица, но губы всё равно предательски подрагивали. Из уголка глаза он разглядывал лица одноклассников и замечал каждую усмешку и каждую вздёрнутую бровь. Для них это развлечение, как казни в Средневековье.       У дальней стены стояли Стэн и Джинджер. Стэн ещё как-то держал лицо, но Джинджер действительно мерзко улыбалась. Казалось, что сейчас он наклонится над столом, и она впечатает его лицом в дешевую фанеру.       Рик не дал себе время на сомнения. Расправил плечи, сжал челюсть и прошёл к столу как ни в чём не бывало. Ложиться на стол он не станет, не дождутся. Рик стянул шорты чуть ниже ягодиц и опёрся предплечьями о столешницу. Так даже лучше, не видно ничьих уродских рож.       — Бельё тоже, — слова прогремели над ухом, хотя Хейт говорил спокойно. Он обошёл стол, встав так, что пряжка его ремня маячила прямо перед глазами Рика.       Возмущённо цокнув языком, Рик спустил и трусы. Нате, блять, любуйтесь. Никогда не видели голую жопу? Ему казалось, что стоять вот так перед кучей парней — уже достаточное наказание.       — Тихо, — велел Хейт, легко коснувшись ладонью его щеки. Только теперь на Рика нахлынуло волнение, расплываясь жаркой волной от лица до груди и живота. Его затошнило от страха и голода, глаза вдруг заполнились пеленой. Он запоздало вспомнил, что не ел ничего уже больше суток.       Показалось, или?.. Нет, Стэн действительно положил большую жёсткую ладонь на его ягодицы и почти что погладил. Резким движением спустил штаны и трусы ещё ниже, да так, что яйца обожгло холодным воздухом. Сзади послышался чей-то короткий смешок.       Рик напряг мышцы лица, рук и спины ещё сильнее, а ноги, наоборот, попытался расслабить. Для этих ублюдков главное не боль. Их задача — унизить его, смутить, сбить его настрой, продемонстрировать свою власть и силу. Хрена с два они это получат. Ты сильнее их, Рик Грин, и ты это знаешь. Держись. Ни звука, ни слезинки.       — Ты же понимаешь, за что? — спросил его Хейт, поглаживая по голове. Рика бросило в жар, он скинул его руку с себя резким движением шеи.       — За драку.       — Как считаешь, ты виноват, заслужил?       — Виноват, заслужил, — чеканил Рик так, чтобы все слышали по тону голоса, что его заставляют это говорить. — Раскаиваюсь.       Хейт вдруг сел перед ним на корточки, и пряжка ремня в поле зрения сменилась худым лицом с глазами навыкате. Он снова коснулся лица Рика, и Рик снова резко скинул его руку. Как же бесит этот говнюк.       — Попроси о наказании, — велел он почти шепотом. — Хорошо попроси.       Ладонь Стэна позади снова легла на его ягодицы, на этот раз уже бесстыдно гладя. Во всём этом действе было что-то мерзкое, извращённое, больное. Надо только пережить это, а потом будем разбираться, как отсюда выбраться. Здесь творится что-то не то, причём с молчаливого согласия всех учителей и надзирателей.       — Накажите меня, пожалуйста, — выдавил из себя Рик, выдержав возмущённую паузу.       — «Отшлёпайте меня, пожалуйста», — кивнул Хейт, придерживая Рика за подбородок. Рик не отводил взгляд, всем своим видом показывая, насколько ему противно его касание.       — Отшлёпайте меня, пожалуйста, — он сделал свой тон максимально сакрастичным и издевательским, но Хейт, кажется, всё равно остался доволен.       Первый удар лёг неожиданно резко, с громким хлопком. Рик зажмурился и чуть не подавился воздухом. Повздошные кости сами впечатались в стол, локти прокатились вперёд, к Хейту. Его рожа всё ещё была здесь.       — Считай.       — Один, — процедил Рик.       И таких ударов будет пятьдесят? Пятьдесят, блять? Это же грёбаный пиздец.       На втором ударе он резко дёрнулся и рефлекторно согнул ноги в коленях, прижался животом к столу. Боль была не только поверхностная, как он ожидал — она прошибала до кости, вибрировала в бёдрах и позвоночнике. Кожа уже горела.       — Два.       Первые десять ударов он думал, что надо пережить только начало, а дальше пойдёт легче. Ничего подобного. С каждым следующим ударом боль расцветала всё сильнее и ярче, все больше кружилась голова, всё выше поднимался по горлу ком тошноты, всё меньше подчинялись его воле мышцы.       На одиннадцатом ударе Рик не сказал цифру вовремя: он задержал дыхание, чтобы не закричать, и не смог вдохнуть.       — Дыши, обязательно дыши, так будет легче. Одна пятая, двадцать процентов, почти четверть уже прошли.       Хейт держал его лицо обеими руками, а Рик, как оказалось, уже лежал плашмя на животе, вцепившись побелевшими пальцами в край стола.       — Посмотри на меня, — Хейт водил по его скулам большими пальцами. — Какой номер? Скажи, или мы начнём сначала. Ты помнишь, давай.       — Одиннадцать, — кивнул Рик, собираясь. Он мотнул головой и снова выпрямил спину.       На двенадцатом ударе он опять лёг. Он думал, что полностью контролирует своё тело, но в момент удара в его голове как будто случалось короткое замыкание, и контроль исчезал. Что было ещё хуже, жгучая, тянущая боль удваивалась с каждым новым ударом.              На пятнадцатом он впервые вскрикнул, как будто из него выбили воздух. Бля, если так дальше пойдёт, он сдохнет раньше, чем выйдет отсюда или докажет им всем, что невиновен. Рику казалось, что у него на заднице уже кровавое месиво.       — А у тебя высокий болевой порог, — шепнул Хейт ему в лицо, всё так же сидя перед ним на корточках. — Расслабься. Чем больше ты напрягаешься, тем больнее. Отпусти себя. Кричи, если хочешь. Кричать можно, не забывай считать.       Рик сжал зубы ещё крепче, но его вынуждали считать, и каждый раз его счёт был всё громче. Пока наконец он не закричал вместо того, чтобы посчитать двадцать пятый удар. Его трясло крупной дрожью, с него капал пот. Уже прокусил кожу на двух фалангах пальцев до крови, кусая её между ударами.       Он — задница. Всё его тело — это задница. Существует только задница, горящая, ноющая, чуть не стонущая, испускающая волны боли. Он — задница, и он в полной заднице, по уши в дерьме. От злости и боли он ударил кулаком по столу.       — Номер?       — Двадцать пять, — он не узнал собственный голос. Высокий, задыхающийся, жалкий.       Вместо двадцать шестого снова получился крик. Вибрация зарождалась в горле сама, он не принимал решение кричать. Зубы стучали друг о друга неконтролируемо. Хорошо, не кричать не получилось. Хрен с ним, главное не заплакать.       Теперь он осознанно старался кричать громче и ниже, по-мужски, чтобы не срываться в писк. Стало чуть легче, но на тридцатом ударе его тело всё равно сдалось: он сдвинул бёдра, пытаясь уйти от следующего удара, и уткнулся лбом в стол.       Тогда его стали держать, надавливая на копчик и поясницу. Удары сыпались всё с той же частотой, не давая ему ни секунды отдыха. Теперь Рик дёргался вверх и вниз, то ложась на стол, но поднимаясь. Он уже не слышал своих собственных криков, его разум захватила чистейшая, белая, как молния, боль. Она ослепляла его, скручивала в клубок, лишала всякой воли, выбивала из него все мысли.       — Сорок! — проорал он, в очередной раз поднимаясь на напряжённых руках. Хейт опять трогал его лицо, почему-то мокрое. Рик опустил взгляд на стол и чётко понял, что это не пот. В глаза как песка насыпали, а по щекам уже текли слёзы. Хейт аккуратно стирал их.       — Чуть-чуть осталось, — сказал он ему тихо, улыбаясь. — Ты молодец. Я тобой горжусь.       — Пошёл ты! — бросил ему в лицо Рик перед тем, как его снова скрутило волной боли.       К пятидесятому удару задница точно была разодрана в кровь, а на столе под его лицом собралась приличная лужица. Рик теперь хотел только одного: чтобы это всё закончилось, чтобы больше не били. Он лежал на столе неподвижно, выскуливая числительные. Даже на аудиторию уже было плевать.       Он не справился, он не выдержал испытание болью, он проявил слабость, он не удержался и заплакал. Он нихуя не особенный, не железный и ни разу не не-такой-как-все. Жалкая плакса. Они никогда не будут тебя уважать после этого.       Следующие несколько минут прошли как в тумане. Стэн гладил его избитую красно-фиолетовую задницу, Хейт хвалил его, а Джинджер помогала натянуть штаны, ругаясь, чтобы он встал нормально. Рик оттолкнул её руку и потянул за резинку самостоятельно.       Все лица одноклассников смешались в одно страшное лицо. Они все смеялись над ним, раздевали взглядом, мечтали добить и уничтожить. Перемолоть его, как перемалывает система всех детдомовских. Всех тех, кто невиновен и кому не повезло.       Хрена с два! Они выиграли этот раунд, но в конечном счёте он выйдет победителем. Ни Ванесса Халбрайт и её сынок, ни Хейт, ни Джинджер, ни Стэн, ни Уолберг, ни его родители, ни система, ни Лотерея — никто из них не сможет его сломить. Это было помутнение рассудка, минутная слабость, простая физиологическая реакция организма. Не дождутся. Нет в мире никого сильнее, умнее и упрямее Рика Грина.       Он быстро стёр слёзы со щек, поднял подборок выше и оглядел всех одноклассников по рядам, специально поднимая один уголок губ. Да, выглядит он неважно, но даже при плохой игре надо держать хорошую мину. Бой ещё не окончен — пусть все знают.       Рик прошёл на своё место в последнем ряду намеренно медленно, шагая широко и даже размахивая руками. Зевнул, садясь за парту, хотя задница отозвалась обжигающей болью. Уолберг теперь тоже улыбнулся ему, из-за сломанного носа широкой улыбки у него не вышло.       — Классная жопа, Грин!       — Пошёл ты нахуй, Уолберг, — ответил он спокойно, открывая тетрадь.

***

      Есть не хотелось, но Рик знал, что его организму нужна еда. Он встал в самый конец очереди в столовой. Что достанется, то достанется. Всё равно все блюда выглядели отвратительно. Больше всего на свете хотелось спать.       Он решил занять свою привычную позицию: спокойную, наблюдающую, выжидающую. Без прямых конфликтов, с минимумом контактов, в тени. Обязательно настанет момент, когда он начнёт действовать, но сначала ему надо сориентироваться. Понять, что о нём думают, какие есть потенциальные риски и возможности, какие здесь порядки, кто сильнее, а кто слабее.       Собрав на поднос с отсеками непонятного вида оранжевое месиво, кусок чесночного хлеба, контейнер с консервированными персиками и пачку молока, Рик осмотрелся в столовой. Было бы похоже на детдом, если бы не некачественная форма и решётки на окнах. Те же длинные пластиковые столы, та же серая плитка на полу, такая же раздача. Даже надзиратели стояли по углам точь-в-точь как воспитатели в его групповом доме. В таких заведениях он прожил всю сознательную жизнь, он разберётся.       — А это я заберу в качестве компенсации ущерба!       Уолберг вылез откуда-то из-за его спины и схватил с его подноса пластиковую кружечку с персиками.       — Бери, люблю помогать убогим и нуждающимся, — фыркнул Рик. Драться ему больше не хотелось, придётся уворачиваться. Хотя Уолберг заслуживает ещё один удар в нос, а то и два.       — Какое благородие! — Уолберг похлопал его по спине, но жест показался совсем не дружеским. Он отозвался в избитой заднице. Рик заходил в туалет на перемене, рассмотрел себя: кожа действительно была разодрана до крови, а обе ягодицы превратились в большие фиолетовые синяки. Лицо было не лучше, опухшее и зарёванное. — Сядешь с нами?       — Нет, — процедил Рик. Он не был уверен в том, что над ним не начнут глумиться.       — Как хочешь, — пожал он плечами, открывая персики.       Когда Уолберг наконец-то отвалил, Рик направился к единственному оставшемуся пустым столику. Его не пугала перспектива быть одиноким волком. Меньше взаимодействия с людьми — меньше проблем.       — Фига ты отличился уже, новенький! — кто-то снова похлопал его по спине, и Рик закатил глаза от прошившей весь позвоночник боли. Он был удивлён, как он ещё ходит.       Тучный сиплый чувак, который как раз тревожился из-за обеда во время досмотра вчера, приземлился за стол рядом с ним. С ним были ещё два щупленьких парня. Рик вспомнил о рыбах-прилипалах, присасывающихся к большим акулам.       — Понравился ты Хейту, — кивнул один из них. — Это хорошо, тебе проще жить будет.       — Пока что-то не проще, — ответил Рик флегматично, ковыряясь тупой вилкой в неаппетитном рагу. Понос, эта еда похожа на понос. И пахнет так же.       — Да нормально, все через это проходили, — жуя, заявил сиплый, быстро уплетая рагу. — Завтра все уже об этом забудут. А Хейт не забудет, он всегда выбирает себе любимчиков. Вон, пришёл на тебя посмотреть.       Рика это не успокоило, только напрягло ещё сильнее. Опухшие от слёз глаза видели плохо, но он как раз разобрал фигуру Хейта у входа в столовую. Его тяжело было с кем-то спутать, он ведь был в костюме, а не в униформе.       Рядом с ним стояла ещё одна знакомая долговязая фигура с дредами. Ли смущённо опустил плечи и говорил что-то Хейту, глядя в пол. Директор только покачал головой и махнул рукой.       — Ли считается за любимчика? — спросил Рик, прищурившись.       Ли выглядел расстроенным, возвращаясь за стол к Уолбергу и ещё каким-то парням. Уолберг звонко смеялся над фразой одного из них, бил рукой об стол и повторял «No mames, güey!». Значит, всё-таки не курортный загар, а мексиканские корни. Рику вдруг стало обидно, что он не угадал. Уолберг был очень похож на богатенького белого.       — Ну, Ли очень хочет быть его любимчиком. Издержки профессии, — хохотнул мелкий за его столом.       — В смысле?       — Ты ещё не знаешь про своего соседа? Ли сидит за проституцию. Ложился под мужиков, спал с ними, травил, а потом грабил.       — М, — Рик всё-таки рискнул съесть картофелину из рагу. — А Уолберг?       Сиплый отвёл взгляд, качая головой.       — А Уолберг за что? Просто интересно, — повторил Рик.       — Никто точно не знает. Говорят, за убийство! — охотно выдал один из щуплых. — Но вообще с нами убийц быть не должно, они в другом месте сидят.       — Ну, технически и за ограбление должны в другое место сажать, насильственное же преступление, но вот видишь, я с вами тут, — сиплый уже жевал свою порцию персиков, разбрызгивая сок и на Рика, и на своих друзей. — А ты за что, Грин?       — Наркотики. Травкой торговал, — пожал он плечами.       — Скучно!       — Ага, — Рик выдавил из себя улыбку.       Он решил не доедать свой обед, поставил в стойку почти полный поднос. Хейт наблюдал за ним неотрывно с другого конца зала.       С каждой секундой страх и боль внутри росли, вытесняя все остальные ощущения, мысли и потребности. Отсюда надо выбираться, надо найти способ уйти, выкрутиться, придумать что-то. Думай, Рик Грин.