Молчание ягнят

Погодка бодрит… Какой забористый морозец… Боже, какая холодрыга!

Теория большого взрыва (The Big Bang Theory)

— И мне всегда приятно с тобой поболтать, Шелдон.

— Сарказм?

— Плохо скрытое презрение.

Теория большого взрыва (The Big Bang Theory)

Пенни

Шелдон Купер

Сесиль вздрогнула и едва не уронила цветы на пол, когда силуэт в зеркале слегка размылся; она видела не-себя в отражении, но без чётких очертаний. Узнать в этом силуэте было невозможно никого и в этом было даже своё призрачное очарование. Сесиль не боялась и ладно — думала Аделина. Но Сесиль девочкой вообще не была пугливой. Может, потому что была как ребёнок, а у тех бесстрашие ещё то порой. Они соглашаются на то, на что другой взрослый разумный человек не согласится! А может быть она была простой доброй дурой, которая до сих пор была настолько рада новому телу, что даже не понимала кровавые последствия, которые будут преследовать её до смерти. Или чужой. Тут уж кто под руку подвернётся. — Сеньора, — постучались в дверь. Сесиль уже не кричала через дверь, не торопилась вскакивать с места или бросать свои дела; она тихонько звенела в колокольчик, который стоял на столике перед зеркалом. И стук мгновенно прекратился. Сесиль улыбнулась. Пусть и постепенно, но она училась руководить. Начинала, правда, с маленького; как оказалось, ей было легче завести разговор и подружиться с человеком, попросить выполнить одну просьбу, чем отдать приказ. В этом нет ничего плохого, если можно выразиться. Ничего плохого для хорошего человека. Для студентки. Для человека, который выбирает или выбрал своё будущее. Ничего плохого, если ты дочь, сестра, мать. Если ты в обычном обществе среднестатистических людей. Но далеко не так хорошо, если ты Матерь павших, если ты спина своего мужа. Если ты Донна Мадре. Иногда её охватывала недолгая тревога, по поводу того, что делать, как и что конкретно говорить — порой она серьёзнее обычного осознавала, с какими людьми говорила. Эти люди, которые охраняли её — они были преданы Семье. А она сама теперь Женское лицо этой Семьи и её защита стоит на втором месте после Дона. На первом — так как он так повелел, ведь сам обладал силой не малой и просто… Ну, его было тяжело задеть. А когда к делу подключалась интуиция, на грани ясновиденья, то… Девушки здесь были воспитаны, словно принцессы, которые с самого детства отдавали исключительно приказы, учились быть рядом с мужем, травить любовниц и растить детей; с любовью, как говорится. Сесиль же чаще просила. Ну не ставился её голос в приказном тоне! Ну никак! Даже говори она твёрдо, отвечай уверенно — получалась всё равно пусть и полу-просьба, или напоминание; а избавиться от привычки говорить «пожалуйста» после каждой просьбы или предложения по несколько раз и вовсе невыносимо. Бабушки как-то говорили, что она очень интеллигентная девушка. И семья у неё такая же — сразу видно, как воспитывали. А здесь это… слегка играет не на руку. Ты ставишь себя ниже подчинённых, шипит змеёй Аделина. Её глаза сверкают, а призрачное отражение как никогда готово раствориться от злости. Не смей. Не смей так делать! — Меня не будет некоторое время, — говорит, наконец, отражение, и Сесиль почти беспомощно застывает на месте. — Не смей опозориться за время моего отсутствия. Сесиль смотрит так… понимающе. Но с небольшой боязнью — Аделине нравится, когда кто-то настолько зависим от неё; и пусть у неё нет тела, она словно ощущает это тепло, как если бы ничего не изменилось. — Надолго? Она вздыхает. Ей хочется солгать, но — она не может. Ей не может. — Я не знаю. Не думаю, что на долго. Сесиль улыбается; жалкая попытка, почти лживая улыбка. Эта девушка учится и это хорошо. Возможно… возможно они когда-то объединяться в одно тело, в одно сознание и это будет прекрасно. Эти мысли вызывают дрожь и эйфорию у Аделины, и она с трудом заставляет проглатывать все свои восторженные слова, потому что Сесиль не готова. Она не понимает, не принимает, она ещё такая… глупая. — Тогда… пока? Аделина не прощается, просто растворяется в зеркале, как в воде, словно погружается и пропадает, и пропадает, и пропадает. Весь их разговор — меньше трёх минут. Как быстро. Как долго. — Вот вечно она так, — бубнит себе под нос Сесиль; бубнит, потому что ей немного страшно. Раньше она никогда не оставалась без поддержки: а вдруг она скажет что-то не то?; а вдруг примет неверное решение?.. Мадонна, а ведь раньше она почти никогда не цеплялась так за чужое мнение. Это… обидно. — ну да-а, зачем прощаться? Можно же просто… исчезнуть. Ага. Сесиль почти загнанно смотрит на дверь, глубоко вздыхает и открывает; Нико, человек, которые из её видимой охраны ей нравился больше всех, стоял с лицом «вечной сучки» только наоборот. Было ли это лицо «вечно добрый старший брат»? Что-то в этом роде. У него было такое доброе, милое лицо, ямочки на щеках, почти постоянный намёк на улыбку, если не сама улыбка. Нико нравился Сесиль; этот типаж «вечно второй главный герой», которого никогда не выберут, потому что он не герцог севера или не угнетаемый принц, который после заполучит трон. Ах, жестокий канон манхв. И дорам, да. Не стоит забывать про дорамы. Ну, бывает. — Нико, — улыбнулась Сесиль; ей никогда не получалось выглядеть холодной и недоступной, как играла свою жизнь Аделина. Это был просто не её путь, и обе девушки довольно быстро это поняли. — Доктор Шамал уже прибыл? — Верно, синьора. Он ожидает в процедурном кабинете, если позволите. Сесиль не долго раздумывала, прежде чем провозгласила: — Разве мы не должны выпить чаю перед знакомством? — Но Нико не мог ей на это ничего ответить. Он телохранитель, он не ответственен за то, как будет проходить приём доктора, которого он тщательно проверил. Тело Сесиль Савады должно быть цело и невредимо, а желательно — счастливо. Таков был нерушимый приказ Дона. И Нико намерен исполнить этот приказ; приказ о безопасности, а не о том, как будет проходить встреча. Сесиль смотрела на него, мужчину, что был выше её самой на целую голову, и не издавая больше слов пыталась понять, покраснела ли она. И зачем только спросила?!.. Ладно… ладно! Что было, того не вернуть, а слово обратно не запихнуть. — Веди, — говорит Сесиль более уверенно, и более лживо, чем до этого. — посмотрим на него. На доктора. А в голове всё слышится злой смех Аделины. И… её слова. «Глупенькая, они ведь все думают, что тебя Десятый отослал ради благополучия плода». …Они идут не долго, но с каждым шагом Сесиль начинает замечать, как сама ищет знакомую фигуру в любой отражающейся поверхности. Раз — пол. Два — стеклянная ручка двери. Три — ваза, украшенная пионами. Четыре… пять… шесть… двенадцать… семнадцать… Вот только заветного отражения нет и Сесиль понимает, что она слишком привыкла к тому, что Аделина всегда рядом. Эта поддержка, которая исходила от умершей… она оказалась незаменимой. Сесиль страшно. Кажется, до неё начинало доходить. Сесиль улыбается; у неё есть привычка так делать, когда ей страшно. Когда новая процедура страшна и непонятна, шансы на успех малы, а вероятность того, что за неё возьмутся — и того меньше. Она улыбается сладко-сладко, пока мерзкая змея пыток обволакивала её сердце. Оно говорило — улыбайся. Оно говорило — не подавай виду. Оно говорило — плевать. И Сесиль следовала заветам своего сердца, как диктовали жестокие реалии и каноны этого безразличного к людям мира. — Я открою. — Сообщает Нико и Сесиль останавливается. Не вдыхает полной грудью, не поправляет одежду; ей такие признаки нервозности ни к чему показывать даже перед «подчинённым». Она сладко улыбается и кивает. А затем — шагает внутрь. В день своего прилёта Сесиль первое что сделала — это исследовала весь дом, всё поместье от уголка до уголка. Была у неё дурная привычка — как её прозвал доктор Ренар, — сунуть свой нос туда, куда не нужно. И себе не изменяя, бывшая Шейдман едва не бросила Марисоль, поспешными шагами исследуя новые помещения. «Как облачко» — шепчет искажёнными словами через зеркала Аделина. «Подождите, не так быстро! Не так быстро! Сейчас подойдёт Нико… он ведь всё покажет!» — Кричит поспешно Марисоль, смешно стуча каблучками по паркету. А Сесиль всё кружится, вертится. Смотрит из стороны в сторону, распахивает двери одну за другой и не слушает никого. В некоторые комнаты она заглядывает надолго. Осматривается и трогает всё, до чего ручки дотянуться — например, на кухне и в гостиной. В роскошной ванной. Порой она не задерживается надолго, как это было возле джакузи и малой столовой, приёмной комнаты. А иногда — ни то и не другой. Вроде и осматривается, но не задерживается. Что-то трогает, но не так цепляет. Сложно… ох, сложно! — …а шприцы положите по размерам в тот ящик! — Говорит незнакомый доселе голос. Доктор Шамал оказался примерно такой внешности, которой Сесиль его себе и представляла иногда по ночам, когда не могла уснуть — слишком нервничала, хотя порой и сама об этом не знала. Просто… размышляла по ночам. Ей это не шло, как пыталась ворчать Марисоль. Но Марисоль она ведь… такая глупышка. Как будто не может жить ничем, кроме работы. Слишком зацикленная на том, чтобы пытаться угодить Сесиль; бывшей Шейдман это неудобно, порой неприятно. Аделина говорит, что так и надо, что это верное отношение, но… Каково так жить — просто прислуживая другим? Не видя смысла ни в чём другом больше? Это… так грустно. Печально и как-то неправильно. «С такими принципами», — спустя молчание говорит Аделина. — «ты сдохнешь не сегодня, так завтра». Сесиль отводит глаза, молчит, и просто пытается понять Марисоль пусть и не как прислугу, но как… знакомую? Подружками они уж точно не выйдут. Не с такой огромной разницей во власти. Пусть ею никто почти не пользуется. Это не важно. Это пустое, глупое. — Синьора Савада! — Доктор Шамал раскинул руки в сторону, захихикав. — Рад нашей встрече! — Говорит он, смотря прямо к глаза. А Савада вспоминает, как Аделина рассказывала о чём-то таком. Она, Аделина, бывшая Сесилия, передаёт свои знания постепенно, в нарастающем темпе; ей помогает её пламя тумана. «У меня достаточно воли», — говорит она в одну из ночей, — «чтобы не беспокоиться о таких мелочах, как недостаток туманности. Пусть я и не Рокудо Мукуро, но и не девица-с-переулка». Она учит её через сны, откладывает в долговременную память воспоминания: свои, чужие. Учись на чужих ошибках, поощряй своих союзников и уничтожай врагов — законы медленно откладываются, а Сесиль всё меняется, оставаясь той же. Не изменяя себе… …пока что. И Сесиль вспоминает: доктор Шамал вовсе не так должен её приветствовать; то, что он сделал — это неуважение. А что нужно сделать с не уважающими тебя людьми?.. «Растоптать в ничто» — шепчет сладко Аделина. Сесиль застыла. Спиной выпрямилась, глазами потемнела, а улыбка стала сладкая-сладкая, как патока. Две девочки-медсестры застыли по разным углам и смотрят-не-смотрят, Нико не впивается взглядом в спину, но Сесиль чувствует их взгляды. Как она себя поведёт? Что сделает? Как отреагирует? Мысли-мысли-мысли-мысли. Доктор Шамал улыбается; кто сказал, что улыбка эта милая, что она добрая, что она дружелюбная? Никто так не говорит; доктор Шамал улыбается и проверяет её; Сесиль ненавидела проверки. Ей всегда ставили «неуд». Потому она молча смотрит на доктора, и мысли у неё словно холоднеют, цепенеют. Сама она — вазочка изо льда, хрупкая статуэтка, созданная в зимнюю стужу. Шаг лёгкий, движения плавные, осторожные. А глаза… ох, эти глаза! «Трезубец» Шамал посмотрел в них и отчего-то вспомнил Дона Вонголы. Порой тот смотрел также непонятно, нечитаемо, и лишь пламя горело в его зрачках, напоминая о Его воле, о Его силе, о Его власти. Сесиль медленно повернула голову к Нико: — Что же ты стоишь? — Говорит она. — Разве не видишь, в комнате посторонний. А я готовлюсь встрече с доктором Шамалом; выведи его скорее. Это личная процедура. Голос её звенит как стёклышком. Хрупкий, но сильный. Слабый, но мощный. Полный противоречий. Нико отмер. — Синьора… — Это приказ. Осмелишься неповиноваться? Нико не осмеливался. А потому пожал плечами, смотря на доктора, которого не признали доктором, и вышел вперёд; «Трезубец» Шамал широко улыбнулся и слегка захихикал. — Хэй-хэй-хэй, остановись, парень, я понял-понял, исправлюсь, хорошо? — Я передумала. Вышвырни его за ворота. С каждым своим словом Шамал себя «закапывал»; синьора Савада не выглядела разозлённой, скорее… скучающе-утомлённой. Она смотрела так, будто видела перед собой клоуна, не более. И от этого она безумно уставала. Ничего нового… ничего хорошего… Одна скука-скука-скука-скука. — Позвольте! — Шамал поднял руки, более искренне улыбнувшись. — Я поприветствую Донну. — Сесиль подняла ладонь, остановив Нико, но не выглядела так, будто была готова оставить его в процедурном кабинете. — Меня зовут доктор Шамал. «Трезубец» Шамал, если вы обо мне слышали. Рад видеть и слышать вас лично, синьора Савада. Позвольте выразить мои искренние пожелания; я приехал ради вас из самого Китая и не мог не прихватить небольшой презент. Это чайные листья, успокаивающие нервы и благоприятно влияющие на организм в целом. Всё это он говорил, положив одну руку на сердце, а голову слегка опустив, чтобы не видеть лица синьоры Савады. Только её ноги. А потому он не мог увидеть, как поменялось её лицо, и поменялось ли вообще, но сразу отличил, как изменился её тон; с холодного, как зимняя стужа, на прохладный осенний ветерок. — Доктор Шамал, — сказала она. — Поднимитесь, ну что же вы. Не стоило таких ухищрений, право слово! Нико переглянулся с медсёстрами; будто не она мгновением ране приказал вышвырнуть за территорию поместья уважаемого доктора, наводящего ужас на мужскую часть населения теневого мира. Словно два разных человеках; невообразимо… — Признаться, мы вас заждались, доктор. — Её глаза сверкнули и что-то тёмное скользнуло в радужку. — Вас так долго не было, что сюда едва не проник самозванец!

***

Порой в жизни что-то идёт не так; наперекосяк. И исправить это совершенно невозможно, настолько прочно оно вцепилось в тебя, в твоё тело, в твой разум и судьбу. Савада Тсунаеши последний месяц чувствовал себя исключительно мерзотно. Мужчина закрывал глаза, потёр виски и невидяще уставился в никуда — так хотелось сбежать, взять отдых и продолжить, закончить всю эту работу одновременно… Жаль. А жаль, что это невозможно. В последнее время он чувствовал мигрени, сильную, то нарастающую, то уходящую головную боль. Она была почти всегда, никуда не уходила, и особенно давала о себе знать по ночам, мучая с определённой периодичностью, частотой и силой. Исследования пока ничего не дали, Рёхей беспомощно пожимал плечами, с беспокойством поглядывая на друга и Дона, а другие анализы были либо в обработке, либо не показывали ничего. Однако состояние то ухудшалось, то улучшалось, но никуда не уходило. Бывший Дон Тимотео покачивал головой, смотрел с беспокойством в глазах и боялся, как бы не остаться без наследника. Может, наследницы — на самый крайний случай, если вариантов больше не останется; хотя есть ещё Занзас, конечно. Это нагнетало, давило на плечи, бесило так, что хотелось встать и закричать: «Я в полном порядке!» — лишь бы исчезли все эти говоры о скорой кровопролитной бойне за кровавый трон Вонголы. Тимотео слишком стар, пусть и хитёр, и умён, чтобы выиграть ещё одну битву. Трон займёт Занзас, без сомнений. И ему, как собственности, перейдёт и Сесилия… Савада тряхнул головой. Сесиль. И что это он о ней вспомнил?.. Но рука уже сама двинулась в один из выдвижных ящиков, вытащила телефон и открыла один из чатов. В мессенджере, который он использовал, было не так уж и много контактов, а тех, кто ему писал регулярно — и того меньше. Номер не записан. Добавить/Заблокировать «Десятое число. Побывали на пляже, в магазине одежды, вернулись в четырнадцать сорок три домой. Оставшуюся часть дня объект заперся в комнате, смотрел сериалы». Номер не записан. Добавить/Заблокировать «…объект взяла листовку…объект…объект…объект…побывала в театре, объект был…» Номер не записан. Добавить/заблокировать «Объект не замечен в подозрительных телодвижениях. Чисто». «Чисто». — На другой день. «Чисто». — На следующий. «Чисто». — И на последующие. «Подозрительно» — гласит одно из сообщений, на которое Савада смотрит с отчаянным интересом. С животным инстинктом. После оказывается, что Сесиль самым случайным образом попала из одного магазина на скрытый наркорынок, неведомым образом — ха, шутка судьбы! — сказав своеобразный пароль. Она делает заказ продуктов на дом, в их небольшое поместье, потому что Сесиль скучно и она захотела — простая хотелка, мимолётное желание. Она никак не связана с торговлей наркотиками, которую прикрыли спустя восемь дней, как только на руках было достаточно доказательств; Савада решил сделать это громко, показательно. Он отправил Хибари, который сравнял место с землёй, товар с пылью, людей с… Ну, понятное дело по аналогии. Дон Вонголы дал своё чёткое мнение и наркотики были под строжайшим запретом в его перечне приказов, стоило только принять проклятое кольцо. Чужая казнь была показательной, громкой. Сесиль не отреагировала на вмиг разлетевшиеся новости никак, продолжая посещать море, исправно обедая в дорогом ресторане, пробуя каждый раз новые блюда. Она не причастна — говорила интуиция. И следующие сообщения постепенно начинают его радовать безликим «чисто». Под свободную руку лезет Натсу, с самым независимым видом приказывает, чтобы его погладили — он тоже вялый, уставший. Совершенно не заинтригованный в играх, как это было раньше. Не шугает больше горничных, не кидается шутливо на клумбы с цветами; Савада за последние два года повысил зарплату садовнику уже пять раз за их труд и борьбу. Труд их стоил всех денег, а своих людей Тсунаеши ценил. Чаще Натсу теперь можно было застать на большом камне на заднем дворе, где он, среди всё тех же недавно растоптанных роз грелся на солнышке, меланхолично наблюдая за бабочками. Одна из них однажды села ему на нос. Эту милую фотографию Тсунаеши добавил в калейдоскоп фотографий на свой домашний телефон. А однажды он наблюдал вот какую картину: его Натсу, добряк внутри и весь такой злобный снаружи, одной большой лапой поймал мышь. Посмотрел так снисходительно, вздохнул — совсем по-человечески, во все свои острые зубы, да отпустил лапу. И мышь вместе с ней. Или вот, другая картина: он застал, значит, Натсу в собственном кабинете — где его лев, как его животное, его продолжение, часто бывало, так что это не редкость, в общем, — с открытым окном, и за недолгое время его отсутствия на голову с самым наглым чириканьем уселись три пташки. Совсем крохотные, Савада смог бы взять всех троих в две ладошки. Эти птахи, потеряв всякий страх и уважение к старым хищникам, нагло прыгали по чужой шкуре, тянули когтями шерсть и что-то распевали на своём. На птичьем. Больше, правда, странностей обнаружено не было; начинай Натсу отказываться от еды, как этим периодически грешил его хозяин-создатель, Тсунаеши бы не на шутку взволновался. Ладно он-то — у него работа, график. Всё нужно наладить, всех успокоить, одних убить… ой, то есть, на встречу сходить. Однако Натсу — это совсем другое дело. Номер не записан. Добавить/Заблокировать Кофе с молоком и печенье. Паста, лазанья. Равиоли. Номер не записан. Добавить/Заблокировать Кофе с молоком и корнетто. Примавера, шашлык. Коктейль клубничный х4. Клубничное мороженное. Номер не записан. Добавить/Заблокировать Капучино и бискотти. Попкорн, королевские креветки, осьминог с картофелем, коктейль из креветок. Номер не записан. Добавить/Заблокировать Какао и чамбелла. Молочный коктейль. Две пиццы, роллы. Карбонара. Суши. У его жены на редкость для девушек нескромный аппетит. Не боится не понравится, потому что она не боится его разочаровать. Ведь их не связывают эмоциональные связи — кто же знал, что именно это начало заводить Саваду? Возможно, дело в воспитании. На его памяти — а мужчина действительно откладывает мысли и роется в памяти, — его мама почти не кушала на его глазах. А если и кушала, то как птичка, совсем немножко. Поклюёт — и всё. Киоко, Хару, Ханна… Тсунаеши нахмурил брови, вспоминая. Такие маленькие, худенькие… они же почти и не ели на его глазах! А если и ели, то вечно траву какую-то. Или что-то диетическое. «Не калорийное», — говорит ему как-то Миура Хару. Страшное слово. Номер не записан. Добавить/Заблокировать Состояние удовлетворительное. Номер не записан. Добавить/Заблокировать Состояние удовлетворительное. За Савадой Сесиль столько наблюдателей, что страшно сосчитать, но это всегда странным образом успокаивало самого Саваду Тсунаеши. Что-то, что назвать сейчас было сложно, так непонятно было это чувство, грело грудь, странно её щекотало. Это не влюблённость, ещё нет. И определённо точно ещё не любовь, не близко даже к ней. Однако… У него есть много её фотографий. Большинство из них на удивление нечёткие, хотя работают профессионалы. И в отличии от большинства остального наблюдения, по части видео- и фотосъемке Сесиль странна. Объектив камеры её не любит, жизнь насмехается. Линзы лопаются, память и плёнки заканчиваются, прохожие вдруг замечают или начинают случайно сбивать аппаратуру. Практически ни на одной фотографии Сесиль не была изображена чётко: её силуэт «плавал», распадался на пиксели, её тень вытягивалась как в хоррор-фильмах, а порой и вовсе получалось, будто они перепутали и фотографировали, казалось бы, Саваду Сесиль, но — не-ет. Только очень, очень похожую на неё девушку. Лучшие фотографы ругались, охотники делали ставки. Очень быстро репутация среди низов поползла слухами, что жена Дона — невероятно талантлива. Ей удаётся почувствовать любую скрытую камеру, даже не обыскав помещение! …сама Сесиль, разумеется, ни о чём таком не знает. Тсунаеши прячет телефон в одну из близлежащий папок с документами и поднимает голову. Как есть — бывший двоечник, который точно знает, как сделать вид бурной деятельности. Годы упорных тренировок под бдительным надзором киллера номер один… Ох, ну и жуткие же были времена. — Уже довольно поздно, Киоко. Я думал, ты давно закончила. Ах, его первая детская-подростковая влюблённость. Сасагава Киоко сейчас диву как хороша; она чем-то даже напоминает ему его мать. Кажется, говорят что мужчины выбирают женщины, похожих на своих мам. А девушки — на своих отцов. Ему же выбора не предоставили. — Там было ещё немного, так что я задержалась, — Киоко проходится к стулу, протягивает к себе стакан и самостоятельно наливает из графина воду. Она… немного грустная. Непонятная. «Девушки», шепчет интуиция. «Существа вообще непонятные. Не с этой планеты». — Как голова? Ещё болит? Савада улыбается. — Ну что ты. Нет, конечно. Обезболивающее хорошо действует. Он лжёт. Лжёт, но Киоко этого не понимает, и что-то царапает грудь изнутри, мол, вот так-то, дружок. — Это хорошо, — выдыхает она с видным облегчением. — Ты выглядел несчастным последние дни из-за неё. Правда что ли? Дон и не знал; впрочем, он был в кругу семьи, так что на этот раз ему позволительно. Не перед подчинёнными. Не совсем. Киоко накрывает его ладонь — своей. Смотрит ему в глаза и молчит. Улыбается. Тсунаеши тоже молчит. Только — непонимающе. Ладонь у Киоко тёплая, приятная наощупь. Перед своим приходом она смазала руки в креме, и от этого остаётся приятное ощущение. Тсунаеши медленно сжимает ладонь и видит в чужом взгляде что-то, что он не понимает. Мужчина погладил тыльную сторону руки раз. Другой. А затем легко отстранился, вернув руку хозяйке, а сам свои вытер салфетками; зачем так сделал?.. Задай этот вопрос в то время Дону, он бы не смог ответить. Просто… так казалось правильным. Верным. И Киоко, улыбнувшаяся с облегчением, с такой прежней радостью, что вспомнились старшие классы в школе, это только подтвердила. — Что шпионить за женой, — говорит она с улыбкой, достойной того, чтобы в неё влюбились. — лучше бы сам навестил. Сколько вы не виделись? Три недели? — Два месяца. Киоко улыбается — у неё твёрдое «отлично» по математике, она в цифрах не ошибается. — Навести жену, Тсуна. — Говорит его подруга, одёргивая юбку. Встаёт, отходит к двери. — глядишь, и состояние улучшиться. Кто знает… может разлука делает тебе больно? И ушла, не попрощавшись; Тсуна мотнул головой, убрал волосы с лица. Тяжело вздохнул и вытянул телефон. Открыл одну из немногих фотографий, где его жена удалась на славу: Она стояла на берегу моря, её волосы разлетелись по плечам, а милое платье игриво начинало показывать незагорелые ножки; Тсунаеши уставился на фотографию, только сейчас заметив. У Савады Сесиль не просто повёрнута в сторону голова. Своими глазами она смотрит прямиком в камеру.

***

Возможно детство заиграло не только у Сесиль, но и у доктора Шамала в причинном месте, однако следующая их встреча произошла в саду, за небольшим прудиком с плавающими рыбками. В беседке, которую оплели какие-то растения, в которым Сесиль не разбирается, нет необходимости в близком нахождении телохранителя. Доктору Шамалу достаточно выдал Дон кредит доверия, чтобы повесить её безопасность на него, пока телохранители не должны приближаться слишком близко; порой тайны могут убивать, знаете ли. Но этот домик, ограждённый от всех, итак достаточно защищён. — С ума сойти так можно, — первые слова доктора. Этот импотезный мужчина кивает ей, Сесиль, и встаёт, пока она сама не сядет; была бы шляпа — он бы её поднял. А так лишь красивая улыбка красовалась на немолодом лице. Щетина ему шла. Как и лёгкий акцент, который бывает у путешественников, учащих множество языков. — Куда не ступи, всюду следящие глаза. Сесиль улыбается. — Мне казалось, что мафиози должны быть к этому привычны. Его глаза холоднеют. — Говоришь так, словно не относишь себя к ним. — Упс. Выверенная шпилька вернулась к адресату; Сесиль почувствовала себя пойманной в пруду рыбкой. Прям во-он той, золотой, которая бессмысленно наворачивала в пруду круги. Такая же глупая и не следящая за своим ртом. Будь тут Аделина… она бы не допустила, чтобы Сесиль так ошибалась. Аделина далеко не глупая, а Сесиль умела притворяться паразитом на чужой спине. — Разве что немного. Всё же, я не такая, как ты, или как мой муж. Как любой человек в этом доме. — Забавно. Поговорим об уникальности? — Я подразумевала жизнь и опыт. То, что мне нужно и придётся сделать, что мне делать уже приходилось. Шамал тонко улыбнулся. Чайник закипел и доктор привстал, чтобы налить чаю сначала жене Дона, а затем — себе. Сесиль всю жизнь пила чай из пакетиков, покупной или тот же дешёвый покупной заварной, но здесь она, ещё не попробовав на вкус, почти сразу почуяла различие по аромату. Пахло… приятно и так ощутимо. Савада не мгла не вдохнуть полной грудью — приятно же как, когда твой вздох не заходится кашле! — Это даже мило. — Доктор сложил руки на столе, а подбородок упёр в ладошки. Склонил чуть голову на бок и сощурился. От него пахло сигаретами и чем-то ещё, чей запах Сесиль пока не узнаёт. Он не пах медикаментами и больницей, как было с её врачами, доктором Шоном, к примеру. — Что ж, примерно такой уровень я и предполагал. — Уровень? — Твоего мастерства во лжи. Даёшь надавить на себя авторитетом… слишком уважаем старших и опытных, не так ли? Против них тебе тяжело спорить. Опыт, знания, мастерство… приятное воспитание, но не в нашей ситуации. Улыбка на лице Сесиль застыла. Она не была какой-то интриганкой, нет. Умела «держать» лицо и хранить небольшие тайны, но по факту всё, что сказал доктор Шамал — чистейшая правда. Да, пусть она и научилась слегка улыбаться не смотря на ситуацию пока была с Аделиной, но это было так чертовски… так чертовски мало! — Что ж, — более прохладно прозвучал женский тон. — Спасибо за оценку. Но если ли план действий, доктор? Кто же возьмётся за моё обучение? — Не воспринимай мои слова так близко к сердцу, — не мог не ухмыльнуться доктор. — Это очень лестная оценка для меня. — Правда? — Сесиль наконец-то смогла вывернуть шпильку и кинуть воображаемую гирю в доктора. — Вот как мой новоявленный дедушка, бывший Дон, обрадуется… А ведь твоё «не воспринимай близко к сердцу» делает больно и мне, и ребёнку. — Сесиль погладила живот, в котором были разве что съеденная недавно еда и её органы, а скоро и чай будет. Тяжело обмануть такого человека, как Девятый Дон. Он, старик, видел много лгунов, которые или покушались на его жизнь, или угрожали его Семье — пришлось научиться их различать, ловить… вынюхивать, как ищейка. Бизнес — это одна большая и маленькая ложь. А судя по новостям, скоро Тимотео приедет сюда, чтобы общаться, наблюдать и смотреть за невесткой. То есть, за самой Сесиль. Шамал запрокинул голову и рассмеялся; достаточно громко, чтобы люди вокруг, если бы они были, его с лёгкостью услышали. — Но что-то в тебе есть, этого не отнять, — он улыбается, смотря в глаза долго, пристально. Пытается ли что-то понять или запомнить? Неясно… — Знаешь, что? Сесиль не должна была поддаваться на такую детскую издёвку; но она поддалась. — Что? — Характер госпожи: «если умру я, то потащу за собой всех, до кого дотянусь!» -… Едва ли это комплимент. — О, ты как расстроенное дитя выглядишь. — Доктор Шамал умилённо подпёр подбородок рукой. — Милая-милая девочка… Я сделаю из тебя настоящую Госпожа за три месяца. О…о-о-о! Ты будешь настоящим шедевром в наших кругах! Слишком увлечённый, слишком азартный. Он был готов пойти после бывшего Дона; это было настоящее безумие. Обманывать такого человека… Перед ним было настоящее золото; оставалось только создать грани, выпрямить и отшлифовать. И будет… О-о-о! Что же это будет!

(Аделина мелькнула в одной из белых мраморных колонн. Её глаза сверкнули безумием. Всё шло по плану.)