❝ Я лишь могу спасти тех, кто готов быть спасенным другими. ❞
Магическая битва (Jujutsu Kaisen)
Аделина возвращается из воспоминаний не резко, не плавно. Просто появляется как раз, когда надобно. Не улыбается Сесиль, но смотрит так притягательно, так волнительно, что не ответить будет преступлением.
— Тебя долго не было, — улыбается Сесиль и по её губам течёт сладкий гранат. Так в мифологии Аид заманивал Персефону остаться в своём проклятом царстве. Сколько их там было, шесть?
За полгода умирающего человечества без своей Весны и Жизни.
— Всё хорошо?
Всё ли хорошо?
Вопрос отдаётся эхом, жаль только, что тела нет. Аделина молчит.
Может быть, немного улыбается, но это обман зрения, всё ложь и клевета. Отвечает, когда тишина затягивается:
— Прекрасно.
— Увидела что-то интересненькое? — Сесиль подпёрла подбородок руками, машет ногами, едва ли не соприкасаясь пятками с ягодицами. Она всегда так открыто смотрит, так честно ждёт ответа.
Аделина просто не может не солгать.
— Ничего того, чтобы я бы уже не знала.
— Фу, ты звучишь слишком загадочно! — Язычок мелькает меж зубов.
Всего несколько месяцев назад она потеряла невинность с бывшим центром мира Аделины. Что-то кровожадное вертится в груди. Не ревность, нет.
Злоба?
Но на кого?
Аделина не хочет в этом разбираться. Её скатывающееся безумие пойдёт вниз по наклонной, если она слишком сильно погрузиться в свои мысли. Раньше Савада-сама держал её на плаву. Но Небеса бездушны: они для всех и ни для кого одновременно.
Теперь Аделина смотрит на нежное Солнце, на мягкий лёгкий Дождь, и отчаянно не хочет, чтобы кто-то ещё получал эту заботу, кто не она. Ревность сворачивается и уродует душу, но Аделина не волнуется. Кого это вообще волнует?
Злые люди — они самые красивые. Бог давно покинул это человечество, но даже перед этим завещал: у зла будет столь сладкий лик, что пропащая душа никогда не посмотрит уродливой правде в лицо.
У лик Аделины прекрасен; это может быть объективное и субъективное мнение. Но плевать, кто что скажет. Аделина совершенствовалась с юных шести лет, когда услышала слово «диета» по телевизору, училась двигаться настолько изящно, что даже Сесиль продолжает это делать, не замечая.
Тело-то не её-но-её.
Это подарок.
Единственное, что Аделина могла предложить взамен; она жадная, она злобная низкая тварь, и она быстро становиться чем-то одержима.
Но у неё прекрасное лицо, красивый голос и есть доверие, которого она не заслуживает. Это плюсы, которые будут играть в её пользу, и пока Сесиль остаётся невинной и неопытной, всё будет идти так, как Аделина задумала.
А когда Сесиль научиться, — а она научиться, не посмеет не научиться рядом с людьми калибра Рокудо, — у неё просто уже будет завоёванное доверие. Слова, которые она не захочет опровергнуть.
Алиби и ранняя любовь.
(Аделине нравится быть одержимой вещами, которые она может сломать.
Которые могут сломать её).
— Эу-у! — Сесиль махает перед лицом призрака. — Ты чего так зависла?
Это беспокойство на её лице такое милое, что Аделине хочет отрезать чужую голову, оставить плавать в формалине.
Она была бы безупречной, чистой и навсегда, навсегда одинаковой.
— Думала.
— Ой! Не знала, что ты умеешь.
И хихикает, сама собой довольная. Что за детский сад.
— А вот знаешь о чём я думаю? — Сесиль хихикает, злобно, как пубертатный подросток.
О боже, только не эмо-фаза, фуу.
— И думать не хочу.
— Ну и не хоти. Я всё равно скажу: этот матрац такой обалденный! Типа, такой мягкий и удобный, не то что в главном доме. Давай мы его украдём?
Аделина вспыхивает, точно спичка:
— Ни за что!
— Что-о-о?! Почему это! Я клянусь, будь ты в теле, ты бы поняла меня! Он реально как будто за ночь делает мне массаж — я могу кончить только от сна на этой кровати. Это определённо матрац, мне меняли постельное, так что!..
— Не говори так! — Аделина зашагала по комнате, наконец-то двинувшись с места. — Ты говоришь… говоришь как путана какая-то! Это… это!..
— Ой мамочка моя дорогая, Ади, ты что, боишься слова «оргазм»? — Сесиль невинно хлопает ресничками, словно пушистая заинька.
— Не называй меня этим плейбейским, — Аделина хмурится, съёживается и не договаривает. Это выше её достоинства и чести. — этим…
— Твоим именем, Ади?
Аделина вспыхивает.
Сесиль некоторое время держится, прежде чем хохочет, почти уворачиваясь от кинутой книги. И легко становится ясно, как долго
Шей- Савада на самом деле сдерживалась, только посмотрев на всё подрагивающую во весь рот улыбку. Смех не переставал звенеть.
Аделина берёт все свои слова назад. Сесиль худшее, что с ней было. Даже смерть приятнее Сесиль.
Да!
— Ну кто же знал, что ты такая малявка, которая смущается-
— Я сказала тебе заткнуться!
Раздаётся визги и крики. И если Марисоль немного не нервничала перед дверью спальни жены Дона, стараясь не смущаться от чужих пронзительных проходящих взглядов, то, что ж… это была её работа.
— О-о-о, ты только посмотри на себя, Ади-Ади-Ади! — Сесиль дразниться, потому что, ну, она может и кто ей вообще запретит? — Вот он, идеал взрослого человека… я уж думала, что ты как Санта Клаус! Или, нет, погоди, кто его злой прототип? Я не это хотела сказать! Ты скучна, как тухлая-!
Если после этого слышаться крики и звуки бьющейся посуды, то никто никогда не сможет никому ничто доказать.
Проходит некоторое время, прежде чем слышится деликатный стук в дверь: очень вовремя, потому что Аделина была в процессе медленно перекрытия кислорода путём надавливания двух ладоней на очень симпатичном горле, который очень
нуждался, спасибо большое, в этом-самом кислороде!
Сесиль открывает дверь так, словно она ни что иное, как Королева подземного царства, готовая отбыть свой шестимесячный срок на поверхности. Это почти забавно: её волосы взъерошены и взлохмачены; вся одежда перекошена и в складках, и если где-то на рукаве есть остатки шоколадной пасты, то, ну, никто не может обвинить Сесиль в её обжорстве; она спотыкается, когда открывает дверь и опирается на откос; но на лице сияет настолько яркая улыбка, что Сесиль могла бы ослепить слепого, оглушить глухого и разговорить немого. Её глаза сверкают, дыхание сбито, но она выглядит такой… счастливой.
Беззаботной.
Если Савада Тсунаеши и улыбнулся, то, ну, для него это обычное дело — улыбаться. Особенно членам семьи.
О Ками, Сесиль теперь его часть семьи.
— Всё хорошо?
Сесиль почти издевается в ответ:
— А что-то должно было быть плохо? — И пытается не хихикать, но это у неё так плохо получается, что Тсуна ловит себя на мыслях о том, что он тоже хочет улыбнуться. И почти делает это- нет-нет-нет! Не тогда, когда он может быть под наблюдением!
— Нет, просто… у тебя было довольно громко.
Такеши много говорил о том, как разговаривать с девушками, которых ты не хочешь обставить в бизнесе, потому что вы вообще видели этих акул? Тсунаеши в ужасе перед женщинами, которые наравне с ним пытаются торговаться. Он, типа, сильнее и главнее, но они такие устрашающие и они так подло могут перевернуть каждое его слова!
Как-то раз он говорил с одной женщиной и примитивных вещах, а потом — БАЦ! — и вот он уже жёноненавистник, сексист и чуть ли не фашист, потому что бросил невинный комментарий, который Савада даже не помнит, чтобы говорил!
И они все такие,
такие ужасные. Хуже, чем Занзас, а Занзас такой нытик, особенно когда не хочет сотрудничать. Или когда ему не нравятся условия контракта. Или когда они сотрудничают с Мельфиоре. Или когда… бля.
Да почти всегда, потому что он может и он такой
засранец!
— Да, я смотрела кино.
Это такая наглая, пропитанная ложью ложь, что Тсуна готов подавиться в воздухе, но нет, он не хочет терять своё достоинство.
Поэтому за него это делает Марисоль, которая тут же отворачивает голову, совершенно-явно не подслушивая.
— Интересное, должно быть, кино. И про что оно?
Сесиль кидает взгляд за свою спину и хотя Тсунаеши чувствует, что никого нет, его интуиция тихонько звенит. Звенит и замолкает.
И что, чёрт возьми, это значит, а?
— Да так… это школьная романтика. — Сесиль моргает. — Вроде.
Тсуна веселиться.
— Вроде? Ты не уверена, что смотришь?
Она лжёт так явно и так нагло, что непонятно, поверить или поразиться. Тсунаеши выбирает третий вариант, потому что какого чёрта.
— Да.
У Сесиль смешинки в глазах и она нагло смеётся ему в лицо. Она знает о своей лжи. Он знает о её лжи. И они оба продолжают,
и-
Ладно, это может быть немного весело. Тсунаеши находит себя в том, что она забавляется ситуацией.
Такеши ему, конечно, давал много советов, но Хаято прислал сборник общения или «Топ двадцать лучших пикантных фраз, чтобы девушка стала вашей. Версия для чайников».
Тсунаеши определённо не прочитал это всё за один вечер.
Определённо. Нет!
— Кстати, я тут упомянуть забыла. Я собираюсь тут кое-что украсть, ты не против?
Это вырывается быстрее, чем он планировал.
— Что, моё сердце?
Лицо у Сесиль вытягивается. Она почти панически смотрит на него и- нет-нет-нет, он же не перешёл черту, да?
О Ками-сама, а что тогда делать?!
В голове у Сесиль пустота. Зеро. Ноль.
Это самое отстойное пикап-выражение, которое она слышала. Или читала. Определённо, читала.
Потому что, как известно, Сесиль много читала, типа, она даже начала понимать китайскую фигню с «машинами» для обозначением геев. Сесиль читала порнуху перед процедурами рядом с двухсотлетними старухами, сохраняя профессионально-скучающее выражение лица. Так что да, у неё был опыт.
— Я, э-э…
— И-извини! — Тут же машет Дон ладонями, и он весь такой как потерянный щеночек, или брошенный под ливнем котёнок, что его трудно не жалеть, понятно? Свою симпатию Сесиль обусловливает именно так. — Я перешёл черту, да?
— Я хотела украсть матрац, — одновременно говорит с этим Сесиль и они смотрят друг на друга чертовски неловко, как два подростка, которых мама застала за подростковой мастурбацией.
Чёрт, стыд, подвинься, теперь я — это ты!
— …матрац?
— …черту?
— О, нет, говори!
— Ха-ха, я не против, говори лучше ты!
— Нет, я, э-э-э…
— Я вас обоих так, блять, сильно ненавижу, что небеса скоро услышат, даруют мне тело, чтобы вас двоих я могла застрелить. Или сжечь заживо. Да, определённо сжечь, это намного интереснее. Такие омерзительно-неловкие. Почему я вообще не ухожу?..
Аделина пнула кровать и её нога просочилась сквозь.
— Реально, поверить не могу, что вы оба такие неудачники. Если никто из вас не перестанет переводить стрелки, я сброшу на вас потолок!
И Сесиль вздрагивает, потому что
Ади повышает голос, чтобы угроза была слышна хотя бы одному человеку.
— Ладно-ладно, — она поднимает руки, «сдаваясь». — Просто этот матрца такой удобный, что я-
— Если я услышу ещё что-то про, — Аделина молвит позади и её холодное присутствие заставляет кондиционер ломаться. — «оргазм», то ты не проснёшься больше. Я тебе это обещаю.
Сесиль неловко кашлянула, почти хихикнула.
— … ловлю настоящее удовольствие, когда на нём сплю, вот… да! И я подумала, почему бы не взять его обратно, а?
— О… ну, это вроде не проблема. — Тсунаеши пожимает плечами.
— Только я не хочу, чтобы кто-то грузил его для меня. Я хочу его украсть, понимаешь?
Нет, он решительно не понимал. Поэтому кивнул, словно «да-да, конечно!». Его жена улыбнулась. Засияла — это было верным решением, ответить так.
Тсунаеши решил испытать себя дальше:
— Я не сомневаюсь, что он хорошо, но ты вообще пробовала специально изготовленный матрац для дедушки? Вот где истинный рай. Если ты хочешь красть матрац, то лучше украсть его.
Сесиль молча смотрела на него, прежде чем расплыться в широкой улыбке.
— Ты мой гений и спаситель. — Он мог видеть звёзды в её глазах и обожание, и что-то вроде петуха надулось в его груди. — Не хочешь пойти со мной обворовать бывшего девятого дона?
В её голосе слышалось такое пренебрежением, что Тсунаеши не мог не улыбнуться.
«Ну и к чёрту», подумал он.
— Ну, почему бы и нет.
Позади них застонал один бедный, неуслышанный никем кроме Дьявола призрак.
