Молчание ягнят

Во всем виноват Эйнштейн. В 1905 году он заявил, что абсолютного покоя нет, и с тех пор его действительно нет.

Стивен Ликок

Девочка совсем ещё кроха в этом жестоком мире, была одета в непонятного цвета шубу с мехом; босая и до безобразия расслабленная, она деловито оглядывалась и никем не замеченная «ныряла» из одного переулка в другой, прикрываясь тенями мрачных переулков. Девочка эта просила, чтобы её звали «Трина», хотя и было непонятно, её ли это имя или фальшивое, выдуманное, как у большинства здесь живущих. В любом случае, Трина была девочкой не старше девяти лет на вид. Её белые привлекающие внимание глазу волосы мелькали на капюшоне, взлохмоченные, никем не расчёсанные. Трина некоторое время бродила то тут, то там среди местных жителей трущоб и малоимущих. Никто точно не знал, чей это был ребёнок, брошенный или от какой-то проститутки. Трина просто внезапно появилась и никто не мог узнать больше того, что она сама говорила: а говорила Трина вещи порой странные, непонятные. Трина и ребёнком была странным. Ходит туда-сюда, не конкретно что-то выясняет, но очень своим присутствие напрягает. Однажды один наёмник низшего ранга отчего-то на Трину рассердился. Подумал, что она то ли информацию продаёт, то ли пытается отыскать, не в этом суть. Наёмник тот ангельским терпением не отличался, как и просто терпением, а потому долго терпеть что-либо не стал: только и говорил он в пабе поздно вечером, что прибьёт девчонку, как только она ему на глаза попадётся — у-ух! Ей мало не покажется! И столько говорил об этом, что утром о заявлении наёмника знала уже четверть трущоб. Но никто и не думал вступиться за Трину. И своих забот хватало, а это и вовсе чужой проблемный ребёнок, который никак отплатить в будущем не сможет: к чему людям эта ноша? И отвели они взгляды, заглатывая остатки совести. Лучше не думать об этом… каждый сам за себя, слышали? Да, ребёнок. Да, жалко. А ещё есть жалко у пчёлки, волю в кулак собрали, сопли намотали — и вперёд с песней. Дальше пытаться выживать, когда хотелось просто жить. Однако на всеобщих глазах произошло что-то… немыслимое. То, что раньше никогда не случалось со времён восхождения незабываемого Скайрини. Трина, простая девочка лет девяти в странной одёжке, начала появляться на улицах с самодовольной улыбкой победителя, расхаживая то тут, то там, нигде конкретно не задерживаясь. Она ходила и улыбалась, иногда болтала с жителями. Одни день, второй, третий… Неделю. Месяц. И ещё один. И… А что же случилось с наёмником, который так долго бахвалился о себе? Люди зашептались — то было поколение молодое, ведь старички знали, что лучшие сплетни это те, которые стоит придержать при себе, во избежания… Просто во избежания. Время шло. Трина, напевая весёлые мелодии без какого-либо смысла, передвигалась по трущобам с беззаботностью ребёнка и ничего в ней не менялось совершенно. А наёмник… а что наёмник? Он пропал. Исчез, растворился, какие синонимы ещё можно подобрать? Словно и не было никакого наёмника, словно была это массовая галлюцинация, ничем не подтверждаемая, никем не запоминающаяся. А Трина? А что Трина? Триана улыбалась и молчала, и лишь глаза её порой странно сверкали, но то, верно, было скорее освящение помещения, улицы, а не что-то жуткое. И если жители трущоб за годы своей жизни что-то и усвоили, так это умение закрывать уши, отворачивать голову, прикрывать глаза, да зашивать себе рот. Немые, глухие и слепые. Полные калеки… но живые, а это было самым главным.

2.

Трина запела. Ей нравилось проходится поздно вечером и напевать детский мотивчик, не привязанный ни к чему конкретно. Другие люди почему-то пугались… но другие люди и были самыми странными существами, которых Трина только встречала. Трина надула губы и заметила знакомую фигуру, тщательно выбирающую путь, по которому фигура решила пойти. — Такеши! — Трина закричала, подпрыгнув на месте и вытянув руки вверх, махая ими как безумная. Её глаза радостно засверкали, словно там действительно появятся самые настоящие звёзды. — Та-ке-ши! Ямамото Такеши, Хранитель Дождя молодого Десятого Вонголы, обернулся и улыбнулся чуть глуповатой, но доброй улыбкой. Он не хотел быть замеченным… но что тут поделаешь? От глаз милой Трины не так уж и легко скрыться. Японец остановился на месте, позволяя маленьким ножкам Трины догнать и уничтожить расстояние между ними. — А, Трина, — он взъерошил её волосы без всякой тени брезгливости. — Давненько мы не виделись. Как поживаешь? Эта малышка нисколько не выросла за те шесть месяцев, что они не встречались друг с другом: Такеши поддерживал свою учёбу, не давая низким результатам сказаться на самой Вонголе и насмешничал, когда Хаято, влюблённый в одну девушку, всё мялся на одном месте и никак к ней подойти не мог. Это было то ещё представление, за которое Такеши готов платить, если понадобиться, потому что видеть хранителя Урагана таким молчаливым и смущённым было богоподобно! Ещё бы он так на собрания затыкался, был бы не мужчина — мечта-а… — Хорошо! — Трина несколько раз кивнула головой, широко улыбнулась. — А как поживает Рубедо? Такеши пожал плечами. — Я не знаю, кто это. Трина покрутилась на месте, подпрыгнула и хлопнула в ладоши. Состроила умилённое личико. — О… значит её ещё нет? Или её не существует? Трина задумчиво сделала вид, будто почесала подбородок, уставившись в никуда. Непонятно, где и у кого конкретно она этого понабралась, но выглядела Трина от этого очень смешно и Такеши умилённо фыркнул, скрывая смешок в кулаке. Трине воскликнула: — Эй! — Опять затерялась в своей выдумке? Трина была известна тем, что приставала ко многим людям и говорила странные вещи. Её считали или странной девочкой, больной галлюцинациями, либо умелым, но свихнувшимся туманником. Детская голова и ноша, которая не выдержала «бзики» туманного пламени. Трина приставала ко многим людям с информацией, которую можно было делить так: она уже свершилось и об этом мало кто знал; она должна произойти и действительно происходило — но может это просто гениальная проницательность или интуиция?; она говорила о том, чего нет и не было, о том, что будет, но это не происходило, о людях, которых не существует, хотя Трина настаивала на обратном. Такеши хотел бы забрать её или поместить в детский приют, да только сама Трина была против и очень обижалась, не появляясь долгое время после. Поэтому вонгольскому «стражу» приходилось действовать безумно медленно и осторожно. Главное, он видеться с ней регулярно и знает, что девочка жива — и на том пока хорошо. Выживает же она как-то самостоятельно… Хром с ней как-то встречалась, но встреча их была недолгая. Трина тогда заявила: — О! А ты уже познакомилась с Вивьен? Вы такая милая парочка! И стало окончательно ясно, что никаким пламенем Трина не обладает; от неё стражница Вонголы ничего не смогла почувствовать, хотя была чувствительна к самым мельчайшим изменениям в потоке «огня» и «воли». Именно она попросила, обойдя Десятого, внимательней присмотреться к новой Матери Вонголы Шамала. Тот не разочаровал, но своим мнением делиться не спешил. Только лишь просил обождать время, чтобы встреча их не стала так ясна. Хром не хотела привлекать внимания своего старшего партнёра, и даже действовать в обход Десятого ей было тягостно, так что приходилось только одно — ждать. Ждать и ждать, и лишь ожидание это было тягостным, скрытым от других. — Это не выдумка! — Трина обиженно воскликнула. Надула губы. — Яна так же говорит… будет говорить? Небо было ясным и таким далёким. Трина подняла глаза на звёзды, что простым глазам не были видны при свете дня. Самые яркие звёзды сверкают лишь в полной тьме, не властные жалким глазам грешников. Трина улыбнулась. — А как поживает Сесилия? Такеши замер. Трина растянула до боли в губах улыбку, показывая белые — такие неестественные — зубы. — Она уже освоилась здесь? Такая бедняжка!.. — А что с Сесиль? Такеши едва сдержал себя в руках. О нраве ещё тогда будущей невесты Десятого они всеми хранителями выясняли настолько тщательно, насколько могли. Им не нравились обстоятельства, по которым Тсунаеши оказался связан всевозможными обетами, вьющимися словно живые змеи. Нрав и история, характер, привычки, действия, даже простая внешность… Удалось узнать обрывочную информацию, а главный поставщик — Мукуро, — едва не попался. Род Шейдман из поколения в поколение предоставляла всему итальянскому рынку «первоклассных» невест, а после — жён. Считалось, что именно они растили лучших девочек, обучая необходимому. Брали втридорога, но после женитьбы никогда не предъявляли права собственности на собственных дочерей или подопечных, отказываясь от любых связей. Два поколения назад девица из рода Шейдман вышла замуж даже за украинского Босса. Платил тот ещё больше, как не местный и не причастный к семейству Вонголы, но, говорят, влюбился до безумия с первого взгляда и отказаться от будущей жены не смог. Ночами и днями ему виделся лишь её облик, слышался везде эхо её голоса, и даже небо напоминало о её глазах. Пять поколений назад другая девица вышла за Каваллоне, составляя хорошую, пусть и не долгую партию. Не испортила «породу», будучи такой же блондинкой, и скоропостижно скончалась после рождения наследника. Десять поколений назад одна девица, говорят, охмуряла самого Спейда — тумана-предателя, что после свихнётся по Елене, чья фамилия канула в лету. Долго она тоже не прожила. Поговаривали, что три поколения назад, когда правила Восьмая Вонгола — Оттавия, девица из этого рода крепко дружила с тогда ещё наследницей, и должна была выйти за её брата-близнеца. К сожалению, тот скончался и девица прожила всю оставшуюся жизнь под боком Оттавии, так и не выйдя никогда замуж и не познав счастье материнства. Поговаривали, что она помогала растить Девятого босса Вонголы — Тимотео, была ему нянечкой или подобной второй матери, но никто никогда не осмеливался спрашивать напрямую или даже намекать. В молодые годы, потеряв «матерей» — после смерти Оттавии неназванная девица умерла следом, спустя неделю, — синьор Тимотео приходил в леденящую душу ярость только при упоминании покойной Восьмой и её вечной спутницы, которую никто не мог вспомнить. Как она вообще выглядела?.. Сейчас осторожно, с оглядкой поговаривали, что выбрал бывший дон по той же причине невесту нынешнему: девица из рода Шейдман напоминала ему его мачеху, вторую мать и он знал, как хорошо тех растят для наследников разных родов. Так говорилось… Но какая в этом правда не знал никто. Девицы рода Шейдман, имена которых никто даже не в силах запомнить. Никто даже не думает их запоминать. Ну были — и были. Пропали, существовали. Их всю жизнь готовили только к одной роли: к рождению ребёнка и скоропостижной смерти за большей ненадобностью. И никто из девушек не мог этого избежать. — Ну как же, — Трина пнула камушек под ногами. — она же-! И вдруг замолкла, застыла на месте, уставившись в никуда. — Трина? Такеши забеспокоился. Положил ей на плечо свою руку, но поведение малышки-Трины начало его откровенно беспокоить: та смотрела пустыми глазами, полными абсолютно ничего. Она сказала, почти прошептала: — Ты бесполезен. — А? И вдруг вздрогнула, мотнув головой. — Так о чём это я? — Трина улыбнулась, словно ничего не было. — Так вот, ехала я как-то в автобусе…! И она ничего не помнила из слов, что сказала ранее. Только продолжала говорить о какой-то поездке, о Рубедо, о ста смертях, о том, как трудно приспособиться жить в нашем жестоком мире, о… О многом чём. Но не о Сесиль — конкретно. А когда Такеши, предчувствуя худшее, попытался завести о ней разговор, Трина едва ли отреагировала. Только посмотрела на него мутными глазами и выдохнула, совершенно не заинтересованная, как никогда не была так незаинтересованной. — А это кто? И слова её сильно встревожили самого Такеши, заставляя замолчать. Больше о жене своего Босса он не спрашивал, однако унять беспокойство в своём сердце не смог. В тот же вечер он оповестил других хранителей, в обход Босса, о срочном собрании. С этой чёртовой Сесилией Шейдман было что-то чертовски не так.