Хочешь ли ты лечиться, Антон?

Дни шли, Шастуна всё не отпускали из больницы и даже не говорили примерный день выписки, он уже даже перестал надеяться, что сможет побыстрее отсюда выйти, но всё продолжал говорить свою легенду, что отлично себя чувствует. Антон видимо слегка приболел, из-за чего на сегодняшней прогулке ребята изо всех палат вместе с воспитателями ушли гулять, потому что летняя погода была чудесная: светило солнце, был прохладный ветерок, что приятно охлаждал кожу от пекла. Станислав остался вместе с Шастом, следить за тем, чтобы состояние мальчика не ухудшилось. — Как ты, Антош? — спросил Стас, подходя и садясь на соседнюю кровать от парня. — Не очень, голова кружится и тошнит, конечности почти не слушаются, — и он попытался поднять руку, чтобы показать, как всё плохо, рука упала на простынь, не поднявшись и на двадцать сантиметров. — Значит я должен тебе помочь, — хищно улыбнувшись, проговорил воспитатель, поднимаясь, подходя ближе к Шастуну и проводя рукой по его щеке. — Блять, что вы делаете, — пытаясь отвернуться, вдохнул Антон, не зная, как можно оттолкнуть Станислава, когда конечности не слушаются. — Помогаю тебе, эти же очевидно. Не волнуйся, тебе понравится. — Сука, — и он закричал, когда рука Шеминова прошла по паху парня, кричал, срывая связки, но все ушли на прогулку и было некому ему помочь. — Не матерись, я всё же воспитатель, тебе же хуже будет. Стас быстро снял одежду с больного, с лёгкостью откидывая одеяло, за которое, словно за спасительный круг, с последней надеждой держался Шастун. Безумно скоро стянул с себя все вещи и, боясь, что его поймают, когда все вернутся и зайдут в палату, без хоть какой-то смазки вошёл. Он не растягивал Антона, из-за чего тому было до безумия больно, так, что закружилась голова и перед глазами пошли тёмные круги, а крик уже сорванного голоса сам неконтролируемо вырвался из груди. — Тише, Тош. — Не называйте меня так, — прохрипел из последних сил он и на пару секунд отключился, потеряв сознание от боли и нервов. — Я зову тебя, как хочу, ты всё равно ничего мне не сделаешь. Станислав наращивал темп, и даже не стараясь хоть как-то уменьшить боль Шастуна, начал быстро рваными движениями водить по члену парня, вырывая у того болезненные стоны, которые он всеми силами пытался сдержать, до крови кусая губы и хватаясь руками за простынь. — Какой же ты слабый сейчас, одно наслаждение смотреть, — проговорил Стас, смотря на скривившегося в муках мальчика, — но вот твоё тело… ты такой худой, что же ты с ним сделал. Хотя мне это даже нравится. Сказав это, он в пару движений кончил внутрь Шастуна, и не давая разрядки тому, отошёл в сторону, натягивая штаны и смотря на свою работу с наслаждением. Антон лежал с красными щеками, видимо большой температурой, с непрошенными слезами на глазах, спермой между ягодиц и кровью на губах. — Чудесная картина, — по-садистски наслаждаясь, выговорил воспитатель, уходя восвояси, и уже у двери добавляя, — я тебе туалет открою, сходи и помойся. У Шастуна не осталось сил, он упал головой на подушку и заплакал теми слезами, что у него ещё не были выплаканы. Через минут десять лежания Шаста в комнату с шумом и гамом вошли все его друзья, кроме Оксаны, вернувшиеся с прогулки, и через пару секунд замерли на пороге, увидев парня, лежащего полуголым на кровати в чьей-то сперме и в почти бессознательном состоянии. — Блять, — крикнул Серёжа, опомнившись первым, подбегая к парню и прикрывая его одеялом, сразу же после быстрым шагом уходя в туалет, чтобы смочить полотенце и вытереть тело друга. — Антош? — вбежавшая Оксана, которая увидела по дороге Матвиенко с испуганными глазами и сбитым дыханием, сразу же рванула к кровати, — что случилось? Кто это был? — Пожалуйста, не говорите воспитателям, меня тогда ещё не скоро выпустят отсюда, — прохрипел, не отвечая на вопрос Окси, еле собравшись с силами. — Блять, ты издеваешься? — Эд вышел вперёд, оставляя за собой только Диму, — Нужно об этом кому-либо сказать, чтобы этого человека уволили, если это кто-то из взрослых. — Не надо, Станислав не заслуживает такого, даже после этого. — Это грёбаный Стас? Какого хуя? Я думала, что он хороший, — выкрикнула, не выдержав, Оксана, принимая из рук вернувшегося Серёжи полотенце, и мягко отодвинув одеяло, вытирая тело друга. — Все мы так думали, — всё ещё находясь в огромном шоке, прошептал Дима.

***

С того момента прошло где-то пол дня, всё время из которого ребята пытались уговорить Шастуна сказать воспитателю или заведующему отделения — Павлу Воле — о том, что случилось. Но аргументы Антона не заканчивались, из-за чего друзьям оставалось лишь вздыхать и раз за разом пробовать снова. Перед отбоем очередная попытка доказать что-то Шасту вызвала лишь его срыв и крик «оставьте меня в покое, я не обязан об этом рассказывать, единственное, блять, что я хочу — это выйти отсюда, почему вы хотите сделать всё, чтобы меня не выпустили?», после чего он лёг на кровать и отвернулся к стене, закрывая глаза. Этот день был слишком выматывающим, у него не осталось никаких моральных сил на общение, а тем более на споры. — Оксана, дай ашку, — через пару минут гробовой тишины и взглядом всей компании на вздымающуюся спину Антона, произнёс тот, желая хоть чем-то успокоить нервы. Пошуршав в своей тумбочке, Суркова достала электронку с виноградом и перекинула её парню. — Как хорошо, — выдохнул тот, затягиваясь и ощущая лёгкую туманность перед глазами и в голове. — Тош… — Не зовите меня так блять, пожалуйста, — выдыхая тонкую струйку дыма в лицо Диме, пытающемуся начать диалог, рыкнул Шаст. — Ладно, даже если мы не будем рассказывать никому об этом, ты же понимаешь, что это сильнейшая травма, которая может из тебя все силы выжать, которые ты тратил на то, чтобы держать улыбку? — спросил Позов, пытаясь хоть что-то донести до друга. — Я прошу, давайте больше не обсуждать это, я справлюсь, определённо, даже если сил правда не останется, я что-нибудь придумаю, потому что выход отсюда для меня является уже обязанностью, — вымученно улыбнулся Шастун. В этот момент зашла воспитательница Ира, с подозрением смотря на компанию ребят, сидящих в кругу. — Чего вы тут, курите? — Да конечно, кальян, хотите? — оскалился Антон, рукой показывая на пустое место перед собой и вдыхая пустоту, словно держа в руке трубку. — На ночь кальяны нельзя, пошли, отнесем его в класс, а я свет выключаю, — тоже улыбнулась Ирина, смягчаясь. Они действительно сходили в кабинет и отнесли туда с Димой невидимую ношу. Вернувшись, они легли по кроватям, зевая и подставляя лица под свет фонаря с улицы, через окно светящего так, что можно было спокойно читать или рисовать у подоконника. Но Антон слишком сильно вымотался, у него не осталось никаких сил и желания продолжать существование. «Сегодняшний день наконец-то закончился. Как же я, блять, счастлив».