Оставленное в прошлом

      Коконой неделю ползал задницей в зенит, обдирая своих должников-информаторов, как липку, пока те стенали и ныли, но работали, рыл носом землю и таки достал нужную информацию, притащившись к Кисаки домой ровно в восемь утра в понедельник, перебудив всех возгласом «Атас! Это пиздец!».       И если Ханма, ночевавший в соседней комнате на диване, вынес свалившиеся проблемы с пофигизмом человека, севшего на муравейник, предварительно случайно сбившего осиный улей себе на голову и полдня бегавшего и оравшего по лесу «Люди-и-и-и, ау-у-у-у!», то Кисаки чуть не хватил микроинсульт. Схватившись за чуть не выпавшее через зад сердце (на вопрос «Что случилось?», он ответил, что «сердце зримо упало в пятки и попыталась съебаться»), он медленно присел, пытаясь не промахнуться мимо стула, потому что голова резко закружилась, как от перепадов на американских горках: пол смешался с потолком.       От услышанного он выхлебал в доме весь зелёный чай, — успокаивает, успокаивает, да нихрена подобного! — который только завалялся по самым дальним углам шкафчиков, разбавляя его не водой, а валерьянкой, и уже хотел начать жевать заварку из чайника, когда его насильно перетащили на диван, завернув в плед, как гусеницу, что только и оставалось, что лёжа смотреть в потолок и размышлять о смысле бытия и почему опять чёртов Ханагаки. Куда не плюнь, он уже там отметился. Даже если пока сам об этой хуйне ни в зуб ногой. Эта жизнь просто издевается над ним самыми изощрёнными способами и ненавидит его, пытаясь сжить со свету — по-другому Кисаки не мог объяснить то, что творится вокруг.       Это всё расплата за его гениальный ум. За все в жизни надо платить. Его расплата — существование Ханагаки как особого вида человека.       Пока накачанный успокоительным под завязку мозг вяло мыслил о ситуации, на периферии тихо переговаривались Коконой с Шуджи, изредка переходя на разговорный матерновозвышенный, скрепляя тот союзами и междометиями.       Родители плаксивого героя оказались врачами, которые каким-то боком умудрились связаться с мафией и то ли что-то у неё свистнуть, то ли угрохать кого-то особо важного на операционном столе, за что теперь за ними велась целая погоня. О своём сыне при такой работе те худо-бедно позаботились и до недавнего времени якудза о нём знать не знали и слыхом не слыхивали. Зато теперь на Такемичи объявили самую настоящую охоту, как браконьеры за диким и редким зверьём из красной книги.       Кисаки закатил глаза, проваливаясь куда-то в глубь своего гениального сознания, и принялся рассуждать, что ему делать с этой информацией и надо ли вообще что-то делать. С одной стороны, Такемичи ему вроде как жизнь спас и ответная услуга в столь затруднительном положение была бы как раз кстати, а с другой стороны… С другой стороны нахрен ему сдалась его помощь? Да как рыбе зонтик, блин. Тетта успел наворотить дел на две жизни вперёд, так что Ханагаки скорее пошлёт его без карты и точных координат, чем решит по-настоящему воспользоваться долгом жизни. Но мафия… Мафия — это не шутки. Это не байкерские банды, собирающиеся на стрелки, чтобы раскрасить морду ближнему своему, а потом орать про это на каждом шагу. Мафия — штука опасная. Оттуда либо вперёд ногами, либо никак. Один раз нырнёшь и всплыть уже не получится, так что родаки Ханагаки знатно проебались в этой жизни и подставили в первую очередь не себя, а сына.       Вопроса, как же якудза таки узнали о столь энергичном юном даровании семейства Ханагаки, даже не звучало. В округе уже каждая собака знала, что, где, почему и кто такой Такемичи (после его феерических приключений на поприще разборок то с Драконами, то с Мёбиусом, то с Поднебесьем, его разве что по телеку не показывали, как голливудского актёра мирового класса. Смотрите по будням с понедельника по пятницу, блин), а уж среди байкерских банд только откровенно глухой и тупой бы не сообразил (имелись, конечно, и такие, которые с логикой, как Кейске Баджи с математикой — на «Вы» и «Ёб твою мать»), сложив дважды два. Ситуацию хуже придумать было бы очень сложно.       А хотя нет, врёт.       Поднебесную раскидали, как тузик грелку, почти все шарятся по больничкам, так что это более чем показывало уровень подготовки бойцов. Токийская Свастика никак не сможет защитить Ханагаки. Как бы они не впрягались, их сметут за один раз, даже не заметив. Даже Манджиро не всесилен, против ножа или пистолета его махание ногами бесполезно. Один выстрел и что от него останется? Хладный труп с биркой на большом пальце и надгробие, поставленное как почетному дебилу, попершемуся с голым задом против шальной пули, вот что.       Нет-нет-нет, здесь должен быть какой-то выход. Как-то же люди умудряются выползти из той глубочайшей задницы, в которую так любят себя загонять. Значит, и здесь есть верное решение, такое, о котором подумаешь только в самую последнюю минуту, на которое решиться сложнее всего, такое, о котором будешь жалеть всю жизнь, но понимать, что другого выхода по сути и не было.       Касаки приоткрывает глаза, смотрит на перевернутые кресло и столик и разбитую кружку, ручка от которой отлетела куда-то под шкаф, на успевших подраться и расползтись по разным углам Ханму с разбитым носом и Хаджиме, держащимся за рёбра, и вздыхает. Ясно, эти двое к консенсусу решения проблем так и не пришли и теперь угрюмо зыркали друг на друга, как на врага народа, и копили новые аргументы для повторного раунда дебат с применением силы. Шуджи бессовестно дымил в открытое окно, стряхивая пепел на подоконник, за что позднее обязательно получит, собака сутулая, и с гордо поднятой головой и тряпкой пойдет убирать срачь, а Коконой, отказавшийся переворачивать кресло, потому что оно вверх тормашками не по его вине, сидел на притащенном с кухни стуле и шелестел листами, нервно чёркая карандашом. По сгорбленной позе было предельно видно, что он нервничал не меньше них, если не больше. Ну конечно, Чёрные Драконы ведь практически слились с Тосвой, назначив — в добровольно-принудительном порядке, но ведь Ханагаки почти согласился возглавить их, хоть и с поправкой на то, что они бы стали не отдельной группировкой, а отрядом другой банды — своим командиром Такемичи, а тут такая подстава.       Кисаки последний раз оглянул устроенный бардак, мысленно обещая все кары божьи двум распиздяям за разрушение своей неприкосновенной до сего знаменательного события обители, и выпутался из пледа.       — Я звоню Майки.       — И что ты ему скажешь? — Коконой в миг оторвался от махинаций с отчётами, — Блять, да он даже трубку не поднимет.       — Алло?       — Членом по лбу не дало? Кто это? — из динамика раздался чей-то сонный и не трезвомыслящий голос.       — Блять.       Хаджиме пошёл стрелять сигареты у Шуджи.

***

      Во-первых, квартира к приезду, обозначенному громким рёвом мотора за окном, предводителя Токийской Свастики была более-менее приведена в порядок, что тешило внутреннего перфекциониста в душе Кисаки, а Ханма таки получил мокрой тряпкой по роже с наказом убрать весь пепел с подоконника. Во-вторых, нехилых оздоровительных пиздюлей от Манджиро они получили для начала чисто в профилактических целях, потому что подняли его великое царское самомнение в такую рань, а потом — из-за того, что попытались донести мир, добро и просветление в массы и конкретно до Майки, у которого особый случай с восприятием (непринятием) важной информации. Не донесли, видимо.       После попыток Кисаки завести адекватный диалог, который был чётко последователен составленному в голове плану и который так же с лёгкостью (одним взмахом ноги в миллиметре от кончика носа) покатился в Тартарары, в дело вступил Коконой и его прокаченное на мошеннических сделках мастерство эрудиции.       Что это за зверь такой «эрудиция» Сано, видимо, не знал, предпочитая пользоваться проверенным в последние годы «правый — коронный, левый — похоронный», так что святые и творящие благое дело быстро спустились с небес на землю и под угрожающим взглядом сжечь живо, как Баджи ученик по математике в прошлом году, быстро раскололись, перестав юлить и пытаться «подготовить несчастного к правде-матке», как они договорились, пока драили разгромленную хату.       Отрицание.       Гнев.       Торг.       Депрессия.       Смирения.       Все эти стадии принятия неизбежного трое из ларца (точнее, из одной разгромленной квартиры) успели испытать на своей шкуре и больше желания повторять подобный опыт у них не возникало.       Сидящему на снова перевёрнутом кресле Манджиро с опустошенным взглядом, Коконой на свой страх и риск подсунул какие-то бумажки от информаторов с доказательствами. Сано мазнул по тем безразличным взглядом, закрыл глаза, глубоко вздохнул, как перед прыжком с утеса в воду, кишащую пираньями… Да и одним слитным движением расшвырял всю макулатуру по комнату, вызывая у только угомонившегося Кисаки обморок. Опять убирать весь срач!       — Я сам, лично проверю всё вами сказанное, и, если вы таким методом пытаетесь подставить Такемичи… — его голос под конец спустился до еле разборчивого шопота, — Вам не жить. Убью.       И был таков.

***

      Страшная, как третья ядерная мировая и планиметрия в одном флаконе, правда свалилась на Сано Манджиро в ужасный день понедельника (он всегда ненавидел этот день недели и, кажется, небезосновательно) примерно в девятом часу утра.       Высунув руку из-под одеяла, куда он забрался с головой, и нашарив кнопочный раздолбанный в край и почти севший, держащийся на одной палочке зарядки телефон, Майки, не глядя, ответил. В трубке раздался голос Тетты… Потом Ханмы… Какого-то черта забывшего в компании двух пиздаболов Коконоя. Не врубающийся спросони что от него требуют Сано минут пятнадцать выслушивал сменяющие друг друга голоса, иногда говорящие наперебой, а когда он уже было хотел плюнуть на всё и отключить телефон, в разговоре наконец промелькнуло одно в миг сметающее всю сонливость имя — Такемичи.       Майки глянул на чудом живые электронные часы (почти год, для столь хрупкого механизма — рекорд, особенно, если его обладателем является никто иной как глава банды Токийской Свастики, в руках у которого может сломаться даже ручная мясорубка*, вещь, которую, казалось бы, в принципе, невозможно сломать) на прикроватной тумбочке, увидел время, в которое его разбудили, понял, что мог бессовестно дрыхнуть ещё часа два не меньше, икнул, перекрестился, помянув всех известных богов, чтоб больше его так никогда не поднимали (даже Дракен уяснил, что с утра он злобный до жути, и лишний раз предпочитал дождаться его в обществе Эммы на кухне, хотя тут скорее не из-за страха лицезреть его гневную мордаху, а именно из-за того, что можно провести время со своей любовью… Не суть важно, главное, никто его раньше таким наглым образом не будил), да и встал.       Пошатываясь, вытягивая руки, как зомби во время апокалипсиса, но встал. Там же что-то важное. Там же Такемичи. Слабак с железной волей и несломимым внутренним стержнем с атомной решёткой, который практически стал ещё одним братом (не по крови, но ведь Изана, как оказалось ему тоже далеко не родной. Зато пришибленный и успевший войти в категорию «Пошёл нахер, сам разбирайся со своими проблемами, но если будет действительно что-то серьезное, то ты знаешь мой номер»). Другом, кем-то особенным, важным, незаменимым и неповторимым. Частью Стаи.       А ради Стаи Манджиро готов был в бараний рог из буквы зю выкрутиться и на мостик встать. Да хоть по стенам ползать!       Так что руки в ноги, зубы чистить и седлать железного коня! Адрес, куда подъехать, ему уже скинули смской.       По приезде ему показалось, что троица дружно ёбнулась на голову, потому начавшие плести словесные кружева Тетта и Хаджиме (Ханма шёл прицепом к Кисаки) выписали себе оздоровительных по повышению квалификации и переподготовки к важным разговорам и, наконец, смогли нормально объяснить, что происходит.              Манджиро бушевал (и в душе, и снаружи) где-то час с лишним. Досталось даже проходившему под открытыми окнами прохожему, в которого прилетел кактус, так неудачно стоявший именно на подоконнике.       Они.       Хотят.       Чтобы он.       Выгнал.       Такемичи.       Из.       СТАИ.       Майки было насрать кто там и кому угрожает. Он сметёт любого, кто покусится на его близких. Он Вожак и не имеет права поступать так, даже чтобы спасти.       Но в дело вступила мафия.       Манджиро зажмурился, чувствуя, как кто-то пихает ему в руки листы. Мафия затронет не только Токийскую Свастику, а вообще всех причастных. У него есть Эмма и дедушка. У Такаши две младшие сестры и мама. У Баджи и Чифую тоже матери. У Пачина девушка и родители. Казутора, Нахоя и Соя, Хаккай, Санзу, Пеян… У всех них есть близкие люди. Сможет ли Манджиро пожертвовать ими всеми, идя против мафии?       Такемичи, несомненно, не подлежит обсуждению, важен для всех. Но захотят ли они жертвовать ради одного всем?       Правильным ли будет ход изгнать плаксивого героя?       Обманывает ли его Кисаки снова?       Майки разберётся со всем сам и примет решение. Не стоит впутывать в это дело Стаю и почём зря волновать их.       Если того потребует ситуация… Он понесет крест предательства в одиночку.       Манджиро сильнее нажимает на газ, несясь по заполненной трассе на запредельной и опасной скорости. В глазах стоят жгучие слёзы, которым не даёт пролиться лишь бьющий в лицо ветер.        Сердце щемит из-за раздирающей изнутри боли, а грудь сковывает от нехватки воздуха. Как же невыносимо хочется верить, что сказанное неправда.