Оставленное в прошлом

      У Манджиро руки дрожат, как у чертового алкаша, тянущегося за стаканом, в голове творится полный бардак, а истерика набирает обороты с каждой секундой ожидания. Дышать получается через раз. Его тошнит от самого себя и того, что он собирается совершить.       Непростительно.       Мерзко.       Подло.       Отвратительно.       Он противен сам себе настолько, что хочется выть в голос и простить прощения, падая в ноги. Манджиро ни перед кем и никогда не склонял голову, никогда в жизни не просил прощения искренне, от самого сердца, не желал этого прощения так сильно получить, потому что знал, что оно невозможно, что сейчас начнётся та самая точка невозврата. После такого он не удивится, если Такемичи никогда больше даже не взглянет в его сторону без презрения, скривится и пройдёт мимо, делая вид, что они незнакомцы.       Невыносимо больно.       Он жалок.       Поджимает хвост, как последняя шавка.       Он боится.       Майки ненавидит себя настолько же сильно, насколько желает когда-нибудь получить прощение и вновь увидеть светлую улыбку и искры веселья в голубых глазах.       Он никогда больше не увидит то выражение лица, которое появляется у Такемичи, когда тот говорит очередную глупую, но без сомнения воодушевляющую речь в момент драки, в момент их проигрышей, когда Токийская Свастика вырывает победу, стиснув окровавленные зубы и сжав кулаки до побледневших костяшек.       Манджиро самолично собирается сломать одного из самых дорогих для себя людей, и от этого становится в сотни раз хуже.       Как и обещал, он узнал чёртову правду, невыносимую, горькую, тянущую якорем вниз, в самые глубокие воды мирового океана, где давление сдавливает грудную клетку настолько, что невозможно вдохнуть. Навёл такой шухер из-за одного человека, что информаторы (найденные с лёгкой руки Коконоя) при одном только его виде издалека крестились и плевали через плечо, переходя на другую сторону дороги. Быть повторно избитыми и подверженными допросу с пристрастием никому больше не хотелось.       О, с некоторыми особо неразговорчивыми личностями Майки не церемонился, действуя по схеме «вопрос – ответ», если же, по его мнению, проскальзывало что-то не относящееся к чётко сформулированной фразе, то он бил без сожаления до того момента, пока человек не рассказывал всё, что знал, переставая увиливать. К сожалению, почти вся информация сходилась с тем, что ему рассказало трио благодетелей.       Майки был готов убивать.       Родители Такемичи — хирурги, работающие в Йокогаме вот уже без малого пять лет. Забив на единственного сына, те вспоминали о нём только один раз в месяц, когда надо было перевести деньги на существование. Они обосновались в портовом городе, где и влезли в дела мафиози. Двое молодых врачей из городской больницы, недавно прибывших и не знающих местных порядков, сильно заинтересовали оябуна, и тот, не долго размышляя, отправил своих людей побеседовать. Рассказ о частной больнице, где те будут главврачами вдохновил молодых родителей и перспективных талантливых хирургов, и Ханагаки согласились не думая.       К несчастью, обещанная сказка о потерянной туфельке и горы воображаемого золота, которые им сулили, быстро разбились вдребезги о законы реальности. Их использовали самым бесчестным образом, заставив работать подпольно в любое время дня и ночи. Ведь, по сути, кем они были? Да практическим пустым местом. Двое амбициозных идиотов, соблазнившихся лёгкой наживой, захотевших по-быстрому разбогатеть и выйти в плюс.       А когда поняли, что не справляются, делают всё больше и больше ошибок и захотели уйти, им под нос быстро подсунули парочку сотен компрометирующих бумаг, подписанных их же рукой, и видео, за которые им приписали бы единственную награду — смерть. Милосердный расстрел. Если, конечно, они до него доживут после встречи с мафиозным палачом. Ведь якудза же не надо, чтобы кто-то разбалтывал их секреты, верно?       Так Ханагаки, скрепя зубами и вырывая на голове волосы от отчаяния, были вынуждены продолжить вести незаконную работу с мафией, из которой либо никак, либо вперёд ногами.       Майки не знал, то ли они были охочими до богатств и роскошной жизни идиотами, то ли просто идиотами, но за подробную подставу для Такемичи он готов был самолично, забрав у мафии грязную работу, открутить им головы.       Через пять лет вытягивающей все соки работы, у старших Ханагаки созрел план: раз мафия может шантажировать их, то чем они хуже?       Так и началась их длительная, в течение ещё пяти лет, грандиозная афера. Планы здания, переписки, копии ценных бумаг, число членов криминальной организации, расстановка сил внутри преступного синдиката, поставки оружия и наркотиков, крышуемые места и нечистые на руку чиновники, которых давно надо было если не приговорил к расстрелу, то засадить за решетку, способы набора новобранцев — они тащили всё, что могли унести, и сливали это дело полиции.       Органы правопорядка, когда нашли у себя под дверьми двух скулящих и умоляющих спасти их идиотов-врачей, в отличие от хирургов, дураками не были, а потому быстро сориентировали что к чему и выставили свою плату за помощь: столько же лет, сколько Ханагаки работали на якудза, они будут работать на полицию. Ровно пять лет Ханагаки будут плясать под их дудку на два фронта, притаскивать им в зубах, как псы — тапочки, нужные сведения, и тогда на их чёрные пятна в репутации закроют глаза и даже дадут разрешение устроиться на нормальную работу. Ханагаки пораскинули мозгами, решили, что десять лет — ничто по сравнению со всей оставшейся жизнью — возможно, очень короткой — и согласились.       Как они умудрились всё это время выживать, играя за два противоборствующих лагеря — загадка, но что-то Майки был уверен в том, что мафиози не такие дураки, как Ханагаки старшие, а потому быстро всё пронюхали и стали оставлять будто специально на видном месте ложную информацию, скармливая ту копам. Игра в кошки-мышки могла бы продолжаться много лет, если бы время не истекло так быстро.       Как у таких отвратительных выродков, мог родиться кто-то такой, как Такемичи?       Полиция выдала последний, финальный квест, и Ханагаки исполнили его, уперев что-то жутко важное и сверхсекретное. Естественно, копы схоронили разыскиваемых беглецов чуть ли на дне Марианской впадины или титановом сейфе и выдавать отказывались. Документ в руки органов правопорядка так и не попал, иначе якудза бы уже пришёл развал, а значит, Ханагаки где-то заныкали его, до куда не могли добраться ни одни, ни вторые, чтобы не перебить друг друга под корень.       Они действительно считаю, что после такого смогут остаться на этом свете?       Обе стороны затаились, но поиски продолжили. Вопрос стоял лишь в том, кто первый найдет украденное.       И тут на сцену буквально с ноги врывается Ханагаки, мать его, Такемичи.       Майки взвыл. Если бы не грёбаный Киёмаса со своими уличными боями со ставками, если бы не несгибаемая воля Такемичи, если бы он никогда не увидел, не узнал, не заинтересовался им тогда, то всё сложилось бы по-другому! Его брата не преследовали бы ни мафия, ни полиция! Зачем? Ну зачем он тогда испортил ему жизнь? Зачем тогда припёрся к нему в школу? За каким чёртом, мать твою, их судьбы так сильно переплелись, что невозможно разобрать, где начинается один и заканчивается другой?!       Майки позорно всхлипывает и заваливается на ледяную крышу заброшки, закрывая красные глаза предплечьями. Нижняя губа отгибается, зубы крепко стискиваются, чуть ли не крошась, а между сдвинутых бровей пролегает складка. Он не хочет никого отпускать или терять. Манджиро Сано — сучий маленький эгоист! Для полного счастья ему нужно, чтобы все его люди были рядом!       Но что если, чтобы им быть счастливыми, живыми, ему придётся отстранить их от себя? Запрятать в такую дыру, сделать так, чтобы никто и подумать не смел, что Такемичи замешан в делах родителей? Готов ли он взять сдавливающую грудь вину на себя?       Сано Манджиро, Бессмертный Майки, пиздабол в полтора метра в прыжке с табуретки с крепкой на голове, как уже упоминалось — жуткая эгоистичная тварь, каких на земле ещё поискать, а потому он принимает единственно верное решение.       — Коконой? Я согласен. Собирай всех выживших и дуйте к храму Мусаши... Нет, Кисаки пусть идёт нахер. Насрать мне, что это его план! Чтоб за десять километров и духу его там близко ни было!.. Такемичи я вызову сам. И достань всем где-нибудь форму Свастонов. А вот откуда и где — мне тоже похер!       И бросил трубку. Пока что только звонок. А хотелось бы об стену.              Короткая смска летит на знакомый, вызубренный до последней чёрточки номер, и телефонный аппарат таки разбивается, разлетаясь на три части. И даже без задней крышки и аккумулятора эта бессмертная падла — ха-ха, какая ирония — продолжает трезвонить. Сука.

***

      Этот ёбанный цирк с конями доведёт его до белого каления, думает Майки, рассматривая с дёргающимся уголком рта нестройную толпу крашенных, бритых под ёжика или зализанных районных "крутых" пацанов. Чисто гангстэ. Господи, ну и долбаёбы.       — Кого ты притащил? На это уродство даже Баджи не купится, а Такемичи вообще всех своих в лицо знает, — рычит Майки. Нервы, нервы, эта вся хуйня — один сплошной жёсткий нервяк с элементами бдсм-порно, где ебут тебя, а не ты. Называется жизнь.       Коконой взрывается.       — Ну так блять сам попробуй собрать пятьдесят человек из разных концов города за тридцать минут! И при этом скомуниздить им всем форму! Такаши в два часа ночи с ног сбился!       — Ты позвонил ему?!       — А кому блять ещё было?! «Алло, швейная, вы не могли бы поработать сверхурочно и сшить за полчаса байкерскую форму для пятидесяти малолетних рецидивистов»? Так ты себе это представляешь?!       — Он сшил это за полчаса? — у Манджиро округлились глаза.       — Конечно нет, — фыркнул Хаджиме, — Твой капитан просто очень предусмотрительный человек. И маньячина, каких поискать. У него она уже была, оставалось только подъехать и забрать.       — Однако, — Майки растёр красные от недавних слёз глаза и принялся разведать указания, чтобы к приходу Такемичи сцена была готова и не выдавала ни намека на постановку. Сердце очередной раз сжало в тиски.       Так надо.       Он понесёт этот крест в одиночку.       Никто не узнает.       Никому не придётся страдать из-за правды.       Пусть лучше потом все отвернуться от него и возненавидят, но Манджиро не хочет видеть их смерть.       Он не хочет, чтобы они страдали, поэтому с радостью взвалит груз ответственности на свои плечи.       Когда все фигуры расставлены, самые приметные морды из Поднебесной задвинуты подальше, за спины новичков, недавно вступивших в Свастоны, которые не станут по чём зря трепать языком, а если решатся, то будут быстро и болезненно — жестоко — спущены вниз по социальной лестнице до уровня подножной грязи, на горизонте наконец замаячила блондинистая макушка Такемичи. Майки стоял ни жив ни мертв, весь бледный, синюшный, как пациент морга, с обкусанными в кровь губами, вздутой изнутри головой, в которой стучали барабаны, с сердцем, заходящимся приступом тахикардии, трясущимися руками и покрасневшими глаза.       Он бы с превеликой радостью в любой момент дал стрекача и спрятался у себя дома под одеялом, как в детстве во время сильного дождя.       Коконой пнул его в коленную чашечку, заставляя очнуться от оцепенения и погрузиться в ещё больший кошмар.       Пора.       Майки на негнущихся, будто сломанных, с раздробленными костями ногах делает пробные, словно первые в жизни, шаги навстречу Такемичи и, не успевая обдумать, врезает кулаком в лицо Ханагаки.       Акт первый: дезориентировать.       — Ублюдок! Ты предал нас!       Акт второй: обозначить проблему.       — Ты!..       Акт третий:...       — Ты больше не часть Стаи! Ненавижу, убирайся, пока я тебя не убил, пошёл с глаз моих, мразь!       ...разрушить свой мир.       Второй удар.       Кажется, заплаканные глаза Манджиро с полопавшимися капиллярами принимают за гневные, как от еле сдерживаемой ярости. Больно, больно, больно, больно, больно, как же больно. За что? Почему он должен делать это? Он не хочет. Он хочет, чтобы все они были вместе-вместе-вместе! Но почему тогда он... Потому что иначе Такемичи не спасти. Потому что иначе они придут за всеми. Потому что он один должен вынести это. Потому что ему запрещено вмешивать Стаю.              Майки смотрит на вяло плетущуюся, не оборачивающуюся фигуру и, когда та заходит за угол, жестом распускает собравшихся и вбегает вверх по лестнице. Никто не должен видеть его слабости. Поэтому никто не видит, как он падает на колени, не слышит, как разрываются его голосовые связки от истошного, пробирающего до костей и замораживающего душу крика, никто не приходит — Майки сворачивается в комочек на грязной бетонной плите, накрывается форменной накидкой поджимает ноги и лежит так, словно азкабанский узник, дочиста высосанный дементором, до восхода солнца.       Даже тогда он не двигается. Ему горько, больно, отвратительно от самого себя и хочется сдохнуть. Майки насрать, если он заболеет. Ничто не сравнится с корабельной цепью в груди, рвущейся с таким звоном, будто наступила третья ядерная мировая. Манджиро постарался как можно лучше перекрыть связи остальных членов Стаи с собой и Такемичи, чтобы они почувствовали как можно меньше — или, что ещё лучше, ни капли не ощутили ту застилающую пустоту — этого клубка копошащихся в под диафрагмой червей.       Противно.       Ужасно.       Отвратительно.       Сано Манджиро хочет умереть. И открывает глаза.       Расплывающиеся взгляд натыкается на стоящие прямо перед носом ботинки.