Оставленное в прошлом

      Дракен подрывается с кровати часа в два ночи, минут пять ошалело вращает глазами, будто ждёт с какой стороны прилетит удар, обшаривает взглядом каждый тёмный угол, ненароком ищет пятый и даже заглядывает под кровать, но нет — чисто. С неясным беспокойством, оправдывая себя, что идёт покурить и проветрить голову, он вылетает из борделя, вставая на ступеньках. В руках нервно теребит полупустую пачку никотиновых палочек, на которых по обыкновению пишут самые страшные кары за их использования, и чиркает зажигалкой — падла всё никак не хотела дать искру, грёбаный сильный ветер.       Рюгуджи недовольно бьёт кулаком об стену — сдержанностью он никогда особо не отличался — и продолжает нервомотание, с каждым бесполезным «чирк» зверея всё больше. Он хочет попыхтеть, заполнить лёгкие дымом, втянуть едкий медленно убивающий никотин дешманских сиг из ларька, за которые он ругался с продавщицей, яро доказывая, что он совершеннолетний и «да, блять, мне можно!» — ему нужно, просто блять по-человечески успокоить колотящееся от беспокойства сердце. В груди, где-то над селезёнкой, под диафрагмой, что-то раздувается, такое большое, неровное, тонкое, как мыльный пузырь, сделанный из сахарного стекла, способный разбиться в любой момент — только тронь, разлетится на сотню кусочков.       «Чирк-чирк-чирк. Чирк.»       Блять.       Дракен срывается с места. Берцы топают с такой силой, будто он собрался раскрошить асфальт, пробить эту грёбаную землю и вылететь с той стороны, отдавить ногу, сломать пальцы, первому прохожему, который попадётся на пути. Как специально, дорога, на которую он свернул, совершенно пустынна, даже какие отморозки из-за угла ни разу не выскочили, то ли совсем поздно, что и такие по домам сидят, то ли в других местах тусуются, то ли рожа у него слишком приметная — узнают. Ага, конечно, саркастично думает Дракен, рост под два метра, крашенная косичка и татуировка дракона на полбошки — никто не догадается! Идеальная, мать его, маскировка: серая пижама с накинутой поверх форменной свастонской курткой. Шикарно мимикрировал под добропорядочного гражданина общества, ничего не скажешь.       Дракен фыркает собственным мыслям, думает, — опять — что надо бы заканчивать шастать хер знает где и возвращаться, однако лишь продолжает двигать ногами всё быстрее. Возвращать не хочется абсолютно точно.       Интуиция, чуйка, шестое чувство — называйте как хотите — продолжала истерично орать на задворках сознания благим матом, сверкая всеми выученным за жизнь словесными оборотами, междометиями и эпитетами. Цензурных слов стоически не находилось. Нескончаемый ор нарастал из минуты в минуту, пока Дракен наконец не сплёвывает, засовывая и сигареты, и грёбаную работай-сука-чтоб-тебя-мать-твою зажигалку в карман, и идёт на стоянку, где был припаркован Зефирчик, мысленно одобряя свою предусмотрительность, благодаря которой заранее захватил ключи: не сомневался, что сорвётся, разгонится до запрещённой скорости, нарушая всевозможные правила ДТП, нахватает сотни штрафов — благо номера левые — и в конце концов — приедет. Куда? Чёрт его знает. В подобном состоянии он мог оказаться где угодно. Настолько далеко, чтобы дня два искать дорогу обратно. И непонятно какую дорогу — к душевному спокойствию или городу.       Дракен бешеный. У него в голове стучит, гудит, колотится, стрекочет, воет, а напряжение нарастает всё больше. Дыхание сбивается, как при бесконечном беге, будто только что перед глазами маячила финишная лента, и в следующий стук сердца она уже была в километре от него. А он всё рычал, поднимался, стискивал зубы в бессильной ярости и продолжал пытаться добраться до неё. И так каждый раз — и дальше, и дальше, пока, наконец, он бы совсем не выбился из сил, не упал, проклиная насмехающееся над ним небо на чем свет стоит, и не продолжил бег. Он упрямый. Бешеный. Догонит чисто из желания переломать кости, показать, что на самой вершине, что не стоит недооценивать вице-капитана Токийской Свастики, что он, блять, может. Всегда мог.       Только вот… дыхание продолжало сбиваться, а глаза застилать неведомая доселе пелена.       Вот-вот что-то случится. Что-то плохое ли, хорошее ли — неизвестно. И эта неизвестность пугает его до дрожи больше, чем что-либо другое.       Вице-капитан Тосвы заводит мотор с громким рычанием, вырывается на дорогу, резко встраиваясь в поток и так же резко из него вылетая на обгонах. По встречке испуганно, протяжно гудят приближающиеся автомобили, вслед ему открывают окна и высовывают руку с выставленным средним пальцем, кроют матом во весь голос — насколько позволяют связки. Кажется, за эту ночь он успел создать столько аварийных ситуаций, сколько ни было и в первые полгода его кривых попыток управиться с рычащим монстром.       Ему насрать.       Долбанное чувство, засевшее в солнечном сплетении, натянулось особенно сильно. Дракен ощущает, знает, буквально предвидит — сейчас, вот именно в этот блядский момент, когда он заваливает байк влево на кривом повороте, практически касаясь коленом асфальта, когда чересчур близко приближается к встречной полосе, когда слепит свет фар встречных машин, оно оборвётся. Он знает и всё равно зажимает газ, закусывая от страха и адреналина губу до крови, чтобы хоть как-то вернуть контроль над телом. Чтобы это не стало последним мигом в его жизни, чтобы этот миг не был несущимися на него грузовиков, переехавшим бы его в мешанину из мяса и костей, чтобы не хоронили его после в закрытом гробу.       Тонкая нить, управляющая им, до этого так внезапно обмотанная вокруг всего тела, но в частности — горла, в последний раз сдавливает до хрипоты и зелёных кругов перед глазами и рвётся. Рвётся, как резинка, больно хлестая краями до жгучего шипения и растирания пострадавшего места. Как хворостина, после которой остаётся розовый ровный след. Больно, неприятно, жжётся и зудит. Но Дракен же блять упертый. Он прорывается, погружается в это чувство, окунается в него с головой, будто уходит под воду с привязанным к ногами бетонным блоком. И тогда — понимает.       Под толщей воды хворостина превращается в хлыст.       Когда он прилетает, Дракен, матерясь, еле удерживает управление, чуть не вылетая под КамАЗ, уводит руль в сторону. В ушах шумит, и Рюгуджи делает единственное, на что способен — снижает, наконец, скорость и останавливается на обочине.       Дыхание сбито настолько, что вице-капитан Токийской Свастики хватается за горло, внутри которого начинает невыносимо печь. Агония разрастается слишком быстро: закладывает нос, уши, во рту образуется пустыня Сахара, ноги-руки отнимаются, и Дракен — чёртов двухметровый танк под девяносто кило, машина-убийца — падает на колени без единого удара.       Тело прошивает электрический импульс, и Рюгуджи заваливается на бок, дрожа, как эпилептик, как после электрошокера, который ему однажды посчастливилось почувствовать на собственной шкуре. И снова — импульс! Болезненный, тяжёлый стон вырвался из горла, заставляя прикусить щёку изнутри до крови, чтобы оставаться в сознании, чтобы перестало так отвратительно мутить, выворачивая наизнанку. Импульс появлялся ещё три раза, выбивая последние силы, и, наконец, исчез.       Нахлынуло долгожданное облегчение. Внезапная лёгкость окутала с головы до пят. Обманчиво-эфемерное ощущение. Для себя Дракен понимал — всё не в порядке.       Мутное сознание стало приходить в норму, и открывший до этого времени плотно зажмуренные глаза Дракен обнаружил себя валяющимся в придорожной пыли и грязи. Затылок раскалывался адски, будто в него кинули, как минимум, наковальню.       Опираясь о землю дрожащими руками, Дракен, матерясь сквозь стиснутые зубы, вцепился в байк, используя его, чтобы подняться. Его периодически штормило, а желудок страдальчески просил опустошить содержимое.       Он нужен Майки.       Внезапно пришло понимание.       Жизненно. Просто необходимо блять нужен. Даже больше, чем ему самому — воздух. Ведь без воздуха прожить можно, недолго, правда, но факт, а вот Майки без Дракена — никак.       Мотор снова рыкнул и завёлся.       Рюгуджи вновь забыл о тормозах, подрезая встречку и лавируя между людей на пешеходных переходах.       Чутьё привело его в храм Мусаши уже к рассвету, когда ненормальное беспокойство уже почти улеглось.       Взгляд пустеет, когда Дракен натыкается на болезненно скрючившегося Манджиро. Тот выглядит настолько отвратительно, что, если бы не поверхностное дыхание, — медленно то опускающаяся, то поднимающая грудная клетка — Рюгуджи бы решил, что Сано умер. А потом Майки открывает глаза, поднимая их, и Дракен, почти что отшатываясь в ужасе, понимает: да, тот действительно умер. Внутри. Там, где находится сердце.       Руки поднимают маленькое тело с такой аккуратность и бережностью, что становится больно. Дракен прижимает это эгоистичное создание к себе и думает, что же друг такого натворил, что выглядит, как будто потерял смысл жизни, будто все его предубеждения пошли прахом, а стойкость, эта непоколебима стойкость — мифриловый стержень — дала огромнейшую трещину. Майки в ответ жмётся к появившемуся теплу и проваливается в пустоту. Ни капли спокойствия, лишь липкая, затягивающая паутина и бледный призрак вдали — всё, что ему снится.       Это — его кошмар на оставшуюся вечность.

***

      Баджи был ебанутым. Он им не стал, он таким родился. Подтвердит любой знающий его человек.       В первую очередь, пожалуй, Чифую.       Поэтому как истинно ебанутый он просыпается в два часа ночи, минут двадцать шароёбится по всей квартире в припадке энтузиазма, не зная, чем занять руки, а потому раз за разом хрустя костяшками, пока мать не наорёт на него за полуночные шатания, загоняя обратно в кровать, ждёт, пока родительница увидит, что вот он — божье создание, ангел воплоти — лежит с закрытыми глазами и уже отходит ко сну, а она, жуткая женщина, беспокоит его хрупкое чувство равновесия на грани яви и сна, фыркнет, ни на грамм не веря в его отвратительную актёрскую игру, и махнёт рукой, мол, чёрт с тобой, душевно больным, но раз у тебя такие приступы, то иди-ка ты лучше посуду помой. На этом моменте Баджи особенно мастерски притворяется спящим. Его актерская игра всё ещё паршива.       Стоит только двери закрыться, как он выпрыгивает из кровати и распахивает окно, вылезая. Лестницы он посчитал для слабаков, поэтому до окна Чифую Баджи лезет по карнизам, пару раз соскальзывая, но вовремя успевая зацепиться за выступ.       Стучит Кейске настойчиво, будто собираясь выломать оконную раму, из-за чего открывают ему практически незамедлительно. Будто его зам и сам проснулся какое-то время назад от беспокойства в груди.       — Баджи-сан! — Мацуно восклицает перепуганно, с явным недовольством и возмущением, задыхаясь от проявленной наглости, — С ума сошёл?!       Баджи на автомате кивает головой, мол, да, не видно, что ли? Я всегда таким был, за это ты меня и любишь. И забирается внутрь, переваливаясь через подоконник.       — Ты тоже это чувствуешь?       — Что «это»? — Чифую бессмысленно пытается спрятать дрожащие руки, сурово складывая их на груди и хмурясь, — Какого хрена, скажи мне, ты залез ко мне через окно? Чем тебе не угодила дверь?       Баджи, всё ещё лёжа на полу, бурчит себе под нос, что так и так мать дома, незаметно улизнуть было бы слишком долго, тем более, что он успел её разбудить. А вообще, он ебанутый, ему можно.       Замкапитан показательно вздыхает, спрашивая у мировоздания за что ему такое счастье привалило, но прогонять не спешит, что оставляет Кейске надежду на то, что его могут ещё и покормить. Баджи слитным движением вскакивает на ноги и, словно кот, прижимается к парню, долго целуя того — захотелось. Баджи, если быть откровенным, всегда хочется. Это же Чифую. Как такого можно не любить? Не желать поцеловать? Обнять? Перетащить на колени и долго-долго сидеть так, уткнувшись носом в шею, вдыхать завораживающий запах пожарища, не обращая внимания на слабое показное недовольство. Баджи бы провёл так вечность.       Поэтому себе он не отказывает. Впивается в губы более настойчиво, сцепляет кольцо рук за спиной и перетаскивает их ближе к кровати. Вместе с Чифую «это» неспокойное чувство, тянущее куда-то, отступает, оставляя их только вдвоём.       Небесно-голубые глаза темнеют, и Мацуно в отместку кусает его за нос, вырывая оглушительно-поражённое, недовольное «Эй!», после чего посмеивается. И тут же задыхается, когда его валят на пружинящий матрас и прижимают всем далеко не маленьким весом. Чифую пытается столкнуть в сторону в край обнаглевшего альфу и, когда терпит оглушительное поражение пять раз подряд, наконец сдаётся, откидывая голову.       — Баджи-сан, вцепился, как клещ. Пусти, дышать не удобно, — стаскивая с себя чужие руки, просипел Чифую.       Кейске заулыбался, показывая клыки, отпускает парня и переваливается рядом, прижимая во второй раз бережно, нежно проводя кончиками пальцев по скуле, губам и челюсти. Так они и застыли, глаза в глаза, смешивая два дыхания в одно, переплетая ноги и сцепляясь пальцами. Уютные минуты тишины тянулись сквозь вату: размеренно, томно, в ленивых поцелуях и лёгких касаниях. Оба утопали в глазах партнёра. Глубокие чёрные и небесные голубые — «есть ли омуты красивее?», «я бы добровольно утонул в них», «люблю», «хочу поцеловать его», «какой же он чудесный», «восхитительный», «очаровательный» — крутились у них одинаковые мысли.       — Баджи-сан, — нарушил комфортную тишину Чифую, — Ты спрашивал, чувствую ли я «это» и… Спасибо, что пришёл.       Омега уткнулся в ключицы партнёра, втягивая знакомый до мельчайших подробностей, родной до одури морозный запах. Снег. Даже здесь Баджи сумел отличиться. Он пах снегом, тем, чем, казалось бы, просто невозможно, потому что ведь это вода, понимаете? Самая обыкновенная, замёрзшая вода. Но Чифую с его полыхающим костром он казался самым обворожительным, тем, который невозможно перестать втягивать через расширившиеся пазухи носа. Он был слишком — хах, как бы это не звучало пошло — горяч, а вечно ледяной, будто в знак полной противоположности характеру, Баджи Кейске являлся тем самым оазисом в пустыне. Особенно, летом прижиматься к тому было очень комфортно. Чифую иногда думалось, что он таскал с собой холодильник.       Когда из запахи только проявились, в пятнадцать, многие узнав, что Чифую омега с запахом кострища, настоящего пожарища, смеялись, шептались за спиной, — не сильно-то он и на омегу был похож; те мягкие, им бы побрякушки-безделушки, блузочки, косметику, а он высокий, агрессивный, с прекрасно поставленным ударом, с прущим за милю запахом кострища, к которому попеременно примешивалась едкая кровь после забивов — он сжимал кулаки и готовился чистить особо наглым и самоуверенным сволочам морды, но каждый раз опаздывал. Чифую не успевал сделать в их направлении и шага, когда те уже лежали пластом, постанывая с вывихнутой челюстью. Баджи, словно снежная буря, налетал на обидчиков с оскалом на пол-лица, выбивал зубы, ломал кости, угрожал, полыхая праведным гневом, отражающимся в бездонных черных глазах. На других омег смотрел как на пустое место, сморщивался, закрывая нос, и просил отойти, потому что воняет, из-за тебя я не чую Чифа, проваливай.       О, Мацуно чувствовал себя настолько отомщённым, что злобно ухмылялся, смотря вслед очередной убегающей в слезах смазливой омежке, прекрасно зная их шлюховатую натуру. Только ему было позволено сидеть на обеденных перерывах с Баджи-саном, только он мог касаться его всегда, без предварительного разрешения или ожидания, что сейчас ему заломают руку или перекинут через плечо к чертовой матери, только он мог прижаться ближе, обнять или, притворившись сонным, привалиться к плечу, тихо сопя.       Баджи же в такие моменты откровенно плыл. От запаха Чифую его ебанутую, с детства тянущуюся к спичкам и поджёгам натуру так и влекло ближе. Горячий, почти обжигающий теплом, в противовес его неожиданному холоду, Чифую был идеален. Ну, а кого ему, Кейске, ещё собственно было выбирать, как не того, с кем проводишь добрую половину всего времени? Они вместе ели, дрались, смотрели фильмы, слушали музыку, гладили Пек Джея и даже иногда спали на одной кровати, сплетая конечности в такой морской узел, что утром приходилось падать с кровати, чтобы распутаться. Зачем ему кто-то, когда рядом постоянно был Чифую?       Баджи нравился его запах, так что он без промедления замахивался на всех, кто посмел раскрыть пасть, со вселенской заёбанностью и «да блять» смотрел на приближающихся омег или гамм, с нетерпением ожидая их скорейшего ухода, и по возможности быстро смывался, пока его не поймали, потому что… Ну, потому что они же не Чиф, понимаете? О чем с ними вообще можно поговорить? Вот с Чифую — обо всём! А эти…       Надухарятся усилителями запаха и давай вокруг, как акулы, круги наматывать. Аж нос закладывало. Вот Чифу не нужны никакие усилители! Запах кострища был мощный, почти невыветриваемый, оседающий на кончике языка любимой горечью тёмного шоколада.       Баджи терял голову и подолгу залипал, чуть ли не скуля от того, что нельзя прикоснуться. Ценил и ждал те моменты, когда омега так умиротворенно засыпал у него на плече за просмотром фильмов. Поэтому и звал его каждый раз ближе к ночи, выбирая какое-нибудь длиннющий фильм или сериал. Чтобы подольше, чтобы вместе.       А потом они начали встречаться. Баджи так и не набрался смелости, так что Мацуно пришлось брать всё в свои надёжные руки. Один поцелуй и вопрос, хочет ли он попробовать. О, Баджи хотел ещё как, настолько, что на радостях стал инициатором из второго поцелуя. Дальше они не разбирались.       — Баджи-сан, «это» чувство, — Чифую недоговаривает, зажмуриваясь, следом вскрикивает и хватается за голову.       — Чиф? Что случилось? Чифую?! — Кейске тряхнул за плечи своего замкапитана, пытаясь выведать, что стряслось, но следом и сам ощутил это.       Пустота захлестнула настоящим цунами, погребая под океанской толщей. Стало настолько пусто и одиноко, словно не было этих нескольких лет жарких поцелуев, сна в одной кровати с перекрученными ногами-руками и небесно-голубых глаз, хитро изогнутых полумесяцами, светлой улыбки и звонкого смеха.       От пустоты захотелось взвыть и позорно расплакаться. Впрочем, прошло оно довольно быстро. Это скорее было больше неожиданно, — как блять такое вообще можно предвидеть? — потому и шарахнуло их будь здоров.       Баджи ощутил, как сильно пальцы Чифую впились ему в плечи, как он скалился, шипел и дрожал. Ноздри его широко раздувались, словно Мацуно таким образом пытался вернуть ту исчезнувшую константу, надёжно удерживающую не только его, но и всю Стаю. О, да, Кейске узнал, вспомнил, что это такое. Невозможно забыть то, чему был непосредственным участником. В последний раз это случилось именно с Казуторой. То чувство, когда Вожак отвергает кого-то, с кем успел сформировать связи-корабельные цепи, разрывает их силой воли, жертвуя частью души, ведь Стая — она для Вожака, а Вожак — для Стаи, и нет ничего мучительнее лишиться её.       — Баджи-сан… — слабым голосом позвал его Чифую, — Что… Происходит?       Кейске смотрел, как мечется взгляд возлюбленного, как загнанно поднимается грудная клетка, как сузившиеся зрачки пульсируют, ловя отблески, и понимал только одно:       — Чифую, — ебанутым Баджи может был, но вот тупым — никогда, — Чифую, нам срочно нужно к Казуторе. Немедленно.       Мацуно рассеяно перевел на его взгляд, глубоко дыша, и уверенно кивнул. Он понятия не имел, что происходит, но раз Кейске смотрит на него с такой мольбой и панически вздрагивает, боясь опоздать, значит, это было действительно важным. И Чифую был готов идти за ним хоть на край света.       Если эта чертовщина связаны с Ханемией, только три года как выпустившимся из колонии, он клянётся, что врежет тому.       Чифую сглотнул вязкую слюну, прогоняя от себя самые пессимистические мысли. Если к тому моменту, когда они прибудут, ещё будет кого спасать.       В ту ночь, ровно в два часа, вся Стая проснулась в неясных сомнениях и переживаниях. У каждого звучало одно: «Беги», крутилось, как старая заевшая пластинка, скрипучая, не попадающая по нотам, затёртая, её поставили в проигрыватель и нажали «пуск» с преотвратным звуком неумелой игры на скрипке. Смычок вверх-вниз, вверх-вниз — и струны, перетянутые, рвутся одна за другой. Каждый член Стаи ощутил всепоглощающую пустоту и боль, как бы Вожак не старался не передать им ни капли этого чувства.       Но они даже не осознавали, настолько это удавалось сдерживать Майки. Насколько ему удавалось сдерживать себя.