Опера нищего

      Я разрешаю тебе судить меня, мой характер, мои ошибки, мой выбор, мои желания и мои мысли, да и вообще делай все, что хочешь. Мне плевать. Все равно ни ты, ни я никогда не узнаем, что на самом деле правильно, а что — нет.                            

I

      Признаться, у меня было поганое детство без всяких пресловутых мальчишеских игр, драк на палках и плевков по типу: «Кто дальше?». Мне не читали ни книжек, ни вырезки из газет, я всегда учился, постигал и узнавал все сам без чьей-либо помощи. Но несмотря на это я почему-то до сих пор отчетливо помню одну-единственную фразу: «Мы живем во власти того, что нас пьянит». Какая херня, правда? Хэй, не подыгрывай мне, я с этим утверждением вообще не согласен.       Объясню.       Аристократы грязнут в деньгах, хлебают власть из фарфоровых чашек во время обеденного перерыва. Олигархия правит народом, возвышается над людьми и выставляет личные приоритеты в угоду себе. Военная сила ей потакает, барахтается на глубине океана, потому что им был выдан такой приказ. А нищие люди с рождения эгоисты. Они сами себе власть, и власть их заключается в желании не утонуть, выжить в этом чертовом водоеме, на остальное: деньги, приказы, команды — им плевать.       Короче, к чему я веду.       Именно из-за этого социального неравенства, между, допустим, мной и каким-нибудь толстосумом — нет и не будет ничего общего. Насчет военных думать просто бессмысленно, у нас, мягко сказать, разные взгляды на жизнь. Потому и потонем мы в разных океанах и конец жизни увидим в разных частях света.       Только вот я насмотрелся на смерть. В ней нет ничего необычного, все как-то до омерзения просто: раз — и больше не жилец. Но тем не менее умирать мне как-то не хочется.                                   Здесь грязно. Никогда не жаждал умереть от грязи, заражения крови или чего-то там подобного. Надеюсь, тут этого не случится. Не должно случится. Пожалуй, постараюсь думать о том, что здесь не так уж и грязно. В сумках гремит посуда, стучится друг о дружку и отбивает немного успокаивающую мелодию. Вагон поезда едва покачивает из стороны в сторону, будто убаюкивая. Ощущаю себя сраным грудничком, которого оставили под присмотром назойливой няньки, не желающей отходить от люльки. Не дай бог от меня кто-то забеременеет, дети — не мой конек, уж точно. О себе бы позаботиться для начала. А в багажном отсеке — сделать это довольно-таки проблематично.       Потная задница неприятно липнет к штанам, спина болит, подтяжки давят на плечи, в бок неприятно утыкается носик чьего-то зонтика: он то и дело откидывается назад и вновь тыкается, откидывается — тыкается, откидывается… Блять. Как же это раздражает.       Открываю глаза и, искренне стараясь держать себя в руках, убираю зонтик подальше прямо за кучу, целую гору разноцветных чемоданов.       — Эй, ты че творишь?       Хмуро оборачиваюсь на чужой вопрос, но тут же расслабляюсь. Ладно, это было адресовано не мне. Стараюсь хоть как-то поменять позу: собираю руки на груди и, нет, чтобы вновь закрыть глаза и создать иллюзию того, что я сплю, теперь смотрю за своими соседями — точно такими же ребятами из низших слоев общества. Да, интересная компания у меня, соглашусь.       Кто-то из них поджег свечу, за всю дорогу воск успел расплавиться почти до конца, осталось от силы больше получаса до того, как она закончится. Тем не менее свет помогает разглядеть сидящего напротив молодого на вид парня с пепельно-каштановыми волосами. Рожа у него крайне недовольная, не такая, какая у сидящей рядом с ним дамочки с конским хвостом. Но взгляд у той немного бешенный, если честно.       — Решил одолжить что-нибудь. Сам, что ль, не видишь? — отзывается лысый парень и пытается засунуть кончик ножа в замок, чтобы открыть чей-то чемодан. Придурок. Эти сундучки открывают точно не так.       — Вещи не твои, — с презрением в голосе произносит Недовольная рожа.       Видимо, сидеть на жопе ровно не каждому под силу. Становится забавно от той мысли, что, находясь почти сутки в дороге, они только сейчас решили поконфликтовать между собой. Вот делать нехер, нет, чтобы как та мелкая ребятня сидеть в углу и молча играть в карты. Дети молча играют в карты. Да, мир ироничен.       — Они были куплены на мои налоги, значит, частично это принадлежит и мне, — пытается оправдаться Лысый.       И в его словах разглядываю долю правды.       — А ты умеешь различать чемоданы зажравшихся аристократов от обычных воротничков? По запаху как собака?       Сильное заявление. Если бы меня кто-то назвал псиной, то вряд ли дожил бы до утра.       — Че ты сказал? — едким шепотом переспрашивает Лысый и, видимо, готовится сделать то, о чем я и предполагал.       Нет, спать в обнимку с трупом что-то не хочется.       — Заткнитесь, — холодно бросаю и запрокидываю голову, — оба.       Лысый отвлекается на меня, присвистывает.       — А ты еще кто такой?       С одной стороны я мог бы намекнуть ему про убогое зрение, но не хочу. Поэтому отвечаю до одури просто:       — Леви.       Лысый хмурится, и я тут же смекаю, о чем пойдет дальнейший разговор.       — А фамилию чего скрываешь, не такая влиятельная, Леви?       Молчу. И нет, меня не раздразнила эта убогая издевка, совсем никак. Я просто не хочу продолжать бессмысленный диалог.       — Эй, язык проглотил?       — Он прав, — смотря на меня, подхватывает белобрысый пацан лет двенадцати на вид, одетый в поношенную одежду и с порванными сандалиями, и переводит взгляд на двух парней, — заткнитесь.       М-м…       — Член еще не вырос, чтобы командовать, — отвечает Лысый и возвращается к своему делу.       Темноволосая подружка Малого, кажется, того же возраста, что и он, тихо смеется и бросает на пол следующую карту. Пиковая дама.       Вижу, что Малой хочет что-то ответить, но…       — Боюсь огорчить, — опережает его подружка, — но и твои пять сантиметров не подходят под определение командира.       Лысый кривит губы, Малой угрюмо смотрит на свои карты в руках, а остальные прыскают со смеху. Жаль. Не знаю, почему он ничего не ответил. Если это действительно его подружка, то, что-нибудь сказанув, он бы явно прослыл в ее глазах кем-то по типу прекрасного принца или кого-то там еще. Короче, обычная тактика для тех, кто хочет отвоевать внимание дамочки.       Вообще помню, как помогал ему и его подружке забраться в отсек. Тогда он дал ей залезть первой. Странно, у них с собой и вещей не было, но этому я не придал особого значения. Потому что и у самого не было походного рюкзачка за спиной. Все нужное в карманах: коробок спичек, самокрутки и карманный нож.       Черт. А курить и вправду хочется. Оглядываю соседей и прекрасно понимаю то, что ни у кого из них не будет лишней самокрутки. Для меня. Что-то у нас разговор изначально не сложился, но и насрать, покурю свои. Пойду загляну в тамбур на минуту-две. Конечно, идея такая себе, учитывая в каком я ссаном положении, но еще несколько часов поездки сидеть на месте я не выдержу.       Под хмурое молчание встаю с места, за мной недолго смотрят несколько пар глаз, но только с тихим хлопком закрываю дверь, как это чувство испаряется со спины и дышать становится заметно легче. Ненавижу, когда на меня пялятся так, будто у меня третий размер груди.       Делаю пару шагов вперед и встаю перед тамбуром. Срань. Из-за своих убогих генов, передавшихся то ли от матери, то ли от отца, хер знает, обоих все равно за все двадцать девять лет не видел, приходится привстать на носочки, чтобы заглянуть в маленькое окошко в двери. Внутри никого. Отлично.       С легким скрипом оттягиваю металлическую ручку вниз и захожу в комнату, в которой совсем недавно курили. Запах хорошего табака проник в нос, чувствую резкое желание закурить прямо сейчас. Что я и делаю. Треск серы разносится по тамбуру, тление кончика самокрутки ласкает уши и наконец едкий дым, просто чудный аромат махорки забирается по горлу прямо в легкие. Горькая и совершенно бессмысленная смерть. Это ли не мечта, правда?       Медленно затягиваюсь, чтобы в полной мере насладиться одиночеством, и смотрю за стекло. Поезд едет своей привычной скоростью, поэтому могу спокойно наблюдать за тем, как одно дерево сменяется другим. Вижу небо сквозь редкие голые ветки и…       Слышу, как по помещению разносится скрип. Кошусь взглядом на дверь. Ко мне в гости заходит высокий мужик, достающий светловолосой макушкой почти до металлического потолка. Лицо серьезное, густые черные брови выделяются на светлом лице, взгляд такой, будто он только что убил пару человек и сейчас решил устроить перекур.       Вот срань…       Одет он не то, чтобы роскошно: обычный темно-коричневый честерфилд, тяжелые боты. Ничего примечательного, но вот лицо… Меня одолевает волна легкого волнения, но я курю и стараюсь смотреть в одну точку на стене, чтобы не встречаться с ним взглядом. Чувствую, как каждая мышца во мне напрягается, а мысли улетучиваются в одну секунду.       — Добрый вечер, — произносит он и закуривает.       — Добрый, — произношу в ответ и слежу за каждым, мать его, движением.       Прислоняюсь спиной к стене и убираю свободную руку в карман, невольно касаясь лезвия ножа, провожу большим пальцем по рукояти и…       — По каким делам направляетесь? — спрашивает он у меня, но все равно смотрит на пейзаж за окном.       Ха, если бы я сам знал. Я даже не помню название города, в который «взял билет».       — К отцу, — отвечаю первое, что приходит в голову и затягиваюсь. — А вы?       Вдох.       — В Марию, — произносит Густобровый. — На работу.       Выдох.       Хорошо, правильный ответ. Рад, что мои предположения оказались неверны.       Мы курим в молчании и, если честно, я очень жду, когда он выйдет первым. И побыстрей. Потому что дороги у нас совершенно разные: ему в свое уютное купе, мне — в багажный отсек к своим чудилам и мелким соплежуям.       Но проходит минута, две — да, я буквально считаю сраные секунды, — самокрутка уже обжигает пальцы, кажется, курю фильтр, потому что табака на языке не чувствую. А этот мужик все еще стоит столбом и смотрит в окно. Сраный природолюб.       И вот он наконец тушит окурок о металлическую дверь, готовится идти на выход, как в нашу милую уютную комнатку кто-то влетает, но за этим громилой не вижу, кто именно.       — Ой… — голос немного грубоват, но с приятной женственной ноткой.       — Прошу прощения, — произносит Густобровый и, пропуская дамочку первой, выходит за дверь.       Вот и череда невезения. И когда я теперь смогу выйти? Не могу поверить в то, что сейчас как никогда хочу вернуться в свой сраный отсек к своим сраным детишкам и тем сраным чудилам.       — Милейший, у вас, случайно, не найдется спички?       Оглядываю дамочку и под себя подмечаю, что очки с тонкой оправой ее грубоватому лицу очень даже подходят. Да и выглядит она, так сказать, интересно, костюм мне ее нравится: темно-коричневые вельветовые брюки, из того же комплекта пиджак, накинутый на белую рубашку со всеми застегнутыми пуговицами и карманные часы на цепочке. Серебряные. Ладно, я сильно нагрешу, если ей откажу.       Достаю спичечный коробок и поджигаю кончик ее сигареты Lucky Strike на мундштуке, на что она мне кротко улыбается и глубоко затягивается. Да так, что вижу ее острые скулы и довольный взгляд темно-карих глаз.       — Благодарю, — произносит она и вдруг продолжает, — совсем забылась, свои оставила в купе.       — Бывает, — отвечаю и вновь прислоняюсь к стене. Специально смотрю на ее часы несколько секунд, перевожу взгляд на нее и вслух подмечаю: — Красивые часы.       Сначала Очкастая непонимающе хмурится, опускает взгляд и только после этого смотрит на меня с легкой улыбкой на лице.       — Ой, правда? Спасибо, — она легко прикасается к часам свободной рукой. — Купила их перед отъездом. Совсем не знаю, правильно ли поступила? В наше-то время нельзя спускать деньги на ерунду. Свободных рабочих мест все меньше и меньше с таким-то правительством. Люди работают днями напролет на двух, а то и трех работах, какой кошмар…       Революционерка?       Она продолжает:       — Вы такой серьезный, боюсь представить, какая же у вас работа, — говорит она.       — Обычная.       — Не хотите говорить? Так бы и сказали! — восклицает она. — Честно, мне уже трудно представить, что в этом мире существует что-то помимо доски и мела. Клянусь, от него у меня все пальцы насквозь высохли!       Доска и мел. Ну, аристократка из нее и вправду такая себе, без обид. Значит, преподаватель. Соболезную детям, в трезвом разуме я не стал бы ее слушать просто так. Да и теперь дамочка меня не интересует. Часы нерабочие, вон, стрелка не ходит.       — Мне кажется, вы чем-то опечалены, — докапывается она.       Нет, это просто мое лицо. Лицо того, кто хочет лежать рядом с чемоданчиками и слушать шутки про члены. Поэтому кури быстрей и проваливай.       — Знаете… — боже, — вы меня так выручили, что я не могу оставить вас без подарка. В вагоне-ресторане подают прекрасный черный чай. Желаете?       Бесплатно? Я что, похож на придурка, чтобы отказываться? Однако там все же могут быть вояки. Но с другой стороны в компании Очкастой мы явно будем выглядеть, как самая обычная замужняя парочка.       — Можно.       Она с широкой улыбкой (от которой в животе должны порхать бабочки, но вместо этого у меня несварение) тушит бычок о несчастную дверь. Засим открываю ее перед дамой, жду, пока она пройдет, и иду следом. Не нравится мне ездить в этих блевотных ведрищах, ну, то есть в поездах, здесь всегда воняет старухами, стариками и полной антисанитарией, что колышет гораздо сильнее, чем все остальное. Однако от Очкастой, идущей впереди, веет хорошим табаком и какой-то лавандой, что ли? Не понимаю, но этот запах однозначно из приятных.       А мне мало что нравится.       Минуя закрытые купе, изнутри которых доносятся чужие разговоры и звонкий смех, мы вновь проходим через двери, и в нос тут же забирается запах еды. В животе томительно урчит. Да, в багажный отсек ресторанные блюда, к сожалению, не приносят.       По обеим сторонам вагона расположены диваны, обтянутые темно-красным бархатом, на которых сидят веселые людишки и стучат вилками по керамическим тарелкам. Некоторые читают газеты — свежие новости из нашего прекрасного мира. Читаю: «В Сине, в районе Яркела, произошла перестрелка…» Дом, родной дом. Горжусь, блять.       Не хочу туда возвращаться.       В этом вагоне слишком светло. Окна завешаны прозрачным тюлем, свет неравномерно освещает светлолицых аристократишек. Ненавижу общественные места и большие скопления людей. Да и людей в принципе не особо люблю: не складываются у меня с ними ни разговоры, ни отношения. Да и вообще, как можно спокойно общаться с теми, кто может держать нож в кармане? Вот я, например.       Как тебе такое, милая, а?       Смотрю на Очкастую, которая мне открыто улыбается и кивает в сторону свободного столика.       Вот наивная.       В любом случае терять лишнего времени в окружении выряженных не хочется, поэтому иду к тому столику, слышу легкий стук ее каблуков «рюмочек» и невольно подмечаю, что дамочка пошла за мной. Занятно.       Опускаю локти на стол и смотрю за тем, как к нам подходит молодой официант в сером фартуке и в белой рубашке: выстиранной, выглаженной. Веснушки на лице еще больше набивают его виду какую-то слащавость. Невинность. Хотя ему это идет.       Он скромно смотрит на меня в ответ всего с секунду и быстро обращает взгляд на Очкастую.       — Две кружки черного чая, пожалуйста, для меня и моего замечательного собеседника.       Замечательного собеседника. Она явно что-то перепутала, потому что прямо сейчас я смотрю на нее и никак не могу кое-чего понять: это приглашение — намек на переспать перед тем, как высадиться в Марии?       — Конечно, мисс, — вежливо произносит Веснушка и отходит от столика.       Мы молчим. К счастью. Которое, кстати, очень быстро испаряется. Через секунду я буквально вижу, как в глазах Очкастой загорается странный блеск, и она приоткрывает рот. Но на этот раз я опережаю ее словесный поток:       — Ты здесь одна? — ловко перехожу на «ты».       Достали меня эти тупые игры, прыжки вокруг да около. Чувствую легкое раздражение в груди, но, когда Ханджи хлопает ртом от моего резкого вопроса — мне становится совсем чуть-чуть смешно.       — Да, — Очкастая задумчиво хмурится, а после по ее губам медленно разливается улыбка, и она звонко смеется. Слишком громко, кажется, на нас кто-то обернулся. Черт. — Боже! Нет-нет, не подумай, я не… Ну, ты не в моем вкусе, прости.       Ну, извини, и ты не богиня Афродита. Язык слишком длинный.       Не понимаю: я должен расстроиться или посмеяться в ответ? В любом случае, сейчас ощущаю себя черствым сухарем, потому что от ее отказа не чувствую совершенно ничего. В принципе как и всегда.       — Я тебя расстроила? — интересуется она, в голосе слышу нотку беспокойства.       Милая, когда я расстроен — страдаю не я, страдают остальные.       — Нет, ты тоже не в моем вкусе.       Хотя если ей заткнуть рот, — нет, не своим членом, — то я бы остался с ней на одну ночь. Ну, как остался: переспал бы и ушел спать к себе в сраный багажный отсек.       — Звучит обидно.       Вскидываю бровью. Умеет читать мысли? Соболезную.       Веснушка подходит ко столику и ставит две чашки чая, Очкастая выражает благодарность и наконец затыкается. Что же, надеюсь, что проведу хоть минуту без ее бессмысленных разговоров. Смотрю в чашку и вижу, как чаинки аккуратно барахтаются на дне, темно-коричневая вода немного колышется из-за покачивания поезда. А ведь я и не помню, когда в последний раз мог так спокойно пить чай.       По правде сказать, я только сейчас понял, что устал. Да, конечно, не мне, лежащему в багажном отсеке почти сутки, говорить о том, что я вымотался, но все же. Воротнички работают, вояки служат родине, аристократы нихера не делают. Везет же. Хотелось бы и мне быть таким же, может, хоть так я бы здесь сейчас не торчал, не ехал бы, куда сам не знаю, и уж точно в моей сраной жизни было бы хоть что-то нормальное.       И нет, я не жалуюсь. Все потому, что мне попросту некому жаловаться.       Голос Очкастой выводит из мыслей:       — Ты… Так странно держишь чашку. Ни разу не видела такого способа, — и смотрит на мои пальцы, которыми держу чашку за верхние края.       Надо же, я и забыл про это. Помню, как Нам удалось выкупить один чайный сервиз на рынке, стоил, как зарплата одного воротничка за месяц, но красивый, зараза: позолоченная кромка, чистейший твердый фарфор. Жаль, что тогда я не заметил трещины на одной из чашек, и ручка отвалилась. После этого я немного поехавший на этой теме, признаю, с хрупкими вещами обхожусь осторожно.       Все это говорить Очкастой я не собираюсь. Поэтому отвечаю:       — Теперь видишь.       Она начинает спрашивать меня еще о всяком, задавать разные вопросы, но слишком быстро переползает на собственный монолог о чем-то там. Становится неинтересно, поэтому перевожу взгляд на окно и лишь иногда ей киваю. Конечно, я могу уйти, но перед этим хочу допить свой бесплатный чай.       Не знаю, когда в последний раз общался с людьми не из собственной выгоды. Не помню, когда в последний раз хоть кто-то интересовал своей жизнью, а не тем, чем может пригодиться. Хотя нет, помню. Но сейчас не об этом.       Очкастая молчит. Быстро смотрю на нее, киваю, и она возобновляет свою бурную речь, а я вновь пялюсь в окно. Да-да, говори, я стану для тебя прекрасным слушателем, которому в душе глубоко насрать. Грызет ли меня за это совесть? Нет, про это чувство я давным-давно забыл.       Кажется, до Марии ехать еще долго. За стеклом по-прежнему виднеется дремучий лес, голые ветки, пытающиеся прикоснуться к небу, и человек, убегающий от поезда. И еще один. И еще.       Что за херня?       Над головой раздается громкий гудок поезда, а я буквально чувствую, как волосы на руках встают дыбом, в горле замирает неприятный ком. Странно… Чертовски странно. Оглядываюсь, чтобы посмотреть на других людей. Ничего особенного: все так же улыбаются, смеются друг дружке и общаются между собой. Вот только перевожу взгляд на соседний столик и сталкиваюсь взглядом с худющей девушкой со светлыми распущенными волосами и в каком-то подерганном платье, — так в груди что-то прихватывает. Прихватывает от осознания того, что, сгорбившись, она в пальцах сжимает деревянный крестик и что-то шепчет себе под нос.       До этого я думал, что у меня нет сердца, а сейчас слышу, как оно гулко бьется в груди. Этот звук настолько громкий, что могу без труда посчитать секунды между ударами. Кровь приливает к кончикам ушей, начинаю дышать шумно, рвано. Быстро.       Резко вздрагиваю из-за грохота в дверях, смотрю за спину Очкастой и вижу, как в вагон-ресторан заходят два знакомых мне соплежуя и оглядываются со странной тревогой в глазах. Черт… А эти Тараканы-то что тут забыли?       Громкий протяжный гудок вновь повторяется и вмиг смешивается с оглушающим грохотом. Вагон пошатывает из стороны в сторону, колеса противно скребутся по рельсам, а впереди раздается звонкий треск, будто бьющегося стекла. Смотрю за тем, как горячий чай внутри чашки трясется, хлещет о стенки, и посуда… начинает по столу двигаться ровно в сторону Очкастой.       — Что… происходит? — спрашивает она, от непонимания поднимая руки над столом.       Внутри застывает самое неприятное, мерзкое чувство. Паника. Одним резким движением меня что-то неведомое прижимает ко столу, он пережимает живот, а я поднимаю взгляд. В глазах Очкастой все смешалось: непонимание, заледеневший страх и неспособность что-либо произнести.       В один момент Тараканы поднимают крик и падают на пол. Посуда скатывается со столов и с грохотом разбивается, стекла с противным дребезжанием выбивает из окон, и осколки летят на людей, пытающихся руками от них защититься.       Дряньдряньдрянь. Вот блядство!       Одним резким движением меня хватают за руку. Крепко, что я сначала и не понимаю, кто это.       — Схватись за окно! — выкрикивает Очкастая. И мне требуется ровно две секунды на осознание и на то, чтобы зацепиться за оконную раму.       Осколки с болью впиваются в кожу, входят все глубже от того, что я сжимаю чертово окно. Вагон резко кренится набок, и люди, которые не успели ни за что зацепиться, буквально выпадают со своих мест. Столы скатываются на них и придавливают, страх застилает глаза, и единственное, что я могу осознать, почувствовать так это: дрожащие руки, которыми обхватили мое предплечье и…       И резкий толчок, после которого глаза застилает сплошная темнота.                            

II

      Такое чувство, будто из меня выкачали всю кровь и похоронили. Заживо.       А я вообще жив?       На глазах что-то сыпучее: песок и грязь. В носу запах гари, пороха, отчего я тут же начинаю задыхаться, громко хрипло кашлять. Горло обжигает невыносимой сухостью, язык напоминает оселок. Тело болит так, будто меня целый час избивали тяжеловесные бугаи и вдобавок хорошенько приложились ломом по ребрам: кажется, я и вовсе не ощущаю в себе костей. Мышцы ломит, не могу поднять даже руку. Протяжный звон, словно противный свист чайника, облизывает уши.       Прокашливаюсь и наконец открываю глаза, видя перед собой ряды прикрученных к полу диванов и… небо. Чистое небо. С гудящей головой пытаюсь подняться, но не могу сдвинуться с места, потому вновь откидываюсь на спину. По затылку разливается острая резь, голова будто сжимается. На пару секунд все мутнеет, желудок сводит, отчего меня тянет блевать.       Срань господня. Да, я точно жив.       Воспоминания проносятся перед глазами, как кассетная фотопленка: застывший животный страх в глазах Очкастой; лопающиеся стекла, визг людей; и сраные мелкие слюнтяи. Слюнтяи.       Я был в вагоне-ресторане и… Черт.       Не с первой попытки сажусь на груду из осколков, грязи, пыли и пытаюсь сделать глубокий вдох, но тут же начинаю кашлять. Придурок. И вправду, на что я надеялся? Песок сыпется с меня бесшумно и тогда понимаю, что нихера не слышу. Ни хе ра. По шее скатывается слизь, притрагиваюсь к ней. Мокро. Липко. Холодно. Смотрю на пальцы и вижу кровь.       В ушах до сих пор звенит, оглядываюсь по сторонам, чего, блять, лучше бы не делал. По обеим сторонам от меня — два мягких дивана, я сижу на перевернутом столе, когда остальные лежат на мертвых телах других. Страх сковывает грудь, когда заглядываю в пустые глаза какого-то морщинистого старика: под головой пятно из крови, череп раздробило при ударе. Взгляд стеклянный, неживой, а я ощущаю на языке металлический привкус, и желудок вновь жалобно скручивает. Блятьблятьблять. Ну, в задницу это дерьмо.       С каждой пройденной секундой все сложнее контролировать мысль о том, что сейчас я буквально лежу на гребаном кладбище. Небо на потолке выглядывает из-за окна, откуда по всей видимости успели выбраться выжившие. Кто бы это ни был — он был явно умен, сумел соорудить из столов и стульев настоящую лестницу, ведущую в, мать его, небеса.       Хоть я и пытаюсь игнорировать боль в теле, но все же дается мне это с трудом. Встаю с места и подхожу к импровизированной лестнице, наступая на один из столов ботинком. Шатается, не рухнуть бы. Иначе это была бы моя самая глупая смерть из всех возможных.       Хватаюсь руками за оконные рамы и, с силой прикусывая губу, чтобы не обращать внимания на боль в ладонях из-за врезающихся в них осколков, наконец выглядываю наружу. Холодный ветер хлещет по лицу, легкие сжимают лапища свежего воздуха, и перед глазами вновь мутнеет.       — Хэй! — черт, а я оказывается не совсем наглухо контуженный. Вот так счастье. — Хэ-эй!       Опираюсь руками о металлическую крышу, цепляюсь ногой за ступеньку и залезаю. Выгляжу, как гребаный альпинист. Главное — не рухнуть с этой горы, и хер меня кто вспомнит. Хотя вспомнят, наверное, только эти слюнтяи, которые орут, как отбитые, Очкастая и…       — Давай руку, — произносит тот Густобровый, с которым мы курили. Живой, кажется.       Значит, в беспамятстве я провалялся недолго.       Хватаюсь за его крепкую грязную ладонь, чувствую живое тепло и спрыгиваю. По костям неприятно бьет болью, отчего наклоняюсь вперед, но меня вовремя подхватывают рукой. Вот блядство. Я жив и выбрался наружу.       — Нужно идти, — произносит он и смотрит на меня. — Головной вагон подорвали. Мы слышали выстрелы в паре метров от нас. Это явно был намеренный террор.       Намеренный террор. Слова отдаются громом и так в распухших мозгах.       — Стойте! — резко восклицает Веснушка. Хотя, как Веснушка. Теперь на его лице только грязь и сажа. — Там кто-то есть!       Все вмиг затихают и, кажется, действительно прислушиваются к посторонним звукам. Ветер. Шуршание пожелтевшей листвы. Стук биения моего собственного сердца и приглушенный стук вперемешку с женским голосом. Вот дрянь.       — У нас нет времени, — решаю первым озвучить мысли всех здесь собравшихся, потому что считаю, что это, сука, самый очевидный ответ. Но, похоже, кое-кто так не думает. И этот кое-кто в роли Густобрового прямо сейчас идет к вагону. — Эй, совсем из ума выжил? Ты куда?       — Я догоню.       Отбитый, контуженный, конченный. Я воскрес не для того, чтобы вновь умереть.       Но он так не думает, наоборот, стучит одной рукой по металлической стенке соседнего вагона, и ему отвечают точно таким же стуком, заглушенным криком и просьбой помочь выбраться. А я по-прежнему стою в стороне и желаю поскорее отсюда съебать, как самый адекватный, блять, человек в этом ебаном месте.       Да, я эгоист. И именно это спасало меня всю жизнь. Эгоизм — настоящее спасение, вот, что это такое.       Но, черт возьми, что-то мне не позволяет сдвинуться с места. То ли замолчавшие две девушки, которые сидят рядом с соплежуями; то ли сам Густобровый, который пытается забраться на вагон, но при этом цепляется одной рукой за корпус. Одной рукой. Почему?       — У него рука сломана, — тихо произносит Очкастая, и я смотрю на нее.       В ее голосе больше нет того веселья, которое невольно припоминаю. Одежда вся чумазая, точно такая же, как и лицо, а про волосы и вовсе промолчу. Единственное, что приставило нож к моему горлу, так это то, что я больше не вижу в глазах задорного огонька.       Кажется, жизнь сегодня пыталась задушить меня. И я отделался всего лишь осколками в ладонях, на которые смотрю уже как несколько секунд. Поднимаю взгляд и вижу, как Малой вдруг подрывается с места и бежит к Густобровому.       — Вот блядство, — и все же иду к этим двоим. — Эй! Малой, вали отсюда.       Единственное, что мне никогда не хотелось и не хочется видеть, так это труп ребенка.       Останавливаюсь возле него, хватаю за руку и пытаюсь отвести в сторону, как он брыкается и смотрит на меня своими огромными, чертовски яркими глазами:       — Я могу забраться наверх, если ты меня подсадишь!       Надо же… Он это серьезно?       Все равно с моим-то обоссанным ростом в пять с хуем футов — это вряд ли получится. Хотя, он мог бы оттолкнуться от моих плеч и залезть на вагон, но…       — Тебе не хватит сил помочь ей выбраться, — вместо меня говорит Густобровый. — Лучше, если ты залезешь на меня, — и смотрит на меня.       Супер, просто шикарно. Башня из инвалидов, что еще придумаешь, умник?       В любом случае в его голубых глазах сияет яркая уверенность за свои слова. Ладно. Надеюсь, что я спасу того, кто мне после этого отсосет. Желательно в ближайшие дни, потому что думаю, что с такой прекрасной, явно одаренной бескрайним умом командой долго я не проживу.       Густобровый присаживается, и я залезаю ему на плечи. Становится не по себе от мысли, что мой член упирается ему в затылок, но ладно. Цепляюсь руками за так называемую крышу, черт возьми, перевернутого в три пизды поезда, и наконец встаю на ноги. Меня едва шатает, пока по крыше разносится металлический грохот.       — Эй! Пожалуйста! — слышу женский голос со стороны выбитого окна. — Кто-нибудь!       — Да-да, — сажусь у окна и заглядываю внутрь. На меня смотрит испачканная в грязи девушка, вся дрожит. — Дай руку.       Мое предплечье тут же обхватывают, и я, опираясь свободной ладонью о крышу, вытаскиваю дамочку из вагона. Киваю на ее тихую благодарность и было собираюсь идти следом за ней, как слышу:       — Там еще парень, — тихо говорит она.       Чего? И какого хрена он тогда молчит?       Она спрыгивает с поезда, а я смотрю вниз на молчаливого затаившегося парня, который забирается на стол. Он поднимает голову и, протягивая ладонь с золотым кольцом на указательном пальце, смотрит на меня своими глазищами. Зелеными глазищами, в которых, клянусь, на секунду вижу собственное отражение. Его лицо в саже, как и ныне светлый спенсер, но даже так он выглядит слишком аккуратно, дорого.       Прямо как та фарфоровая чашка, которую я однажды разбил.       Сжимаю его худющую руку, зубы от боли, прожигающей все тело, и стараюсь вытянуть его наружу. Но он, кажется, не может зацепиться за крышу, не может, блять, подпрыгнуть на чертовом столе.       — Издеваешься? — грубо спрашиваю и заглядываю ему в глаза. — Оттолкнись от стола.       — Не могу, — отвечает он и меня пробирает дрожь раздражения от подобного ответа.       — Надо же, — говорю и не смею себя останавливать, — голубая кровь не позволяет?       Ну, давай, попробуй мне что-нибудь сказать, давай.       Однако в ответ он молча поджимает губы, сильнее обхватывает мою руку и отталкивается от стола, но опять не может забраться. Боже… Нехотя протягиваю ему вторую руку и только так, сквозь его пот и мою кровь все же вытаскиваю.       Металлический грохот вагона под нами становится всего на пару секунд громче и буквально после того, как Принцесса охренеть, как аккуратно спрыгивает с поезда, я оборачиваюсь на шум выстрела. Один. Другой. Они слышатся там в глуши, а потом раздаются совсем рядом, заставляя вздрогнуть и посылая по вискам едкую резь.