Опера нищего

III

      Не знаю, что это: удача, совпадение, неслышные, безусловно, не мои (не дай бог) молитвы, но выстрелы стихли.       В ушах перестало шуметь, но теперь настораживает кое-что другое: меня изрядно напрягают любые посторонние шорохи и шумы, вплоть до бульканья в обоссанной речке, возле которой я стою на коленях и умываю лицо. Холодно. По мне будто ползает целый рой муравьев: настолько сильно я чувствую проступившие колкие мурашки на голых руках и шее.       Шорох в стороне заставляет вздрогнуть, сердце в груди едва подскакивает, а я оборачиваюсь. Полуголые кустарники тихо покачиваются от новой волны ветра, вокруг — ничего. Вот дерьмо. Я выжил после крушения поезда и, по всей видимости, медленно становлюсь сраным параноиком. Просто отлично.       Провожу тыльной стороной руки по лицу и сажусь на скалистую поверхность. Мозги вообще не на месте. Еще не совсем понимаю то, что произошло пару часов назад. Все, что теперь находится перед глазами, кажется сновидением. Правда. Вот стоит длиннющая сосна в окружении точно таких же громадных статуй. Хищные птицы летают, кружат надо мной, а я в своих мыслях, в себе. С меня скатываются капли воды, а я, словно заевший тонарм на виниловом проигрывателе, прокручиваю в памяти одно и то же произведение: оглушающий грохот, разбитая посуда, страх в глазах людей и страх внутри меня. И от последнего я до сих пор не могу отойти. Не то чтобы я не привык бояться, нет, если бы я не боялся, то умер бы еще давным-давно в обнимку вместе с Ним. Но сейчас я здесь, и единственное, что никак не позволяет думать о том, что я сошел с блядского ума, так это моя грязная рубашка, лежащая рядом.       И что мне делать дальше?       Вопрос, безусловно, интересный, но что-то мне подсказывает, что на него хуй кто ответит.       Из ран на ладонях вновь потекла кровь. Она капает на камни и медленно продвигается вниз, но, к сожалению, не успевает дойти до водоема. Капля за каплей — их ровно три. Не то чтобы я считаю, — хотя, да, блять, считаю, — потому что меня дико нервирует мысль о том, что я ничем не могу вытащить из кожи застрявшие осколки. Ногти — слишком короткие (грязные), не подцепить, буду использовать нож — занесу еще какую-нибудь херь и умру от инфекции. Фу, мерзость, меня аж пробрало. Нет, такую смерть я точно не хочу.       Позади хрустит ветка, она точно разламывается на части, и этот звук заставляет вновь обернуться. Не могу судить насколько это было резко, но, видать по тому, как блондинистая Святоша вздрагивает и в один шаг отступает назад — я явно выглядел, как какой-нибудь дерганный хер.       — П-прости, — она поджимает пышные губы и, быстро разглядывая мою голую грудь, переводит взгляд на свои грязные ступни без туфелек.       Когда мы побежали в лес, дамочкам пришлось снять с себя обувь, чтобы не вывихнуть лодыжки и не умереть самой тупой в мире смертью. Конечно, я удивился, что сначала до этого додумалась та Очкастая, но тем не менее, это был умный поступок, третьего инвалида все же моя «золотая» команда не потянет.       Подол платья Святоши едва колышется при порыве ветра, светлые волосы путаются между собой, и некоторые пряди цепляются за кончик аккуратного носа. Выглядит она как сбежавший из сгоревшего ангара ягненок, правда. Если бы вместо сухаря у меня было бы нормальное, человеческое сердце, то я бы обязательно ее пожалел. А так — нет.       Накидываю на себя рубашку, встаю с места, и от моих движений она наконец просыпается.       — Я хотела поблагодарить тебя, — тихо проговаривает она и тонкими пальцами прикасается к крестику на шее. — Ты спас мне жизнь, я тебе искренне благодарна за это.       Застегивая пуговицы, я ей только киваю. Мне нечего на это ответить. И вообще, знала бы она, что я не хотел спасать ее задницу, то сейчас не стала бы так краснеть.       Вижу, как она мнет губы, крестик в пальцах и, набрав в грудь побольше воздуха, все же выдавливает:       — Если завтра будет солнце, — но только я заглядываю в ее глаза, как тут же уверенность в них тухнет, и она опускает голову, — я могу постирать твою рубашку.       Да, сильно она грохнулась. Надеюсь, со стороны я не выгляжу так же.       — Нет.       От поезда мы бежали больше получаса, при этом делая только один короткий перерыв, чтобы слюнтяи могли передохнуть, но в принципе я и сам тогда изрядно измотался, до сих пор помню одышку. Все же нужно бросать курить, и я, конечно, ни на что не намекаю, но думаю сам бог решил мне помочь с этой проблемой. Когда выберусь из этой дыры обязательно схожу в храм и выражу батюшке свою искреннюю благодарность, стоя на коленях.       В любом случае компания у меня на неизвестное количество времени, — но искренне надеюсь, что меньше, чем на неделю, — то еще «золото»: двое дамочек (у одной из которых, кажется, фляга свистит, а вторая, как помню, затыкается только тогда, когда при смерти), смазливая Веснушка, безрукий и явно интеллектуально «одаренный» Густробровый, двое слюнтяев и куда же без Принцессы, да…       Останавливаюсь на месте и смотрю на свой дружелюбный коллектив, сидящий на опушке и на максимальном расстоянии друг от друга. Только слюнтяи постоянно вместе, как два слипшихся слизняка, остальные — кто где: Веснушка стоит, прислонившись к стволу дерева; Очкастая на какой-то плесневелой и поросшей мхом коряге; а пришедшая с речки Святоша на большом камне. Только Густобрового, на удивление, не видно. Ну и хер с ним.       Сажусь на другой конец поваленной коряги и кладу локти на колени. Руки болезненно гудят, и меня раздражает это ощущение. Я буквально чувствую, как под кожу забираются бактерии и готовятся разорвать меня изнутри. Мне нужен спирт. Срочно. Но где? Единственный вариант, кажущийся самым типичным планом любого сумасшедшего — это вернуться в поезд. Бред, это точно гиблое дело.       Черт, не поверю, что думаю об этом, но пусть Очкастая побалакает о чем-нибудь, мне нужно сосредоточиться на чем угодно, но не на своих мыслях.       — Меня зовут Фалько, — вдруг разрушает тишину мой-спаситель-Малой и так же резко перестает говорить. Нет, нет, давай, говори. Говори. Смотрю на него и киваю, его нижняя губа едва вздрагивает, и он продолжает, — …а ее — Габи.       Его подружка резко поднимает голову и с каким-то странным смятением оглядывает всех остальных, и ее взгляд останавливается на Веснушке, который смущено называется Марко. Славненькое имечко, ему под стать. Интересно, как его родители заранее узнали о том, что он вырастет смазливеньким? А мои? Хах, боже, как же они ошиблись.       — Вы брат и сестра? — интересуется Марко.       — Да, — отвечает Габи и вдобавок кивает головой, как болванчик.       И в эту секунду я буквально слышу, как над опушкой повисает застывший вопрос, но ни я, ни остальные не решаются его озвучить. Родители. Не то чтобы мне интересно и хочется послушать душещипательную историю, от которой я, по идее, должен пустить слезу, и я скорее всего понимаю, в чем обстоит дело, однако первым задавать этот вопрос не хочу.       Видимо, ровно так же, как и все здесь.       Ветер задувает через деревья, листья спадают с веток, а на великолепной лужайке опять повисает молчание. За все это время Очкастая не произнесла еще ни одного слова, она просто смотрит себе под ноги и сверлит землю взглядом, белокурая Святоша осматривается по сторонам, а Принцесса ковыряет палкой в земле с хмурой… Хмурым лицом. Оно у него красивое, не стыдно признать. Большинство аристократов выглядят красиво, но почти никто из них наверняка не попадал в такие передряги, как он.       Интересно, через сколько он начнет говорить о том, чтобы ему постелили чистую простыню, выдали накрахмаленную одежду и сделали вкусный ужин? Да, среди всех здесь сидящих что-то мне подсказывает, что после первой ночи, проведенной в этой дыре, он повесится вон на той ветке.       Его палка замирает на месте, а он поднимает голову, и мы встречаемся взглядами.       Ой, зря, милый. Очень зря. Я все еще помню, как мне пришлось вытаскивать твою тощую бледную задницу из вагона. Меня начинает медленно раздражать не только это, но и то, что он не сводит с меня взгляда уже как пять секунд и бесстыдно разглядывает меня в ответ. Шесть. Семь сучьих секунд.       Но только, когда сбоку слышатся чьи-то шаги, Принцесса медленно переводит взгляд. И тогда я понимаю одну-единственную вещь: он — проиграл.       — Итак, — грубый голос Густобрового прорезает молчание, — если мы будем идти в сторону севера, — он показывает здоровой рукой в сторону, — и будем отвлекаться только на сон, короткий отдых на тридцать минут, то сможем дойти до Марии примерно за четыре дня.       Ха, всего-то четыре дня. Казалось бы, просто супер, да? Нихера. Он про кое-что явно запамятовал, однако пока говорить об этом не хочу, потому что за меня уже начинает говорить вдруг очухавшаяся Очкастая:       — У нас двое детей, одна из твоих немногочисленных рук сломана, мы с… — она смотрит на Святошу, которая вздрагивает и тихо произносит свое имя, — с Кристой без нормальной обуви и одежды, а еще хочу напомнить про намеренный террор и группу бандюганов, скрывающихся в лесу.       Умно, бесспорно.       И она продолжает:       — У нас нет ни оружия, ни еды, ни одежды, чтобы согреться. Из всех нас здесь до Марии дойдет, в лучшем случае, один человек.       Отлично, я прямо вижу, как над моей черноволосой макушкой светит солнышко, греет теплыми лучиками и одаривает безграничным оптимизмом. И если я сейчас шучу, то, когда смотрю на серьезное лицо Густобрового, то мне в один момент становится очень грустно, потому что в его ярко-голубых глазах по прежнему горит ярая уверенность в своих словах.       Самоуверенность — самое глупое, что может быть заложено в человеке. Невозможно быть уверенным во всем, я могу прямо сейчас сидеть на месте и просто не заметить змею, которая готовится к прыжку. Уверенным нельзя быть даже тогда, когда ты готовишься умереть, потому что в любой момент веревка может оборваться, пуля может застрять в стволе, может произойти все, что, блять, угодно. Поэтому я выбираю страх — то, из-за чего еще никогда не лишался жизни. Страх так или иначе руководит разумом, не позволяет думать сердцу, что очень хорошо. Ведь, когда ты позволяешь думать сердцу, клянусь, тогда все идет по пизде.       Естественно, мои мысли никто не слышит, поэтому Густобровый все равно неспеша кивает на тираду Очкастой, всех поочередно оглядывает и говорит:       — Поэтому предлагаю переночевать здесь, запастись одеждой, оружием, едой и отправиться в дорогу.       В целом, в его словах есть правда. Но есть одно блядское «но», которое озвучивает мой Бухгалтер-очкастая:       — Но почему мы должны быть уверены в твоем плане?       Да, верно, я не доверяю людям, потому что не хочу этого делать. Чего бы мне там не говорили, не читали сказок, все люди — грязные, грешные, алчные, эгоистичные лжецы. Никому и никогда я не дам в руки право руководить своей жизнью. Она — моя. А все, что принадлежит мне — можно отнять только через мой холодный, зловонный, изуродованный, блядский труп.       Видимо, немного подумав над своим ответом, Густобровый все же говорит:       — Потому что я хочу выжить не меньше вашего.       Интересно. «Выжить» — какое знакомое слово, однако его сейчас мне сложно воспринимать. Одно дело: выживать на улице, другое — выживать в лесу. Если первым я занимался большую часть своего времени, проведенного в Сине, то вторым — нет, к сожалению, не приходилось.       Вновь задеваю взглядом молчащую Принцессу, которому совершенно побоку данное представление той, чуть ли не женатой парочки. Он вообще выглядит так, будто ему на все без разницы. И я все размышляю над тем, что у него абсолютно точно есть какой-то план на эту сосну.       — Нужно собрать сухие ветки, пока не стемнело, — говорит Густобровый, и я сразу поднимаюсь с места. Позади слышу: — Будем дежурить по очереди, этой ночью я, а завтра посмотрим.       Ага, ага, супер. И как я вляпался в это дерьмо? Если бы не тот поганый поезд, то я сейчас был бы… В Сине. Тоже такой себе вариант, на самом деле. Вообще я кое-что понял: сложно слоняться по миру, когда тебя нигде не ждут. Нет, меня это не волнует, я уже привык к этому ощущению, даже могу описать: оно какое-то слишком приторное, что ли? Как ириска, прилипшая к зубам. Противная ириска, которая цепляется за десна и через некоторое время дает вспомнить свой вкус, эдакий привкус прошлого, который оказывается гадким.       Черт. Я слишком много думаю, нужно заняться делом: собрать ветки.       Наклоняться больно, спина все еще ноет от неудачного приземления во время крушения поезда. Я бы надеялся на возмещение средств от госслужащих органов, но что-то мне подсказывает, что бабка, работающая билетным кассиром, пошлет меня нахер и заплюет слюной. И последнее меня волнует больше, чем первое.       Кстати, насчет слюны: поцелуи (нет, блять, не с бабками), — их я не выношу. Весь этот обмен слюнями, бактериями, — особенно, во время траха, — самое худшее, что придумали любовные парочки. Хотя, что-то мне подсказывает, что это придумали именно дамочки. Секс по своему чертовому определению сам за себя говорит о члене, который нужно пихать в подходящую дырку. Все, что не касается члена, не должно в принципе касаться.       И я понимаю, о чем говорю: во время секса целовался я только один раз и то случайно. Это долгая история, но самое важное, что следует из этого знать: мне не понравилось. Ничего. Никто. Это была дамочка с аппетитной задницей и тупой головой, а когда начала меня целовать — я подумал, что она хочет меня сожрать. Ужасно, черт, фу. Короче, возможно, из-за этого с дамочками у меня романов не завязывается. Ну, и с парнями, это так, к слову.       За эти пару минут я успел собрать достаточно сухих веток, которые теперь держу в руках. И только направляюсь ко всеми полюбившейся опушке, как замечаю вдали сидящего на камне Густобрового и Принцессу. И что-то я не уверен в том, что они общаются о сегодняшней чудесной погоде. Сжимаю ветки покрепче и, смотря под ноги, аккуратно подхожу. Естественно, встаю за толстой сосной и не подхожу слишком близко.       — Это вывих, — произносит Принцесса, смотрит на свою одежду и, недолго думая, с характерным звуком разрывает часть рукава белой рубашки. — Я зафиксирую плечо палкой и завяжу, хорошо?       — Благодарю, — произносит Густобровый и смотрит на Принцессу. — Как тебя зовут?       — Эрен Йегер, — отвечает он. — А тебя?       Эрен… Смакую его имя на языке и замечаю, что оно мне нравится. Оно какое-то… меланхоличное, ровное, будто каллиграфический почерк. Прямо как и его голос.       — Эрвин Смит, — представляется Густобровый и молкнет.       — Я слышал ваш разговор с Ханджи, — произносит он, подставляет палку к плечу Густобрового и начинает наматывать рукав на его плечо. — В тринадцатом купе спал военный. У него должно быть оружие. Вернее, — его голос сходит на тихий-тихий шепот и, господи, от этого звука, клянусь, у меня повышается пульс, — на его трупе.       Бедняжка. Кажется, он впервые увидел мертвого человека, наверное, к такому он никогда не был готов. Естественно, я думаю об этом вместе с самым красочным сарказмом, на который способен.       — Ты хочешь пойти в поезд, да? — спрашивает Густобровый, но не дает и секунды, чтобы ответить. — Я тоже. Это единственный правильный вариант, чтобы собрать достаточно припасов.       Тц, ладно, мне тоже нужно в поезд. Видимо, в этом треклятом лесу не только у меня поехала крыша. Не то чтобы меня это осчастливило, нет, но то, что Принцесса умеет соображать, — меня чуть-чуть впечатлило, не стыдно признать. Только об этом думать сейчас не хочу, поэтому сгребаю ветки поудобней и иду в сторону опушки, чтобы свить там сраное гнездо.                                          

      Стемнело быстро, судя по тусклому свету на небе, сейчас примерно одиннадцать ночи. Но даже так вокруг мало что разглядишь. Я знаю, что подо мной припорошенная ветками земля, а позади — лес. Темный лес. И я, блять, не хочу заглядывать в его беспросветную глушь. Я слышу каждый хруст, каждое шелестение, шорох и, пока все спят, держу нож наготове (на всякий, мать его, случай). Не понимаю, почему все так резко вырубились — вон, слышу как кто-то справа храпит. Что странно, потому что Густобровый, — единственный, кто здесь, по моему мнению, может храпеть, — восседает на коряге на ночном дежурстве.       Коллективный разум, то есть опять Густобровый, решил не разжигать костер из-за опасности встретиться с бандитами. Но мне кажется, что он и сам не ожидал того, что после его решения похолодает на градусов, сука, десять. У нас всего два пальто на всех. Малой, вон, вообще в дерьмовых сандалиях, а я без куртки, готов укрывать себя чуть-ли не блядской корой. Если этой ночью отморожу себе яйца то, Эрвин Смит, без обид, я откушу твой маленький член.       Небо темно-серое, даже звезд нет. Конечно, я не ебанный Клавдий Птолемей, но меня напрягает эта бездонная дыра. Я в нее вглядываюсь и на секунду мне кажется, что еще немного и меня утащит, засосет в ее глубину с хлюпающим звуком, как итальяшка свои хергетти.       Все это небо напоминает мне мои же мысли. Такие же черные, мрачные мысли о том, что недалеко от нас шастают бандиты, наступают на мои следы, разглядывают сломанные пополам ветки и чувствуют мой запах. Нет, я не превратился в параноика, я просто…       В кустах что-то шуршит (медведь? олень? волк? кто еще, сука, здесь водится?), и я тут же оборачиваюсь. Сердцебиение учащается, а я задерживаю дыхание, чтобы хоть как-то успокоиться. Чертчертчерт. Я не сраный параноик, да, я нахожусь в ебучем лесу, где могут быть ебучие змеи, мыши, зайцы, волки. Сука. Нет, волков здесь нет, они и сами боятся людей, не станут сюда соваться. Страх. Страх. Их сковывает страх, точно так же, как и меня, поэтому они не сунутся сюда. Точно, абсолютно точно. Но я же сунулся.              — Леви, — слышу шепот сбоку от себя.       Блять.       Оставшиеся в ладонях осколки вновь впиваются в кожу, я с силой сжимаю нож в руке, смотрю вперед на чей-то человеческий силуэт и делаю медленный глубокий вдох. Чертов…       — Леви, это я, — Малой подходит ближе. В очертании его силуэта понимаю, что Густобровый отдал ему свой честерфилд, в котором он сейчас выглядит, как гребаное приведение. — Я не могу заснуть.       Поздравляю тебя. Теперь я тоже хер засну после того, как за пару секунд чуть не поседел, как вонючий столетний старикан.       — Можно? — спрашивает, и я понимаю, что он хочет сесть рядом.       Мысли все еще несобранные. Не знаю, хочу прогнать его сейчас или нет? Невольно думаю о том, что сидеть с кем-то рядом в такой глуши как-то успокаивает, что ли?       Прокашливаюсь и отвечаю:       — Да.       Рядом раздается тихий шорох от веток, на которые плюхается Малой. Он кутается в пальто и заметно стихает.       И чего он вообще пришел ко мне? Не думаю, что от меня веет какой-то дружелюбной аурой, которая так и говорит: «Я люблю детей». Нихера. Нет, никаких детей. Последнее, чего я хочу в своей сраной жизни, — это следить за каким-то слизняком. Надо же… Я сейчас сказал прямо в точности, как Он. Вот дерьмо.       — Если я кое-что скажу тебе, ты… обещаешь надо мной не смеяться? — тихо, куда-то в пальто мурлычет он.       Обещаю ли я? Да, я всегда все обещаю, только еще ни одно мое обещание не было правдой. Я вру, вру и еще раз вру. Но для того, чтобы избежать бессмысленного монолога (разумеется, не моего) насчет того, почему же я все-таки сказал: «Нет». Всегда проще сказать: «Да», — и уйти, чем попусту балакать.       Поэтому киваю и вновь говорю: «Да».       — Мне страшно, — признается он. — А тебе?       Страшно ли мне? Да, чертовски страшно. И я не шучу.       Но на этот раз отвечаю:       — Нет.       Потому что нечего ему знать эту ненужную информацию. Да и в принципе он не должен был мне этого говорить: нельзя признаваться в том, что тебе страшно, даже если тебе на самом деле страшно. Так Он меня учил. Вот, кстати, еще одна причина, почему я не хочу иметь детей. Воспитание. Как так ловко получается, что ты растешь на каком-то чужом примере, а потом должен из поколения в поколение передавать все это своим детям. И плевать, какое это воспитание: аморальное или, наоборот, высокоморальное. В любом случае ты этого не знаешь, потому что вот он, парадокс: то, что ты видел — единственный пример, который ты знаешь и можешь заложить в черепную коробку ребенка.       Рядом со мной вновь поднимается короткий шум.       — Знаешь, — начинает он, — я видел, как ты боялся тогда, видел страх у тебя в глазах, когда вагон пошатнуло. Тогда ты за одну секунду отлетел в другой конец и… Я тут же подумал о том, что ты…       Я не слышу, на чем заканчивается его речь, перед глазами встает картина произошедшего. Темно-карие глаза Очкастой, заставляющие тенистому шарику продвигаться вверх по глотке, чужой крик, который прорезает уши, бьет по ним с самой невероятной силой, издавая шум молота и наковальни, и наконец надавливает на плечи, заставляя склониться, будто рухнуть с самого настоящего обрыва. И темнота. Темное-темное небо, на котором по прежнему не появилось ни одной звезды.       — Но я жив.       Черт. Я сказал это вслух.       Но, к моему же счастью, Малой по-прежнему молчит, и, судя по короткому шороху, всего лишь кивает. Не знаю, что он ждал от меня, когда пришел сюда. Я не мастер разговоров: здесь он обратился точно не по адресу. Хотя кое-какой вопрос мне все еще интересен. И лучше я его все же задам, потому что хочу:       — Где ваши родители?       Пару секунд он думает и, хоть мы сидим в темноте, я все равно ловлю короткое движение: он опускает подбородок на собранные на коленях руки.       — Мы ехали в Марию, потому что там есть приюты для беженцев. Моя семья погибла во время Первой войны за Сину, а родители Габи… Не знаю, она ни разу про них не рассказывала.       Стоп. Что?       Перевожу взгляд на Малого, который будто отточено прижимает ладонь ко рту.       — Черт, черт, черт, — быстро шепчет он и смотрит на меня, да так, что я прекрасно представляю его огромные глазища. — Я не должен был этого говорить, черт, я — полный придурок.       Да, есть такое, Малой, не стану отрицать. Так драматично и так красиво облажаться после сказки своей подружки — еще надо уметь.       — Тебе повезло, что ты сказал это мне, — произношу.       — Ты никому не расскажешь? — спрашивает он с отчетливым беспокойством в голосе. — Обещаешь?       — Да, — говорю, — обещаю.       И, кажется, это одно из тех немногих обещаний, которое я смогу выполнить. Молоть языком — не про меня.       Все же в чем-то я понимаю Малого: жить одному на улицах — самое херовое, что может случиться с двенадцатилетним пацаном. Мне было девять, когда я ушел с улиц, но все равно продолжаю жить на них. Можно сказать, это они растут во мне: выстраивают огромные стены, превращая грудь в настоящий костяной замок. И что самое ироничное, что в первом случае я помню каждую подворотню, каждый канал, мостик, под которым можно было пройти в обход, сбежать от какой-нибудь очередной шайки тупых раздолбаев. А во втором — не могу найти выхода.       Но у Фалько случай настоящего взросления выглядел чуть грязнее. В войну за Сину погибло много народу, и я бы тоже мог оказаться в полях, если бы не был в бегах. Хах, вот блядство, жизнь — это одна сумасбродная херня, а моя жизнь — так вообще — дерьмо.       — Можно я посплю рядом с тобой? — спрашивает он слишком тихо, при очередном порыве ветра я его почти не услышал.       — Спи, — говорю и сам удивляюсь тому, что и не слишком-то долго раздумывал над его вопросом.       — Спасибо.       От него еще пару секунд разносится тихий шорох и вскоре сходит на нет.                            

IV

      Мне удалось поспать от силы час, все время я просыпался: то от шороха, то от боли в затекшей спине, то еще из-за какого-нибудь непредвиденного дерьма. Невольно припоминаю время, проведенное в багажном отсеке и, честно сказать, я бы сейчас все отдал, чтобы вновь там поспать. По сравнению с этим злоебучим лесом, то место походило на настоящее ложе богов.       И, кажется, так думаю не только я: Малой тоже ходит с побитым лицом, я слышал, как после недолгой тишины он стал ворочаться всю дальнейшую ночь. Да и чей-то (но, что-то мне подсказывает, что именно Очкастой) храп не давал заснуть. И не только мне. Вон, остальные идут с такими же перекошенными рожами, только от взгляда на которые из тебя уходит вся оставшаяся жизненная энергия.       Сейчас же по округе вновь разлетается лесной шум: голые ветки деревьев ласкают друг дружку, гладят, будто во время прелюдий; на макушке сосны сидит дятел и стучится (хотя, судя по звуку, он серьезно так долбится) в дерево. Красота. Если бы мой поезд не разъебался по пути, а просто сделал бы вынужденную остановку, то я бы обязательно полюбовался видами этого чудного пейзажа. Но мой поезд разъебался, вот в чем проблема.       Мы проснулись примерно полчаса назад. После того, как я услышал, — ладно, подслушал, — разговор Принцессы и Густобрового в лесу, для меня не было удивлением, что мы пойдем к поезду. Но все-таки даже в этом был свой нюанс, одно ебаное исключение. «Я останусь здесь», — вот, что я услышал от Зоэ, Марко и Кристы (которая, кстати, проснулась позже всех, а, значит, выспалась), когда глава моей «золотой» команды оповестил всех о походе за припасами.       Ладно, одного соплежуя я как-то терплю все это время, но вот двух… Кто же знал, что они и вправду идут в комплекте? Короче, если кто-то из них споткнется о ветку, я точно пойду дальше. И нет, мне не будет их жаль. Пусть считают это очередным уроком жизни.       — А он точно знает дорогу? — шепотом спрашивает Малой, идущий рядом со мной.       Что за глупые вопросы? Я что, блять, похож на информационное бюро? Может, на спрятанную за парой камушков и коряг, лесную библиотеку?       — Стоп, — Густобровый резко выставляет поперек моей груди здоровую руку, в которую я, к его же счастью, не успеваю врезаться.       Прищурившись, смотрю вперед и вижу очертания наполовину сошедшего с рельс поезда. Дым исчез, но в некоторых местах на земле видны сажа и копоть. Металлические стены вагонов смяты, в них будто врезались тяжеловесные звери, желая забодать рогами. Трава примята, земля в некоторых местах разбросана, словно ее брали в руки и кидались. В общем, славно здесь, прямо как в сказке братьев Гримм.       — Там никого нет, — говорю и смотрю на Густобрового.       — Тогда идем, — говорит он, но только делаю шаг вперед, как меня вновь останавливают, и в конце концов я все же врезаюсь в его гребаную руку. — Но мы действуем сообща, не ходим в одиночку. Мы с Эреном идем в тринадцатый вагон, а ты с детьми к багажному отсеку. Как закончим, мы придем к вам.       Ну, молодец, что сказать? Что ты вообще ждешь от меня после этого невероятно гениального плана? Минета за соседней сосной, что ли?       Но он просто молча убирает руку и идет вперед, пока я стою на месте и смотрю на его крепкую спину. То же мне командир. Странный. Слишком быстро взял на себя ответственность за чужие жизни, ведет себя, как оратор перед группировкой бунтующих, но при всем этом не вижу я его революционером. Аристократ из него, не обессудьте, никудышный. Остается только…       — Леви? — Малой, заметив, что я по-прежнему стою на месте, оборачивается.       Ладно, нужно выудить минутку, чтобы поговорить с Густобровым начистоту.       Ступаю вперед за соплежуями, и под прекрасный природный шорох мы вместе доходим до багажного вагона. Неудивительно, что большое прямоугольное окошко открыто, а все вещи хаотично разбросаны рядом, открытые чемоданы валяются на земле, внутри них все перерыто, осталось только надеяться на то, что в некоторых из них осталось хоть что-то полезное. Да, выживших определенно больше, чем я мог предположить. И что мне больше всего не нравится в этой ситуации, так это то, что еще ни с одним из них за всю дорогу я не встретился. Даже с теми тремя чудилами, которым, видимо, тоже повезло выбраться из поезда.       Слизнячка залезает внутрь багажного отсека и исчезает за грудой чужих сумок. Рядом остается только Малой.       — Если найдешь спирт, то говори, — произношу и осматриваю сумки, что лежат на земле.       — Спирт? — удивленно спрашивает он. — Разве сейчас подходящее время, чтобы…       Я хмурюсь и резко махаю рукой в его сторону.       Тц, не будь тупым. Не заставляй жалеть о том, что я пошел не с молчащей Принцессой и безруким… Достаточно просто безруким.       — Просто вякни, если найдешь, — отрезаю и отхожу от него в другую сторону.       — Ладно, — слышу позади его тихий голос, почти шепот. И он забирается за подружкой в багажный отсек.       Сам сажусь возле закрытого темно-синего чемоданчика, достаточно опрятного (если не брать в расчет грязь) на первый взгляд. Достаю нож и осматриваю замок: простой, без толстых стенок, скважина открыта. Отлично. Придерживаю рукой чемодан и просовываю кончик лезвия в зазор, проворачиваю аккуратно (это дело мне нравится, всегда получается работать нежнее, чем с кем-то в постели) и слышу легкий щелчок. Та-да-да-дам. Я, мать его, хитровыебанный Гудини (хотя, скорее, наглухо отбитый Диоген).       Открываю чемоданчик и осматриваю ассортимент: пара носков, какие-то женские трусы, больше напоминающие панталоны, и… Да, меховая шуба, просто супер, я в руках ее ни разу не держал, а теперь это будет мое. Не могу понять наказание это или, наоборот, благословение божие?       В промежутках между тем, как взламывать замки, открывать сумки и чемоданы, я смотрю по сторонам. Рядом с лесом — никого, ни единой души. Кажется, я до сих пор чувствую запах гари и серы. Вообще смотрю на этот разваленный поезд и никак не могу представить то, что я жив, и невольно понимаю кое-какую важную вещь: чтобы мне продолжать жить дальше — нужно достать оружие.       А в данном случае на всю мою «золотую» команду у нас будет только один пистолет. Всего один пистолет, который Густобровый мне точно не отдаст. Надеюсь, Принцесса не из глупых и оставит все при себе. А потом дело остается за малым: маленький разговор, где я его вежливо попрошу о передаче оружия в добрые руки. Ну, или не совсем вежливо: язык у меня, мягко сказать, не совсем настроен на аристократичный лад. И вообще, не думаю, что Принцесса умеет стрелять.       — Хэй! — слышу позади голос Малого.       Вот придурок.       — Не ори, — встаю с места и подхожу к багажному отсеку. Малой стоит на одном из чемоданов, пока позади него в сумках копошится Слизнячка. — Нашел?       — Это оно? — он протягивает мне бутылку с темно-коричневой этикеткой.       — А ты читать не умеешь, что ли? — раздражаюсь и залезаю в вагон, беря в руки протянутую вещь.       Пока я рассматриваю этикетку, верчу бутылку в руках, он заметно опускает взгляд, и тогда я понимаю, что попал прямо в яблочко.       — Очень смешно, — огрызается на меня Слизнячка и заметно хмурит темные брови. Ее злой взгляд направлен на меня, но мне без разницы. Дети меня не пугают. Особенно тогда, когда она первая отводит взгляд и вновь принимается за работу.       Вновь смотрю на этикетку и вижу аккуратную, тонкую надпись: «Whisky». Шотландский Johnnie Walker. Занятно, ни разу о нем не вспомнил бы, если бы Он не любил его. Не то чтобы я планирую резко впасть в затяжную печаль, но такое чувство, словно я прямо сейчас провел языком по десне и почувствовал вкус той самой ириски. Открываю крышку с приятным щелчком и нюхаю содержимое. Да, это однозначно тот запах: медовый, нежный. Как жаль, что он ассоциируется с моей комнатой в Нашем доме на отшибе.       Малой непонимающе следит за каждым моим движением, что весьма напрягает.       — Да, это оно, молодец, — говорю почти безэмоционально, но он все равно на долю секунды почему-то коротко мне улыбается. Но на это я никак не реагирую.       Хорошо, проблема с моей гангреной почти решена, осталась одна херня. Убираю бутылку в карман шубы и уже было делаю шаг вперед, как совсем рядом раздается слишком неприятный треск. И этот хруст явно не внутри этого вагона. Это проклятый хруст проклятой ветки.       Чертчертчерт.       Габи резко выныривает из-под чемоданов и озирается по сторонам, пока я с Малым аккуратно идем к ней в угол. Пульс предательски поднимается, в висках неприятно стучит, пока я прячусь за металлической стенкой, а рядом ходят какие-то придурки. И я очень хочу, чтобы это были те самые чудилы.       — Вот сука, мы уже второй день здесь ходим и не можем нихера найти, — голос мужской, грубый, незнакомый. Шаги твердые, кажется, они в метре от нас.       Срань.       — Думаешь, выжила? — второй голос более звучный, женский. Шаги дамочки смешиваются с шагами ее дружка. Всего двое и, судя по разговору, они оказались тут не просто так.       — Говно не тонет, ни разу не слышала?       — Не слышала, но видела на твоем примере, — говорит она слишком холодно.       В ответ на сталь в голосе ее дружок смеется. Он смеется прямо за моей спиной, отчего у меня по шее пробегает целая стая мурашек и страх вновь обхватывает мою шею толстой петлей.       — Чертова Хистория Рейсс, — противно цокает девушка, — Королевская вырожде́нка. Я хочу найти ее и убить голыми руками. Вот этими руками.       Хистория Рейсс? Вторая дочь Короля?       — Мы еще не осмотрели тринадцатый вагон. Пойдем.       Блять. Я, конечно, ни на что не намекаю, но, кажется, смерть прямо сейчас вновь наступает на пятки Принцессы. Ну, и Густобрового. В любом случае сейчас я вспоминаю о том, что у них есть оружие. Но если я оказался прав, и Принцесса оставила все при себе, то они умрут прямо в том вагоне.       У меня заметно так пропадает воздух из легких; такое чувство, будто меня пытаются задушить, но удавка на радость богам никак не может порваться. Надо думать, думать, думать, но времени слишком мало. Малой хлопает меня по плечу и показывает в руках что-то невидимое, увесистое. Увесистое. Надо что-то бросить? Черт. Нет. Или же…       Поступить так, как всегда? Поклониться чувству страха и будь что будет?       Или уже во второй раз прислушаться к своему поганому сердцу и спасти аристократичную задницу?       В любом случае, когда я начал об этом думать, то кое-что не предусмотрел: мой взгляд уже как несколько секунд был направлен на подсвечник. Поэтому я осторожно поднимаюсь, прихватывая его на ходу, и ступаю на выход. Эти придурки ушли всего на пару метров от нас, я у них прямо за спиной, одно лишнее движение, и в аду я буду проклинать всех этих шестерых ублюдков.       Свободной рукой придерживаюсь за стенку дверцы, замахиваюсь и бросаю чашу в лес. Мне требуется одного движения, чтобы резко встать за стену и задержать дыхание, пока по округе раздается глухой стук.       — Эй! Ты слышала?       Блятьблятьблять, только не в багажный, только не в багажный.       — Да, в лесу. Идем.       На этот раз мой вдох опять оказывается не последним, и я расслабляюсь, когда слышу, как шаги отдаляются.