Опера нищего

V

      За одни сутки, проведенные в лесу, я успел о многом пораскинуть мозгами. Самое интересное, что успел заметить, так это то, что теперь никого не волнует революция в Сине. Действительно забавно наблюдать за тем, как наш крохотный человеческий мозг легко переключить на нечто иное, стороннее. Прямо как если собаке кинуть палку. Ха, а еще кто-то говорит о том, что люди — давным-давно не животные. Животные, еще как. И в данном случае моя «золотая» команда тому яркий пример.       Пока в городе во всю гремят народные ораторы, в подвалах пабов активисты обосновывают свои клубы, устраивают показательные демонстрации на площади, короче, занимаются своими делами, мы и в хуй не дуем о надвигающейся гражданской войне. Сейчас у нас совершенно другие заботы: еда, теплое место под задницей, поиск оружия и избегание лишних проблем. Как раз-таки те самые животные потребности. Забавная параллель, правда? Только теперь над нами нет верховной власти: здесь, в лесу, мы управляем сами собой. Так или иначе каждый сам за себя. Здесь я — единственный Император своей выгребной ямы, здесь я — неподражаемый Капитан своего затонувшего судна. Я, я и еще раз я, больше никто.       Даже Густобровый, который сейчас идет рядом со мной, — на самом деле не руководит моей «командой». И ей руковожу даже не я. Опять же, каждый руководит сам собой, оттого мы и остаемся живы. Пока что. И я очень стараюсь не думать о том, что это везение скоро сойдет на нет.       Примерно полчаса назад мы сбежали от бандитов. К моему же счастью, они оказались тупыми, безмозглыми амебами, потому что не смогли пошевелить ни одной извилиной, и вместо того, чтобы продолжить поиск дочурки Короля, — просто пошли осматривать лес. Идиоты. В своих вагончиках мы просидели еще пару минут и наконец встретились. Ни у кого из той парочки пистолета я не увидел, но все еще продолжаю таить маленькую надежду на то, что оружие находится именно у Принцессы. И мне это важно, мне это нужно.       Что насчет остального провианта, тут все поработали охеренно: ныне пустые чемоданы наполнились консервами из вагона-ресторана, какими-то шмотками, тряпками, обувью, одеждой для дамочек и Малого, марлями (один кокон я прибрал себе) и парой-тройкой свечей, на всякий случай. Короче, перлись мы до опушки со всей этой херней долго.       Только мы вышли из леса, как все взгляды тут же обратились на нас.       — Все в порядке? — поинтересовалась Очкастая.       Ничего не поменялось, все та же картина: все сидят по своим местам и греют задницы. Не то чтобы меня это раздражает, — хотя, да, блять, есть такое, — но я все равно остаюсь молчать, чтобы лишний раз не разводить ненужный конфликт, и кладу чемоданы на землю.       — Наткнулись на бандитов, но смогли убежать, — произносит Густобровый и садится на корягу рядом с Очкастой. Его лицо походит на камень, настоящий, мать его, булыжник, и это хорошо, потому что всем явно не стоит знать про…       — Они ищут Хисторию Рейсс, — вякает Слизнячка, на что Фалько вмиг дергает ее за рукав и тихо шикает. Но уже поздно.       Вот же ж. Обязательно языком чесать? Просто супер, сейчас у всех шило в задницу воткнется, лишь бы что-то сказануть.       — Рейсс? Вторая дочь Короля? — с явным удивлением спрашивает Веснушка.       Ну, вот, о чем я и думал. Отлично, теперь все сядут на измену, а так и до конца спокойствию недалеко.       — Да, — отвечает Слизнячка и садится возле камня.       Глубоко в мыслях хочу уйти, чтобы не слушать собравшийся клуб недолесников, но меня останавливают:       — Они думают, что она ехала в поезде в одиночку? Но зачем ей это? — задумчиво нахмурившись, спрашивает Веснушка и смотрит на остальных.       Вижу, как Очкастая прищуривается, смотрит куда-то в пустоту, явно о чем-то думает. Ну, давай, я знаю, что ты хочешь что-то сказать. Ну.       — Потому что власть и так держится на волоске, — со серьезной нотой в голосе произносит Очкастая. — Вы видели, как за день до отъезда на площади вновь устроили демонстрацию о правильности выбора свержения монархии? А конгресс? Слышали, чего они хотят? Это просто бред.       — Верно, — вдруг поддерживает разговор Густобровый. — Они хотят ввести новую конституцию, в которой уже не будет прописано о том, что Короля судить нельзя.       Чего?       — Если она будет введена, то группы активистов поднимут восстание, — произносит Очкастая.       Густобровый кивает:       — Да, но…       — Это же правильно! — перебивая, восклицает Слизнячка. — Мы не должны аристократам все спускать с рук. Или мы не настолько влиятельны, как вы, а? Как думаешь, Йегер?       Что-то мелкая тараканиха сегодня слишком бодрая. Я смотрю на Принцессу, который все это время молча сидит на земле, прислонившись спиной к своей излюбленной сосне, и внимательным взглядом следит за разговором. Но, думаю, сейчас ему действительно стоит поговорить.       — Позиция аристократов не далека от вашей, — спокойно произносит Эрен. — Когда придет свержение монархии у аристократов начнут отбирать дома, изымать имущество и…       Слизнячка злобно сжимает руки в кулаки.       — И вы станете такими же, как и мы, вот что, — она грубо перебивает Принцессу, на что Малой поджимает губы и бросает короткие взгляды на меня в надежде помочь, остановить ее словесный запал. Но нет. Мне становится интересно, что же дальше ответит Эрен.       — Аристократам нельзя отмалчиваться и не участвовать в революции. У всех должна быть оппозиция. Если же обычные рабочие кое-как, но могут выбирать нейтралитет, то в случае моей семьи — это невозможно, — произносит он и поднимает взгляд.       Как бы я ни относился к аристократам — все равно я их не ненавижу. Раньше — да (из-за юношеского максимализма), но сейчас просто не перевариваю, так как в любом случае некоторые из них не такие уж и гаденыши. В Сине было много аристократов, которые жертвовали хорошие деньги на церковь и нищим. Именно после того, как мне перепала копейка от Дота Пиксиса (охереть, надо же, запомнил), — мое мнение поменялось.       Так или иначе весь народ расщеплен на разные касты (как в тюрьме прямо, смотри-ка), но даже у этих групп есть подгруппы. В этом плане аристократам повезло: у них их всего две. И одна из них — Олигархия. Те самые жирные ублюдки, которые возводят себя до божества, а потом по ночам целуют иконы, чтобы хоть как-то замолить свой очередной грешок. От них меня тошнит за несколько миль. Но вот другая же подгруппа — это самые обычные толстосумы: разодетые, пьющие ароматный чай на нагретом местечке в своем имении, такие же, как и божьи коровки, они — безобидные.       Но что самое главное, так это то, что ни к тем, ни к другим я не могу отнести Принцессу. Ни к одной из этих подгрупп. Среди них он — брешь, просвет, промежуток между стеной и дверью. Та самая щель, через которую в темный коридор проникает свет от свечи. Он привлекает. Ох, как же он привлекает. Да так, что даже я хочу пройти в эту, казалось бы, закрытую комнату. Вот сука, никогда бы не подумал, что буду мыслить так. Особенно в том случае, что сейчас перед собой я честен как никогда.       Поднимаю голову и вижу, как клуб по интересам все еще болтает между собой. Только уже без Слизнячки: ее, к счастью, Малой куда-то уволок. Да и без Святоши: она вообще сидит у дерева и гипнотизирует одну точку на земле (или гусеницу, я хер знает). Короче, здесь мне делать нечего, у меня немного другие планы.       Невольно касаюсь рукой кармана шубы, в котором храню бутылку виски и направляюсь в сторону речки. Надеюсь, никто за мной не увяжется, не хочу, чтобы кто-то видел, как чудесный правша пытается вытащить из правой руки впившиеся осколки. Да, в цирке и то представления поскучнее будут.       Сажусь на скалистую поверхность, прямо-таки на знакомое местечко, достаю бутылку спиртного и невольно задерживаю взгляд на этикетке. Вот срань. Почему я до сих пор вспоминаю о Нем? Пора бы заканчивать, иначе я скоро серьезно так тронусь умом. Создается ощущение, будто я болею ветряной оспой: стоило один раз заболеть, так внутри этот вирус продолжает сидеть, покачивать ножками и нервировать меня. Раздражает чуть ли не до желания расчесать кожу до крови, избавиться от поганых бактерий. Фу, блять, к черту все это.       Откручиваю крышку и достаю нож, обеззараживая лезвие спиртом и, когда приступаю к левой руке, кожу тут же начинает жечь. Она медленно краснеет, пока алкоголь проникает в глубину ран, обволакивая застрявшие стекла. Но на краю подсознания я понимаю одну-единственную вещь: мне не больно. Видимо, за все это время, что искал спирт, — настолько свыкся с этой болью, что теперь она и вовсе кажется какой-то призрачной, что ли? Честно, меня это беспокоит. Пиздец как беспокоит. Хоть бы это было не из-за инфекции, хоть бы не из-за инфекции…       Продолжаю мысленно повторять свою притчу и работаю осторожно, но не слишком аккуратно. Руки предательски дрожат, когда я пытаюсь просунуть лезвие ножа глубже под кожу, задеть маленький осколок. Кровь проступает с неумолимой скоростью и, смешиваясь со спиртом, громоздкими каплями скатывается на камни.       Я складирую маленькие красные стеклышки рядом с собой, как сраный гербарий на память. Ковыряю первый слой кожи острием ножа и наконец чувствую боль: ладонь неприятно гудит, царапины зудят, — а я все продолжаю добираться до возможных причин для возникновения гангрены. Боже, надеюсь, что нет.       Откладываю последний осколок в сторону и с медленным рваным вздохом приступаю к правой руке. Кровь неприятно липнет к пальцам и струится по рукояти ножа, капая между расставленными ногами. Чертчертчерт. Пальцы вздрагивают, и я завожу кончик лезвия далеко не в рану, а на чистую кожу. Срань. Прикрываю глаза, чувствую, как пот проступает на висках и наконец скатывается, что становится для меня и моего сраного терпения последней каплей.       — Вот блядство, — не выдерживаю и сильнее сжимаю нож в здоровой руке, стараясь хоть немного совладать с раздражением.       Медленный вдох.       — Тебе помочь?       И резкий выдох.       Тут же оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на Святошу, которая вновь вздрагивает, как испуганный ягненок. Вот дерьмо, уже второй раз убеждаюсь в том, что я стал слишком дерганным. Слишком. Может, нервы шалят? (интересно, блять, из-за чего же?). Вот придурок.       — С рукой, — она кивает на меня, легко заламывая тонкие пальцы перед собой. — Она правая, поэтому, вероятно, справиться с ней не так легко, как кажется.       Помощь? Что-то она зачастила ко мне со всей этой вежливостью и состраданием. И, честно сказать, меня выбивает из колеи то, что, по ее мнению, я выгляжу, как человек, которому нужна помощь. Нет. Но… сейчас мне плевать, потому что я до сих пор думаю о том, что у меня в гребаном организме засела гребаная гангрена.       — Да, — говорю, — есть такое.       Она мне коротко улыбается и, подойдя ближе, аккуратно садится рядом (слишком, мать его, близко). Я подавляю желание отодвинуться подальше и протягиваю правую ладонь, которую она сначала разглядывает, а потом берет в свои теплые, миниатюрные пальцы. По сравнению с ее рукой моя выглядит так, будто я пытался выкарабкаться из ада: пальцы сухие, кожа в мозолях, а все вокруг в крови, спирте и царапинах от моих кривых рук.       — Можно? — тихо спрашивает она и указывает на мой нож.       А вот это уже опасно, у меня заметно поджимается грудная клетка, когда я протягиваю ей оружие рукоятью вперед. Но она лишь благодарно кивает и спокойно его перенимает.       — Не обещаю, что это будет слишком аккуратно, — тихо произносит она и поднимает взгляд на меня, и как только я смотрю на нее в ответ, вновь припадает к моей ладони.       И наблюдая за Святошей, в этот сраный момент я все понимаю.       Милая, ты выбрала самый худший предмет воздыхания. Потому что до тебя мне нет совершенно никакого дела, ровно так же, как и моему члену.       — Делай, как умеешь, — в моем голосе сквозит открытое равнодушие, а я даже не старался.       Она поджимает пухлые губы и начинает аккуратно вытаскивать из ладони осколки. Какая-то она странная. Молчала все время, сидела сбоку ото всех и ни разу ничего не произнесла. Хотя это даже хорошо. С ней болтать я точно не собираюсь, и так весь на нервах. Надо отвлечься.       Я слушаю, как у берега в воде барахтается рыба, кустарники шелестят, а позади до меня доносятся приглушенные голоса моей «золотой» команды. Пахнет костром: тлеющими дровишками и густым дымом. Такое чувство, будто я на сраном пикнике. Возможно, так действительно стоит думать. Хоть какая-то польза для организма.       Рука до сих пор подрагивает, и это наводит на меня самые поганые мысли. Я мечусь от мысли о заработанной инфекции до мысли о простом переутомлении. Сколько я не спал? Кажется, около тридцати с хуем часов. И самое главное: сна-то ни в одном глазу. Ничего не чувствую, кроме усталости, желания сидеть на месте и втыкать в одну точку. Мне нужно расслабиться, рано или поздно все равно вырубит. Главное, чтобы это произошло не в самый неподходящий момент.        — Не больно? — вдруг спрашивает Святоша, и только тогда я обращаю на нее внимание. — У тебя рука дрожит.       Смотрю на свои дрожащие пальцы и вижу, как она уже достала половину стекляшек. Ловко.       — Нет, — вру.       В некотором плане меня успокаивает та мысль, что я действительно чувствую зуд на месте ран и это, если честно, расслабляет. Но ей знать об этом необязательно.       Однако она все равно продолжает говорить и одновременно с этим аккуратно доставать осколки, складируя их рядом с моей ногой:       — Либо ты хороший лжец, — произносит она с легкой улыбкой, — либо у тебя слишком огрубевшая кожа.       У меня огрубевшее сердце и острый язык, поэтому, дорогуша, больше не смей говорить о том, что я — лжец. Хотя бы в открытую.       Молча смотрю на нее, на что она скромно поджимает губы и передает мне нож.       — Готово, — произносит она.       Слава богу.       Я уже хочу от нее отсесть, как вдруг она без блядского разрешения берет меня за руку и кладет свою ладонь поверх моей. И у меня тут же перехватывает дыхание, оттого что мне это, сука, не нравится, я никак не ожидал этой херни.       — Я буду молиться за тебя, — тихо, почти шепотом произносит она.       Поехавшая… Черт. Молиться за меня? Я гребаный Иуда, проваливай.       На ее же счастье, она отпускает мою руку и только когда отстраняется, уходит, я наконец могу вздохнуть полной грудью и расслабиться телом. Что это было? Какой черт ее дернул сказануть такое? По правде сказать, если бы я сейчас не ощущал себя так паршиво, то обязательно подумал бы об этом чуть побольше. Но я чувствую себя паршиво.       Достаю из кармана шубы шматок марли и кое-как перевязываю руки, стараясь затягивать узел потуже. Хер знает, сколько нам еще торчать в этом лесу, а умирать здесь в лихорадке, поту, крови и собственной (слава богу, не чужой) моче от инфекции — последнее, чего я хочу. Вернее, совсем, блять, не хочу.       Кладу руки на колени и медленно выдыхаю в воздух. Надо собраться с мыслями, встать и пойти поспать. Хотя бы немного, чуть-чуть.       — Отстань, — огрызается Малой позади меня.       Боже, такое чувство, будто я сраный продавец на рынке и ко мне выстраивается целая очередь из нищих раздолбаев. Ни минуты покоя.       — У тебя не получится, — причитает Слизнячка и с хмурым лицом идет к речке. — Она не заточена.       Смотрю за тем, как Малой подходит к берегу и, чуть ли не с высунутым языком, пытается замахнуться палкой в воду. Но Слизнячка права: его «копье» (если это вообще можно так назвать) херово заточено, и со своего расстояния я вижу, что конец тупой, как и… Ну, неважно.       Одним движением он тыкает палкой в воду, создавая просто прекрасный булькающий и не предвещающий совершенно ничего звук. Звук отчаянного проигрыша. Впрочем, печаль тут же разливается по его лицу, и он в злости сжимает средневековое оружие в руке.       — Черт, — в недовольстве бросает Малой.       — Я же сказала, — говорит Слизнячка и вскидывает подбородком. — Не стоило лишний раз показывать свою тупость.       Малой вмиг поднимает голову и смотрит на подружку. Его щеки полыхают, а ноздри легко раздуваются, когда он выпаливает:       — Дура!       Слизнячка широко раскрытыми в удивлении глазами смотрит на своего дружка и вдруг кидает свою палку куда-то в кусты.       — Сам дурак! — восклицает она, разворачивается и уходит в обратном направлении.       Весело.       Вот они — детские забавы. И хер что добавишь, так-то. Хорошо, что не подрались. В их песочную «драку» я бы точно не стал влезать.       Малой садится на камень перед берегом и достает из кармана найденной в чьем-то чемодане куртки, которая ему явно на несколько размеров больше, нож. Видимо, тоже где-то достал. Я продолжаю наблюдать за тем, как он сжимает «копье» между ног и начинает резать кончик острием. Нож застревает в волокнах, дерево обрывается не там, где нужно, короче, у кого-то явно руки кривей, чем у меня.       — Вот блядство, — ругается Малой.       М?       — Эй.       Он хмуро смотрит на меня, явно ждет того, что я буду отчитывать его за нежное высказывание (которое, кстати, мое, блять), но до этого мне нет дела. Не знаю, кто из двух слизняков додумался до этого плана, но в одном он оказался как никогда прав — от мяса я бы не стал отказываться.       — Иди сюда, — и головой указываю на место рядом с собой.       Малой недоумевающе оглядывает меня, но все же берет палку и плюхается рядом. Он протягивает мне свое недокопье, на что я кладу его на колени и достаю нож, протерев грязное лезвие о не менее заляпанные брюки.       Черт, я уже и забыл как все это делается. Осматриваю палку в руке и все же прикладываю острие к краю палки, начиная медленно стачивать его под углом.       — Режь лезвием вдоль по волокнам, — говорю и делаю. — Понял?       Малой тихо шмыгает носом и обхватывает руками колени.       — Понял. Не дурак, — хмуро отзывается он.       Но все равно продолжает смотреть за моими движениями и за тем, как стружка сыпется подле нас. Провожу пальцами по сточенному краю палки и вдруг мне в голову приходит хорошая мысль:       — Неси еще, — говорю и смотрю на Малого.       Кажется, он в одну секунду смекает мою идею и, поднявшись с места, идет рыскать остальные палки рядом с берегом.       Мне хватает меньше минуты, чтобы закончить дело с этой палкой и отложить ее в сторону. Вот смотрю на Малого, собирающего упавшие ветки, и вижу, как он нервно покусывает нижнюю губу, явно хочет что-то сказануть. Но больше всего меня колет то, что я в принципе не против. И я хер знает, почему. Успокаивает то, что с Соплячкой я бы ни за что не остался один на один: вот она меня нервирует, слишком ее характер похож на Его. И это меня беспокоит.       Малой укладывает пару веток рядом с моей ногой и садится на прежнее место. Он подгибает колени и продолжает кусать губу, смотря куда-то вперед.       — Ну? — подначиваю его на разговор (надо же, завтра гроза, наверное, будет).       Он откидывается на руки и хмуро смотрит себе под ноги, пока я вытачиваю конец второй палки.       — Почему все девки ведут себя как… как… — он жует губу и наконец шумно продолжает, — как собаки? Все тявкают и тявкают, достали.       Забавно. Сколько ему там? Двенадцать, вроде? А он уже думает, как Я. Херово получается на самом-то деле.       — Не обращай внимания, пока не укусят, — говорю.       Надавливаю на нож и срезаю лишнюю древесину с приятным хрустом.       — А вдруг она бешенством больная? — задумчиво спрашивает Малой.       Поднимаю взгляд и встречаюсь с его огромными ясными глазищами. Взгляд-то ясный, чистый, а вот мысли, да, они мне уж слишком близки. Они слишком грязные.       — Тогда беги, — отвечаю и протягиваю ему готовое копье.       Он забирает палку, откладывает в сторону, а я беру другую из кучи. Конечно, он бы мог, блять, заточить нож вон на том шершавом камне, а не лясы со мной точить, но тут дело даже в другом. Я бы никогда не подумал, что буду общаться со слизняком на равных, что ли? Хотя, может, он на самом деле ни шиша не понимает, а я тут все себе выдумываю ради веселья, хер поймешь.       — А если догонит? — вдруг спрашивает он.       Оглядываю Малого, и юркая мысль быстро проносится у меня в голове. Не то чтобы мне прямо интересно, но… Ай, ладно, блять. Меня и вправду интересует это дерьмо.       Поэтому спрашиваю:       — Она тебе нравится, что ли?       Я наблюдаю за ним, чтобы посмотреть за сменой выражения на его лице и тут же встречаюсь с проступившим румянцем на щеках. Кажется, он вообще, блять, дышать перестал. Короче, я все понял, поэтому вновь берусь за работу.       — Что? — ага, можешь говорить все, что хочешь, но я тебе не поверю. — Нет, нет, нет, нет… — про это я и думал. — Ну… А как это понять? — и он смотрит на меня.       А вот этого вопроса я точно не ожидал. В любом случае, не у того человека он об этом спрашивает. Правда, кое-каким встречным вопросом я все же могу расшевелить его крохотный мозг.       — Ну, — начинаю и передаю ему готовую палку, — тебе нравится ее внешность?       Он кладет ее в сторону и задумчиво почесывает щеку, то хмурясь, то расслабляясь лицом. Малой прямо нихерово так думает над моим вопросом.       — Да, наверное, — вскоре произносит он. — Мне нравятся ее глаза. Они красивые, яркие такие. Светло-карие.       Красивые глаза. Банальщина.       Но я этого не произношу, остаюсь молчать и дотачивать палку. Клянусь, она будет последней.       Но Малому, видимо, того разговора не хватает:       — Да и какая разница? — он пожимает плечом. — Влюбляются же не во внешность, а во что-то внутреннее. Я могу сказать, что у тебя красивые глаза, но это же не значит, что я влюбился.       Устало разминаю затекшие плечи и откладываю палку в сторону. Ну, то, что он сказал, — звучит логично, вроде. Только мне бессмысленно об этом размышлять, все равно не пойму, что это такое. Потому что никогда не влюблялся. И не хочу.       — Поднимай задницу, — говорю и сам поднимаюсь с места.       Подхожу к берегу и слышу шаги позади себя, Малой меня догоняет с двумя палками в руках, но я их не беру. Пусть сам теперь горбатится со своей рыбой. Поэтому сажусь возле воды и смотрю вниз, заранее занося копье.       — А ты? — шепотом спрашивает он.       Тц, вот же ж привязался.       Вскидываю бровью и смотрю на Малого, потому что нихера не понимаю, к чему он задал этот вопрос.       — Ну, — начинает он, — влюблялся в кого-нибудь?       Я хочу рассмеяться.       Да, когда-то бывало так, что мне были симпатичны люди. Внешне. Но вот внутренне ни один из них не был привлекательным: что-то в каждом из них было такое гнилое, трухлявое, что мне сразу становилось противно. И ощущал я себя не менее ужасно: будто со звучным хрустом откусил яблоко, а внутри оказалось целое полчище червей и личинок. И так из раза в раз, из постели в постель, и в конце концов мне это осточертело. Не для меня это все: не хочу искать себе никого, мне никто, блять, не нужен.       Поэтому отвечаю:       — Нет.       Отворачиваюсь от его пресной, явно недовольной от моего ответа рожи и вновь заношу копье над водой, как он задает очередную а-ля почемучку.       — А любил?       Матерь божья. От его болтовни и у рыбы скоро жабры отсохнут.       — Умолкни и лови сраную рыбу.       В ответ на мои слова Малой, на удивление, не обижается, наоборот: меняется в лице и послушно молкнет, наконец приступая к делу.       Пару минут рыбы мы не видели, но потом, когда Малой залез в камыши, — что было, не стыдно признать, весьма умно, — то за одной — мы выловили вторую, за второй — третью. Малой оказался весьма ловким, кстати. Несмотря на то, что я нихера не видел его в этих камышах, он с немыслимо довольной рожей принес мне два мелких окуня. Честно, если бы взрослого человека можно было бы осчастливить какой-то рыбиной, возможно, в мире не было бы революции. Но об этом я не стал дальше думать, а просто продолжил махать копьем, как придурошный абориген.       Когда небо стемнело, то только тогда мы пошли к опушке, к сидящим по своим местам обалдуям. Я думал, что они опять ничем не занимались, однако нет: уложили сухие ветки по периметру опушки, развели костер и, видимо, накололи еще дров. Ладно, не такие они уж и пропащие, как я мог подумать.       Мы с Малым накололи рыбу на другие палки и, воткнув в землю, поставили рядом с костром. Дровишки, окруженные булыжниками, мучительно тлели, треск сливался со скрипом крыльев кузнечиков и разносился по темному ночному лесу. Но нас окружал свет от костра: пламя огня ласкало воздух, медленно полыхало, будто пыталось прикоснуться к пустоте.       Прошло полчаса, когда рыба наконец приготовилась. Поэтому сейчас ее все молча уплетали за обе щеки. Казалось, даже посторонних шумов не было слышно, настолько все переместили свое внимание на готовую ароматную рыбу. И я был в их числе.       — Как понимаю, — вдруг разрушает тишину Очкастая, оглядывая всех. — Сегодня последний день, когда мы здесь задержимся и пойдем в сторону Марии, верно?       Пропускаю ее слова мимо ушей и, придерживая палку, медленно откусываю горячие куски рыбы. Черт, знал бы я ранее о том, что она здесь водится, то без лишних мыслей продал бы за нее душу, серьезно.       — Верно, — кивает Густобровый, нагло перебивая мои наивкуснейшие размышления. — Но когда мы с Эреном обыскивали вагон-ресторан, то увидели, что почти все консервы уже успели разобрать. Придется экономить.       — В багажном отсеке то же самое, — произносит Малой. — Бо́льшая половина чемоданов открыта.       — Вот и думай теперь: бандиты это или выжившие, — отзывается Веснушка.       Они еще о чем-то там балакают, пока я вообще ни о чем не думаю. Черт, и в мыслях никогда бы не представил о том, что рыба может быть настолько вкусной.       — Леви, — слышу свое имя через гомон других голосов, и смотрю на Малого, — как думаешь, те двое из багажного выжили?       Блять, зачем портить аппетит? Мне вообще насрать, если честно. Вот богом клянусь.       Протираю губы рукавом шубы и вяло пожимаю плечом:       — Мы не видели трупов, значит, выбрались.       Но могли умереть в лесу.       Однако это я не озвучиваю и смотрю за остальными. Радужная опушка вновь погружается в молчание, все сидят, вгрызаясь зубами в рыбу, кроме Принцессы. Он уже все съел, что ли? Но я даже не видел, чтобы он подходил к костру. Сидит у своей сраной сосны и ковыряется палкой в земле, отрешенно следя за своими движениями. Странный он. Слишком тихий. Слишком спокойный. И меня это с какого-то хера впечатляет.       — Кто сегодня дежурит? — вдруг спрашивает Густобровый, но в ответ ему сплошная, мать его, тишина. Даже смешно. — Криста? Ты проснулась позже всех, думаю, это будет справедливо.       — Я? — тихо переспрашивает она и мнет подол платья, надетого поверх притащенных из поезда штанов. Вижу, как ее пальцы подрагивают, она переживает. Из-за чего? — Но…       Разглядываю тяжелое лицо Густобрового, который не сводит взгляда со Святоши. И ей не требуется и минуты, как она сдается.       — Хорошо.       Конечно хорошо. Потому что это буду не я, который все еще таит надежду на здоровый сон.              

VI

      Вроде бы после ужина всегда тянет в сон, но, видимо, не в моем случае. Желудок медленно переваривает рыбу, а глаза никак не могут закрыться. Вернее, могут, однако каждый лесной шорох меня тут же будит. К счастью, Святоша утопала к берегу, и оставила меня сидеть у костра в одиночестве, в обнимку со своими мыслями.       Пламя отражается на лезвии ножа, я играюсь с ним: медленно верчу в руках, осматриваю, как ебанное пиратское сокровище. Хотя из драгоценного здесь ровным счетом нихера. Наверное, только память. Память, на самом деле, тупая вещь, но полезная. В некоторых случаях ты действительно запомнишь что-то важное, но в большинстве своем человеческое подсознание запоминает ненужные вещи, трагичные, такие, какие ты в трезвом (да и вообще в любом) состоянии не захочешь вспоминать. Но, к сожалению, вспоминаешь. Да, возможно, это тот самый жизненный опыт, но если это действительно так, то мне остается только сказать: что я пиздец как заебался его получать.       Соображать больно. Виски неприятно икают, на веки будто уложили ценную тонну бревен, а я все лениво моргаю и лишь иногда чувствую, как все медленно-медленно становится сплошной темнотой. Вот-вот я чувствую, как засыпаю, но потом опять будит тупое угуканье совы. Невольно вдыхаю поглубже, и носа тут же касается запах дыма, пепла, и голова идет кругом.       Сквозь сумрак вижу диваны, обтянутые темно-бордовым бархатом, все грязные, потрепанные. Передо мной прокручивается вихрь воспоминаний: огромные испуганные глаза Очкастой, крик людей, заставший в ушах, вокруг только копоть и смог, я чувствую этот запах. Он разъедает горло, заползает в нос, не давая сделать глотка воздуха, и я…       Я вмиг открываю веки, пока сердце в груди гулко пляшет сальсу, и этот стук неприятной резью отдается в висках. Шум сбоку привлекает внимание, и я сильнее сжимаю нож в руке, вглядываясь в легкую полутьму у знакомой сосны: Принцесса сидит, едва вертится на месте, привалившись спиной к дереву и собрав ноги в коленях. Плавающий свет от пламени гуляет по его спенсеру и худющим запястьям. Огонь оставляет блики на золотом кольце и буквально заставляет на себя смотреть.       Он никак не укладывается в моей голове тем самым аристократом, которых я привык видеть. Он слишком спокоен, даже сейчас, когда на его месте уже любые толстосумы стали бы орать похлеще, чем вороны ранним утром. Я привык к тому, что все они как крысы: когда их поймают за хвост, то будут готовы его перегрызть, лишь бы не попасть в клетку. В случае Принцессы — все по-другому. Он какой-то особенный, что ли? Вот срань, ненавижу это слово. Не бывает особенных людей, бывают ебучие исключения. Но отрицать то, что он — одно из них, — я не могу. Не хочу так нагло врать самому себе.       Шорох вновь поднимается подле Принцессы, и я смотрю за тем, как он сильнее кутается в пальто и неспеша поднимает голову. Его глаза сонные, слипаются, он потирает их тонкими длинными пальцами и говорит спокойным, меланхоличным голосом:       — Сегодня холодней, чем вчера.       И в следующую секунду вижу, как он медленно поднимается и идет к костру, идет ко мне, садится на бревно напротив меня, выуживает руки из карман пальто и подносит ладони к огню, начиная их медленно потирать. А я все это проклятое время слежу за каждым, мать его, движением.       Опускаю взгляд на нож и медленно провожу большим пальцем по кромке лезвия. Возле меня раздается глухой треск дровишек, шелест ладоней Принцессы, а я думаю о том, что на сегодня абсолютно точно завершил свой дневной план на собеседников (хотя, тоже мне план, в который входит одна чудаковатая и ребенок викинга).       — Как твои руки? — он нарушает такую складную тишину.       Какой же ты сладкий, говоришь так, будто тебе не плевать. Как театрально.       — В порядке, — глухо бросаю.       Не знаю, как к нему относиться, правда. Может, я все-таки ошибся, когда предполагал, что он не такой, как те толстосумы? Или, наоборот, был нескончаемо прав? Я не знаю и, кажется, никто не знает. И эта неизвестность меня настораживает.       Принцесса кивает и едва вытягивает длинные тонкие ноги вперед. Стараюсь рассмотреть за краем спенсера пистолет, но не вижу никаких очертаний, ничего. Неужели отдал Густобровому?       — Я боюсь гангрены, — вдруг признается он и заставляет перевести мой блядский взгляд на свое лицо.       Боится гангрены? Я бы сказал, что мне плевать на этот вопрос, но есть одно, блять, исключение, — кажется, мне не совсем плевать.       Поэтому спрашиваю:       — Почему?       Впечатли меня, Радость моя.       Он кутается в спенсер и складывает руки на коленях, разглядывая свои пальцы.       — Во время Первой войны за Сину нашу академию высылали в ближайшие больницы, чтобы помочь солдатам, — спокойно рассказывает он. — Я увидел, как у одного мужчины гноится царапина на ноге, а через сутки конечности стали неметь, синеть, и мне пришлось ампутировать ему пальцы.       Сраная гадость, мерзость. Черт, я бы ни за что не стал работать врачом: во-первых, мне плевать на людей (а значит, мое лечение было бы малость некорректным), а во-вторых, я лучше приставлю дуло пистолета к виску и спущу курок, чем притронусь к такой херне.       Но кое-что у меня не может уложиться в голове. Кое в чем я ошибался, когда наблюдал за тем, как он помогал Густобровому. Принцесса видел смерть и, кажется, не раз. Но тогда почему его голос стал тише?       — А ты? — он приподнимает голову на меня, и я вижу как перед его лицом переливаются пальцы пламени. — Боишься чего-нибудь?       Боюсь ли я чего-нибудь? Легче сказать: чего я не боюсь. В этом сраном лесу я боюсь красных ягод, шуршаний блядской белки, долбежки тупорылого дятла, я боюсь, сука, каждый упавший листочек. Не знаю, почему. Безусловно, пытаюсь не думать о том, что я — гребаный параноик, но, если честно, это дается с трудом. В любом случае ничто не может сравниться со страхом:       — Смерти.       Страх смерти — самый хуевый страх. Потому что многие из-за него теряют рассудок, после чего умирают еще быстрее. Смерть — это то, на чем все заканчивается, та самая неизлечимая болезнь: чума, оспа, холера или туберкулез (прямо-таки выбирай, что понравится). Я не собираюсь верить в реинкарнацию для собственного удовлетворения, а моя жизнь не даст мне думать про существование ада, рая и чистилища, — и из-за этого намного тяжелей. Неизвестность — сам страх смерти. Потому что смерть — неизвестна, а то, что неизвестно — всегда настораживает. Короче, с такими мыслями я очень быстро заведу себя в гробик из ебанных маленьких булыжников. Надо кончать с этим.       Смотрю на Принцессу и вижу, как он задумчиво, но с толикой усталости оглядывает меня:       — Смерти? — переспрашивает он. — А зачем ее боятся? Это ведь как думать про то, что скоро произойдет свержение монархии. Все мы знаем, что она произойдет, но никто не может понять, сколько еще должно пройти революций, путчей, гражданских восстаний и демократических переговоров, чтобы это произошло, — он вяло пожимает плечом. — Нам это попросту неизвестно.       Возможно, но, если ты не будешь думать о смерти, то тогда у тебя не будет главной опасности в жизни.       Но этого я ему не говорю, а спрашиваю то, что хочу:       — И что ты думаешь по поводу свержения монархии?       Смотрю за тем, как на его тонких губах расцветает ленивая улыбка, и он говорит тихо, но воздушно, отчего я думаю, что прямо сейчас разговариваю со сраным ангелом:       — А что ты думаешь по поводу смерти?       Вопросительно вскидываю бровью, потому что никак не ожидаю такого «ответа».       — Я стараюсь о ней не думать, — отвечаю прямо, но потом решаю продолжить, хотя надо бы заткнуться. — Когда-нибудь она меня все равно затронет, но, надеюсь, что тогда буду к этому готов.       Ожидаю чего угодно, но не того, что происходит дальше: он просто смеется. Тонко. Тихо. И с сопутствующей слабой улыбкой. Прядь волос выбивается из прически, и он аккуратно убирает ее за ухо, смотря на меня. Долго. Чертовски долго. И именно это позволяет мне разглядеть, как в его глазах играют блики от пламени, грудь едва приподнимается от нового вздоха, и вскоре он медленно расслабляется лицом.       Красиво.       Я бы его трахнул.       Блять.       Блятьблятьблять. Нихера не красиво, нет. Блять.       Жмурю глаза, собираю руки на груди и закидываю ногу на ногу, стараясь не дергать ступней. Вот сука. Мне нужно поспать, просто поспать. Я уже ни черта не соображаю, и в голову лезет одна болотная муть. Мне не нужно думать об этом, не нужно. Сейчас точно не время. Да и вообще не сейчас, а — никогда. Дерьмо.       Стараюсь сконцентрировать слух на лесном шуме, любом шорохе, без разницы, просто на чем угодно, чтобы избавить себя от тупых вопросов самому себе. И в следующую секунду слышу, как Принцесса с чем-то возится, шуршит пальто и до меня долетает металлическое бряцание.       — Я не умею стрелять.       Приоткрываю один глаз и тут же открываю второй. Он держит в руках пистолет, задумчиво его разглядывая. Mauser C… 96. Какого года — не знаю, но то, что магазин на десять патронов, — да, есть такое. Главное, чтобы их было именно столько, а не меньше.       — А ты? — спрашивает он.       — Умею, — отвечаю резко, быстро, даже слишком, поэтому прикусываю язык.       Он кивает, еще пару секунд разглядывает пистолет и протягивает мне:       — Тогда будет целесообразней отдать его тебе.       Дева Мария? Мария Магдалина? Кому мне там говорить спасибо за то, что бог не отнял у него мозги?       Оставляю нож на земле, неспеша привстаю, сгибая ноги в коленях (да, сука, это очень важно), и беру пистолет за рукоять, конечно, я жду, что он вдруг рассмеется, скажет, что это — шутка, но он лишь отпускает оружие и откидывается обратно на место, переводя отсутствующий взгляд на огонь.       Да, странно, но, думаю, спать с пистолетом, в котором есть (да, херово, но пусть хоть что-то) два патрона будет намного приятней. Надеюсь.