Опера нищего

VII

      Порой от нечего делать в голову лезут непрошенные воспоминания. Они вязкие, липкие, как слизь улитки. Да я и сам как сраная улитка, запертая в своей известковой раковине. Моллюск, который питается какой-то бурдой, живет в грязи и, возможно, в ней же и умрет. Ха, до одури забавно. Я сравниваю себя с бесхребетной жижей. До чего я докатился?       Хотя, если так подумать, то в этом вопросе нет ничего страшного, значительного. После крушения поезда почти нихера в моей жизни и не изменилось: что в Сине, что в треклятом лесу, — я ползаю по зарослям (да-да, как та самая обосранная улитка), теряюсь в кустарниках, камышах, мало-помалу держусь в стороне. Я настолько восхваляю свой собственный панцирь, что иногда действительно верю в то, что родился вместе с ним. Не считаю это чем-то плохим, наоборот, это напускное чувство защиты помогает.       Всегда.       Лет эдак девятнадцать назад, когда я был мелким слизняком с маленьким пенисом, я по-настоящему понял, что такое защита. В то время как малолетние обсоски дрались на палках — я дрался на кулаках. В то время как кто-то бросал вызов в игре: «Кто дальше плюнет?» — я плевался в рожу очередного бугая, а потом получал вывих лодыжки, когда разворачивался и бежал без оглядки. Конечно, это было не всегда. В девять лет меня направили из обычной школы в церковно-приходскую. Директора, видно, думали, что боженька наставит меня на путь истинный, но не тут-то было. Проучившись в этой богадельне два месяца, я сбежал. Сбежал, потому что повзрослел. Да-да, девятилетний пацан думает, что повзрослел, — мысль, которой не поверит ни один взрослый. Но вот Он поверил и поддержал мой выбор.       И это стало отправной точкой на самое дно. Прямо туда, где я сейчас и нахожусь.       Самое ироничное, что после этого, сидя на треснувшем деревянном подоконнике в Нашей душной квартире, я все равно продолжал почитывать докучную сказку на ночь, точнее, библию (то, что я научился читать — единственный полезный навык, который достался мне от этой «школы»). И с каждой новой страницей я убеждался в том, что путь, который избрал — пиздец, какой тернистый. Но я собираюсь его пройти, пускай, в самом конце меня за это никто не наградит. Плевать, я награжу себя сам.       Честно сказать, малость пугает то, о чем я сейчас думаю. Не хочу вдаваться в размышления о смерти, точно не сейчас, когда лежу у дерева с прикрытыми глазами и притворяюсь, что сплю. Все уже давным-давно проснулись, успели упаковать вещи в чемоданы, потушить костер и замести «следы». Смешно, но ожидаемо. Эдакая легкая надежда для параноика, чтобы лишний раз не думать о том, что бандиты наступают на пятки и, как охотничьи собаки, вынюхивают каждого из нас.       Медленно открываю глаза и сразу же встречаюсь взглядом с кружащим над опушкой голодным стервятником. Светло-голубое, равнодушное небо без единого облака над ним кажется недосягаемым. А ведь даже птицам к небесам не прикоснуться. Слухом улавливаю, как сбоку кто-то хрустит ветками, о чем-то переговаривается, расхаживает по «обители», которую мы все скоро дружно покинем. Все вроде бы спокойно, я бы сказал, что утро сегодня как никогда доброе: я кое-как, но выспался; спина совсем немного затекла; пальцы на руках могу сгибать, я их чувствую, а значит гангрена меня не настигла; да и в целом настроение у меня более-менее нормальное. И я очень хочу, чтобы его никто не испортил.       — Где Криста? — спрашивает в стороне Очкастая.       Молится, наверное, как мне и обещала. Что еще она может делать?       Однако ответа не слышу. Ни от кого. Повисшее в воздухе напряженное молчание заставляет переглянуться с другими. Буквально в следующую секунду они превращаются в тараканов с длиннющими усищами и начинают суетиться, бегать по опушке в поисках своего сородича. К горлу подступает тяжелый ком страха, такого же, как и тогда, в поезде. Перед тем, как его подорвали.       Ветерок, будто чье-то холодное дыхание, пробегает по позвонку, мурашки атакуют кожу, а уши закладывает от одного-единственного звука, от которого у меня в животе собирается немыслимый колтун, связывая кишки в мясничий узел. Ровно так же, как и у кого-то, кого прямо сейчас выворачивает возле знакомой сосны.       — Марко? Марко! — Ханджи ошарашенно подскакивает на месте и буквально подлетает к Веснушке, кладя ладонь ему на плечо и морщась от увиденного. — Эй! Что… — она поворачивает голову в сторону, — …господи.       Тут же жмурит глаза и возвращает голову в прежнее положение, пока Веснушка, привалившись рукой к дереву, захлебывается собственными слезами и рвотой. В перерывах между полосканием он хлопает ртом, шумно дышит, пытается что-то выговорить, но до меня не долетает ни единого слова, я только и понимаю, что он явно попросту тратит воздух.       Подобное зрелище заставляет всех направиться к этим двум и, в особенности, к этой блядской сосне. И где носит Святошу? Острые иглы втыкаются в виски, когда я задаюсь этим вопросом и не слышу на него сраного ответа. Останавливаюсь на месте и начинаю играть в ебливые считалочки: Принцесса выходит из-за кустов с напряженным лицом и прикушенной губой; Веснушка и его помощница Очкастая стоят у треклятого дерева; Густобровый тяжелой и быстрой походкой направляется к ним, а позади двое слизняков шагают чуть ли не под ручку.       Так, а где тогда…       — Криста мертва.       Голос Очкастой вздрагивает, но звучит холодно. Да так, что и мое тело покрывается инеем. Обхожу каменную спину Густобрового и вмиг сжимаю челюсть. Да и не от злости, разочарования или еще чего-то там. Я вообще сейчас не понимаю своих эмоций, если говорить начистоту.       На холодной земле лежит безвольное тело Святоши, разукрашенное темными трупными пятнами. Голова наклонена набок, глаза в пустой мольбе смотрят на проступившие из-под земли корни деревьев, кожа белая, как первые зимние сугробы, на ее лице больше нет того бесящего румянца, от которого меня вчера малость потряхивало. Теперь же мое волнение сводится к цвету ее губ. Синих и приоткрытых. Неживых.       — Ч-что произошло? — подрагивающим голосом спрашивает Малой позади.       Слышу хруст ветки, на которую наступает Малой, чтобы подобраться ближе. Но что-то мне вообще без разницы на это. Я брожу взглядом по тряпичной одежде Святоши и вижу огромное буро-красное пятно, проступившее в районе живота, на который она уложила руку. Пальцы испачканы в крови, а в них заключен снятый с шеи деревянный крестик. А ведь я предупреждал ее, что молиться за меня — плохая идея.       Или не предупреждал?       — Пропустите! — настойчиво продолжает Малой и делает еще один шаг вперед.       — Нет, — твердо отрезает Густобровый и выставляет руку поперек его хилой груди. Теперь я уже могу смотреть за остальными. — Эрен, уведи детей отсюда. Эй, Эрен?       Смотрю в сторону и вижу, как Принцесса отрешенно, совсем невидяще смотрит на землю. В его глазах — пустота и не более. Но только, когда Густобровый повторяет его имя в несчастный третий раз, он поднимает взгляд на меня. И на секунду мне кажется, будто я смотрю на собственное отражение. Пустое. И бесчувственное. Прямо как у настоящего мертвеца.       — Я хочу пройти! — уже настойчиво восклицает Малой и, заставляя перевести на себя взгляд, хватается за руку Густобрового. — Леви! Скажи ему!       — Фалько, — отрезаю настолько грубо и четко, что и сам слышу хрипотцу в своем голосе. — Хватит.       Это нахрен не шутки. Это блядский труп на блядской опушке.       В огромных ярких глазах Малого эмоции сменяются с неумолимой скоростью. Злость. Грусть. Обида. Но только тогда, когда я едва задираю подбородок, более-менее приходя в чувства после увиденного, он послушно успокаивается и отводит взгляд на Соплячку, которая за это время не сказала ни слова. Стоит в стороне, сложив руки на груди, то и дело раздувает ноздри, дыша, будто после пробежки. Нервничает? Не понимаю отчего ли?       — Леви, — слышу свое имя, очень твердо слетевшее с уст Густобрового. — Что здесь делает твой нож?       Что?       Из легких выбивается весь воздух, когда Густобровый резко разворачивается и, одной рукой хватая меня за грудки, припечатывает к дереву. На опушке вмиг поднимается шумиха, все, словно проснувшись после крепкого, дурманящего сна, ошарашенно смотрят за тем, как я хватаюсь руками за, черт возьми, невероятно крепкое предплечье и откидываю голову назад, чувствуя бритым затылком колющую кору.       — Ты ее убил? — он еще раз с силой прикладывает меня к ебучей сосне, игнорируя встревоженные оклики Очкастой.       Его слова летят мне в лицо вместе со слюной, но у меня и в мыслях не проворачивается что-либо сказать. Я начинаю дышать часто, прерывисто, и это, блять, означает только одно: злость медленно сжирает меня, обхватывает своими погаными ручищами, а моя блядская известковая раковина трещит по швам, когда я поднимаю голову и сталкиваюсь взглядом с ярко-голубыми глазами Густобрового.       Я говорю медленно, буквально, мать его, по слогам, чтобы он ясно уловил мое предупреждение:       — Убери нахер от меня свою грязную руку, — сжимаю его предплечье, впиваясь пальцами в кожу и чувствуя под ней сочные мускулы.       При виде Густобрового я уже давным-давно понял, что драться мы будем не на равных. Мой сучий рост этого просто не позволит. Но у меня есть то, чего нет у него.       Или же…       Перевожу взгляд на его пояс, который больше не скрыт толстым пальто от моих глаз. За ремнем вижу кобуру темно-коричневого цвета. Сердце гулко бьется в груди, а к щекам приливает кровь. Я заперт в его сраной руке. И я в гребаной ловушке собственных догадок. Потому что тогда, когда впервые подумал о том, что этот громила — военный, я оказался прав.       Мои раздумья резко прерывает Малой, который делает поспешный шаг вперед и хватается руками за предплечье Густобрового, дергая на себя:       — Это не он! — выкрикивает Малой. — Это не может быть Леви! Уйди от него!       Мне нужно время, чтобы подумать.       — Фалько, уйди! — испуганно выпаливает Веснушка, держась за руку Ханджи.       Но Малой не обращает на это никакого внимания, точно так же, как и на то, что Густобровый с ругательствами пытается оттолкнуть его от себя.       Минуту, малыш, дай мне одну блядскую минуту.       — Ну же! — голос Малого дрожит, а сам он метается взглядом по всем собравшимся. — Помогите мне!       Боже, я не могу собраться.       — Подождите, — вдруг произносит Принцесса и подходит к нам. — Перед сном я общался с Леви, это не мог…       Мне нужно контролировать себя. Я — уже не тот обсосок с маленьким членом, которого можно вывести из себя одним словом. Я должен думать, думать, думать.       — Прид-дурок! — дрожащим голосом резко восклицает Слизнячка, на что Принцесса вздрагивает. — Таких, как ты, вообще никто не спрашивал!       Блятьблятьблять. Чувствую, как взгляд Густобрового свирепеет с каждой пройденной секундой и как у меня болью режет руки от того, с какой силой я сжимаю его предплечье. Кажется, старые раны вновь открываются, и я ощущаю проступившую горячую кровь под марлями. Я по уши в дерьме. Нужно что-то сказать. Срочно. Но что? Чточточто?       Надавить на больную руку? Или нихера не трогать? Сделаю только хуже? Или что мне, блять, делать?       И вот я уже второй раз на сраном перепутье: защита или нападение? Поступить разумно и сказать о том, что среди нас есть вояка, который скрыл ото всех не только свое положение в убогой иерархии, но и оружие? Ударить по больной руке и отойти в сторону? Или же пойти на поводу эмоций, сыграть в сраную импровизацию и использовать этот треклятый факт уже потом?       Все орут, Густобровый сжимает мою рубашку еще сильнее и сильнее, даже не удостаивая вниманием Малого, обхватившего его за талию и пытающего отвести от меня. Ай, к черту. Если буду молчать еще больше, то меня точно вобьют в эту сраную сосну.       — Какой мне толк с убийства этой чокнутой? — заглядываю в ярко-голубые глаза блядского Эрвина блядского Смита, заставляя смотреть на себя в ответ. — Лишняя буханка? Да срал я на это. Другой вопрос: что насчет тебя, а?       Он скалится, и я вижу, как жилка на его виске нервно напрягается и, будто гнойник, так и норовит прямо сейчас лопнуть.       — Не советую переползать на меня, — он в очередной раз прикладывает меня к сосне, словно так и желая пробить мою известковую броню, на что я с силой сжимаю зубы. — В последний раз именно ты находился рядом с Кристой.       Вдох. Выдох. Чертовски быстро, чтобы успокоиться и не выйти из себя, а соображать, соображать и еще раз соображать.       Поздравляю, Эрвин Смит, мы ступаем на эшафот.       — В лучшем случае я бы грохнул именно тебя, пока ты спал, но не того, от кого минимум пользы на этой проклятой опушке.       Я собственноручно закидываю петлю на его толстую шею, пережимая яремную вену.       — Ты сам себе копаешь яму, говоря про мое убийство.       Нет, милый, посмотри вниз. Блядская табуретка под твоими ногами.       — Разве если бы мы были одни, ты не убил бы меня прямо сейчас? — меня пробирает до дрожи, ведь я наглядно перевожу взгляд на его пояс, и даже так понимаю, что он за мной следит.       В следующую секунду я чувствую резкую свободу от цепкой руки, которая больше не сжимает ворот рубашки. Он сдался, а я искренне радуюсь его поражению, удивлению, смешанному с явным напряжением, мысленно и победоносно кричу о том, что с громом выбил табурет из-под его ног.       — Хочешь выставить меня перед всеми предположительным убийцей?       Мои губы дергаются. Не знаю только из-за чего ли: от оскала или того, что меня буквально до костей пробирает дрожью от осознания того, что больше мои руки никто не удерживает. Ведь мое оружие все еще со мной.       — Браво.       Его широкие плечи напрягаются, ровно так же, как и шея. Мы смотрим друг на друга, будто дикие звери. И хер пойми, кто собирается наброситься первым. На опушке мертвенно тихо, настоящее кладбище. Что же за этим последует? Словесная перепалка? Драка?       Убийство?       Бездумно вздрагиваю, как только слышу шорох с противоположной стороны. На лице Густобрового — негодование. Все, точь-в-точь, как и он, вмиг оборачиваются, а я слушаю как на опушке шум сводится к простою: лишь ветки кустов шевелятся. С них медленно опадает желтая листва на грязную землю. Кровь резко устремляется к затылку, а кожу будто протыкает осколками. Бандиты? Конечно, сука, бандиты. Мы здесь орали, как петухи по утру. Вот блядство.       Пистолет.       Озарение, будто дьявольское наваждение, снисходит на горячую голову, и я даже не хочу хорошенько обдумать свои действия, как дергаюсь к собственному поясу. Но не успеваю прикоснуться к оружию, потому что мое запястье кто-то перехватывает.       Холодными.       Но мягкими пальцами.       Кажется, они пытаются погасить внутри меня надрывающийся огонь.       Поднимаю голову на Принцессу, который, словно призрак, воскрес и появился рядом. Неожиданно, и я даже не могу собраться с эмоциями: не знаю, что и подумать; не знаю, что сделать. Чувствую каждый мягкий палец на своем голом запястье, но на руку не смотрю, молча брожу по его лицу, касаюсь взглядом его потрескавшихся губ, которыми он бесшумно проговаривает: «не надо», неслышно, сладко смакуя на языке гласный звук «О», и призрачно, нежно изгибая уголки губ на «И».       И, кажется, он только что потушил внутри меня гребанный вулкан Килиманджаро.       — Выходи! — выпаливает Густобровый, отрезвляя всех собравшихся.       Перевожу внимание на резкий шорох со стороны кустов. Ветки вновь вздрагивают, будто от промозглого ветра, шевелятся, и с них разом опадает целая кипа дрянных листьев на грязную землю. Тот, кто так уверенно решил объявить о своем присутствии, наконец решает показаться, и я вижу…       Блять.       — Хэй-хэй! Полегче, парни, дамы и… — вижу молодого парня с пепельно-каштановыми волосами. Одежда новенькая, почти не грязная, но поношенная. А лицо… — он удивленно смотрит на слизняков и на меня, — черт возьми… Эй? Вы меня узнали? Это я!       Сраный чудила. Узнать эту Недовольную рожу не сложно.       По лицам моей «золотой» команды проползает недоумение:       — Как ты нашел нас? — выйдя из оцепенения, удивленно спрашивает Слизнячка.       — Я шел на крики, у вас, видимо… — он хмурится, — какой-то конфликт.       О, да, у нас тут сраная казнь, как в ебанном Средневековье.       Нас настигает молчание — долгое и противное молчание, — оно съедает меня, как саранча, потому что я до сих пор не знаю того, чего стоит ждать дальше. И я, блять, повторяю, что ненавижу неизвестность. Особенно в том случае, когда все то и дело кидают взгляды то на меня, то на Густобрового, прекрасно зная, что наш чудесный конфликт все еще требует продолжения.       — Нужно собираться, — нарушает тишину Густобровый и разворачивается ко мне. — Мы еще вернемся к этому разговору.       Тц, конечно вернемся. Я все, сука, запомнил. И тебе крайне не повезло, что второе оружие хранится у меня.       — Пойдемте, — произносит Густобровый, и по его веленью все, уподобившись течению реки, идут за ним.       Топчась на месте, Малой кивает в сторону, на что я просто отвожу взгляд. И он, едва слышно вздыхая, уходит следом за остальными. Можно сказать, что я остаюсь один, только есть одно блядское «но», одно сучье исключение.       — Ты в порядке? — голос Принцессы тихий, спокойный и как всегда меланхоличный, как шорох листвы. Но на данный момент он меня не успокаивает.       Нет. Я не в порядке.       Такое чувство, будто с меня впервые попытались содрать панцирь вместе с кожей, но по итогу я все еще защищен. Голова разрывается, руки подрагивают (скорее от боли, чем от нервозности). Я дышу медленно, но все равно не могу насытиться воздухом. Меня, как самый аппетитный кусок мяса, сжирает злоба и усталость. Все в одном. И я не знаю, какое из этих чувств сильнее. Мне нужно побыть одному, просто, блять, одному.       — Проваливай, — это должно было прозвучать как приказ, но нет. Это было даже не грубо, звучало так, будто я попросил его уйти.       Как же жалко, черт возьми.       Он окидывает меня легким взглядом и под хруст веток уходит, оставляет меня наедине с самим собой и трупом Святоши. Невольно думаю о том, что сейчас мне бы тоже хотелось ничего не чувствовать. Делая глубокий вдох, опираюсь руками о сосну и, укладывая на них лоб, прикрываю глаза. Не хочу ничего слышать: ни голосов сбоку, ни распоряжений Густобрового, ни ругательств слизняков. Ничего. Ведь в голову как назло начинают стучаться сожаления о несказанном. Такое случается редко, но когда случается, — тогда действительно стоит переживать. Какого хера я вообще натворил? Может, и вправду стоило просто перебросить всю вину на Густобрового? Сказать про скрытое оружие, и все? Ну, а вдруг не сработало бы? Черт, я барахтаюсь в омуте из собственных сожалений, стараясь не утонуть, но так или иначе все равно медленно захлебываюсь соленой водой.       Открываю глаза и поворачиваю голову в сторону усопшей Святоши, которая, увы, не будет погребена. Не то чтобы меня это волнует, но она же там верила во что-то и все дела, а тут вот оно что. Интересно, а богу не жаль ее? Святоша явно потратила всю свою юность на то, чтобы после смерти увидать небеса и всю эту сказочную воссозданную дурными умами утопию. А по итогу-то что? А по итогу — ничего.       Наверное, поэтому я и не верю ни во что и ни в кого (кроме себя). Один хер даже если заранее приготовлюсь, то помру в самый неожиданный момент. Нежданно. Негаданно. Как бы я этого ни пытался отрицать, по-другому умереть-то и нельзя. Время в этом плане — неисчисляемое, словно в бесконечных песочных часах. В который раз в этом убеждаюсь. К сожалению. И мне становится едва печально от этой мысли. Ведь свою смерть я не хочу встречать так, как ее встретила Святоша.       Так кто же тебя убил, а?       Свежий ветер путается в ее светлых волосах, словно в колосьях увядшей пшеницы, которую вовремя не успели собрать хлеборобы. Муравьи бесшумно и бессовестно гуляют по белой руке, некрасиво портя снежную кожу черными телами. Я мог бы и закрыть ее глаза, но притрагиваться к трупу, позволить бактериям переселиться на свои руки — последнее, чего хочу в этой жизни. Но все же свой нож с земли я поднимаю. И ни на мой вопрос, ни на мои мысли, ни на действия, да даже ни на тех пресловутых насекомых Святоша все равно не в силах ответить.       Поэтому я и понимаю, что должен сам докопаться до сути: у меня попросту не остается другого выбора. Если же буду бездействовать, то этой ночью абсолютно точно не выживу. Нужно поговорить с Густобровым. Отдельно ото всех. И желательно отдельно от Принцессы, который не дал мне достать пистолет.       Проклятый ангел-хранитель.

VIII

      Что же, мое настроение, сравнимое только с третьесортным говном, — не изменилось. Все такое же: стабильность и все дела. Правда, свое местоположение я все же поменял. Ну, не только я, но и моя бравая «золотая» команда. Поэтому до конца моей отчаянной меланхолии, кажется, осталось немного. Я отойду от нее быстро, уже проходил через это.       Покинув опушку, мы шли по лесу до темноты, следуя, — интересно, за кем же? — за Густобровым. Никто не стал препятствовать идее Ханджи: не отходить от обоссанной речки, — как-никак, это единственный ориентир для того, чтобы не заблудиться. Да и сам водоем доходит прямо до Марии, хоть так не собьемся с пути.       К слову, после нашего светского разговора с Густобровым не только я, но и остальные не разговаривали друг с другом. Минимум: переглядывались, как Очкастая с Веснушкой; и максимум — просили подождать пару секунд, чтобы перевязать шнурки, как Малой. Короче говоря, атмосферка та еще, прямо как в вонючем сортире: напряженная и с огромным желанием выбраться из этого ада, да побыстрее.       Но с другой стороны чего я ожидал? Пока шел по лесу и топтал ветки, то наблюдал за их напряженными лицами. О, да, они думали. И думали они, скорее всего о том, что среди них есть убийца. Глобальная проблема, которая, к сожалению, мне не подвластна, ведь вызвана она животным инстинктом — стадным инстинктом. Одна идея, к которой пастух, — то есть Густобровый, сохрани господь его душу (потому что я с ним еще не закончил), — ведет свое стадо. И мне на милость, за ними не последовали Малой и Принцесса. Пока что.       В любом случае, сейчас мы греемся у костра и двух свечей на очередной, ловко и почти профессионально оккупированной опушке. Между нами опять невидимые стены, только сейчас, они, кажется, отгораживают нас друг от друга еще больше, чем было ранее, — хотя, чего я тут приуменьшаю, — намного больше. А вокруг меня так и вовсе непробиваемая Китайская стена, сквозь которую через одну-единственную щель пытаются по-быстренькому заглянуть, иначе говоря, мельком окинуть взглядом. Противным, липким взглядом, от которого тянет блевать.       — Как тебя зовут? — спрашивает Слизнячка, стуча веткой по консервной банке с ароматной тушенкой.       Мне тяжело. Нет, косые взгляды меня не пугают, но волнует то, что я не могу залезть к каждому в голову и узнать о том, о чем же их головные тараканы перешептываются между собой. Говорят, что я — убийца? Предатель? Почему мне не нужно верить? А в ответ летит, мол: «Ты посмотри на него! У него все на лице написано». Я без понятия. И, опять же, неизвестность пугает меня. Но тем не менее, они точно так же, как и я, и понятия не имеют о том, что же погребено в моей голове. А ведь я могу прямо сейчас размышлять о двадцать третьей главе книги бытия, — но они и не узнают об этом. Подумают о том, что я какой-то придурок, у которого в голове — один скрип от колесницы. Несправедливо, правда? Такова жизнь.       — Эй? — вновь окликает молчащего подкидыша Слизнячка, но в ответ так ничего и не слышит: лишь стук ветки о консервную банку.       Она хмурится, поднимает с земли камушек и с невероятной точностью кидает прямо в чужую тушенку. Недовольная рожа (господи, как же я так угадал? И к гадалке не ходи, серьезно) корчит недовольную рожу и смотрит на Слизнячку, которая, закатывая глаза, повторяет свой же вопрос. А она-то упертая, похлеще, чем ослиха.       — Жан Кирштейн, — и молкнет, вновь припадая к еде, как оголодавший зверь.       По опушке разлетается шум веток о железяки, треск бревен и холодный ветер, заставляющий ветки сосен содрогаться. Все едят, греются у огня, а я что-то и есть не хочу на самом деле. Взял какой-то сух паек, а он и то в горло не лезет, поэтому убрал куда подальше — в карман шубы.       — А где те двое? — вдруг спрашивает Малой.       Недовольная рожа — Жан Кирштейн — ведет плечом и, отставляя наконец-то доеденный ужин в сторону, произносит:       — Не знаю. Повезло, что багажный отсек не перевернулся, да и свечка успела дотлеть. Когда я очнулся, то никого уже не было.       «Досадно» — единственное, что могу озвучить в эту секунду. Правда, вслух не говорю ни слова. Это ни к чему. После лицезрения Святоши, кажется, многие переосмыслили то, где сейчас находятся. Хотя, не могу судить точно. Могу судить лишь по себе: а то, что я ее все еще припоминаю, — о многом говорит. На самом деле странно видеть все это в очередной раз. Увидав неожиданную смерть, сразу невольно думается о том, что люди, оказывается, не все могут постичь за свою жизнь. И пусть усопшему будет лет двадцать или же шестьдесят — без разницы. Один хер не успеешь чего-то сделать. Или испытать. Такое ощущение, будто ты вот-вот хочешь спеть, да и спеть, как цыган — свободно, душевно, — но в итоге поешь, отпевая умершего.       — Ты не ранен? — вдруг спрашивает Веснушка, скромно сидящий на коряге подле Недовольной рожи.       Да, испытать, например, ту же самую пресловутую заботу.       — Нет, — его голос становится заметно мягче, — все в порядке, — отвечает он и легко улыбается Веснушке, — благодарю.       М.       К слову, где Принцесса?       Все это время нашего скромного пиршества, он не появился. Ушел куда-то? Не предупредив? Не то чтобы я забочусь о его аристократичной заднице, но все же.       Блять.       Кажется, меня это заботит. Немного. Совсем немного. Буквально, сука, чуть-чуть. Правда.       Или же нет?       — Эрвин, — вдруг прорезает молчание Очкастая. — Может… — но не договаривает, потому что смотрит на меня.       — Чего? — хмурится он, однако, прослеживая взглядом за ней, его выражение лица меняется на понимающее.       — Нет, — выдыхает Очкастая и мотает головой, — ничего.       Ха, занятно. Так в открытую говорить о «лишних ушах» — сильно. Однако мне откровенно плевать. Честно, вообще не до их мыслей, предположений, острых фразочек или же их самих. Я как и всегда сам по себе. В принципе на то я и рассчитывал: никто не собирается пригревать змею на груди. Ведь от них одни неприятности: так и норовят если не искусить, то хотя бы укусить, — вот на какое мнение все они стадом опираются. Обидно ли мне? Ни капли. Это их выбор, хоть и тупой, но все же я ничего не могу с этим поделать. Пока что.       Поднимаюсь с насиженного места, прихватывая с собой одну из свечей, с целью подальше уйти от своей прекрасной компании и, так уж и быть, предоставить им свободу от Себя.       — Ты куда? — останавливает меня голос Очкастой.       — К берегу.       Потому что, видимо, кое-кого потерял.       Впрочем, мой ответ всех устраивает и, когда я отхожу на пару шагов подальше, то они вдруг ни с того ни с сего, начинают узнавать друг у друга какую-то херню. Вот срань. А вот это уже немного обидно (чуть-чуть, совсем капельку).       С каждым шагом голоса за спиной стихают, и мне определенно становится легче. Я подхожу ко склону, ведущему к берегу, который едва отличается от того, что был на той опушке. Здесь много разбросанных булыжников, неотесанных камней, а сам водоем находится в низине, отчего я, смотря под ноги, начинаю аккуратно спускаться, чтобы не нырнуть головой вниз и не раздробить череп. Нечаянно, безусловно.       Ступаю на более-менее ровную поверхность. Хочу поднять взгляд, но останавливаюсь. На земле свалена одежда: белая рубашка, черные брюки и ныне светлый, но теперь испещренный сажей спенсер. С плеч будто снимают тяжелые валуны, а я и сам не замечаю, как немного расслабляюсь от той мысли, что: я помню эту одежду, знаю, чья она. Того, кто тихо сидит на камне возле берега и обнимает себя руками. Если бы я не увидел то, как он дрожит, то точно подумал бы, что эта композиция — картина сумасшедшего художника.       Сумасшедшего — это точно.       Потому что Принцесса, черт возьми, голый. Полностью. От и, блять, до. А на улице — дубак. Вода легко обволакивает один камень, на который он умещает голые ступни с, кажется, поджатыми пальцами. Ненормальный. Тронутый. Безумец.       — …пальто? — единственное, что долетает до моей подлой головы.       Вот блядство. Нихера не расслышал.       — Пожалуйста, — тихо добавляет он.       И его голос слышится мне как шорох осенней, окоченевшей листвы. Пока не в измороси, но продрогшей до жилок. Иронично, ведь, смотря за тем, как он все еще поглаживает свои предплечья, я понимаю, что он точь-в-точь как рябиновый лист — замерз. А второй окоченевший труп за один день я видеть не собираюсь. Это будет точно мое последнее одолжение.       Поднимаю спенсер с земли, встряхиваю одежку и подхожу к этому проклятому айсбергу.       — Благодарю, — мягко произносит он, и только тогда, когда берется за пальто, я его отпускаю.       Судя по интонации, он мне пустынно улыбается. Только я этого не вижу, потому что смотрю на бледное и слишком худощавое тело, больше не скрытое под одеждой. Я вижу все: острые ключицы, за которые могу зацепиться пальцем; подрагивающий впалый живот; выступающие ребра, будто норовившие порвать тонкую кожу; и ноги-сучки, клянусь, я могу обхватить кольцом его бедро одной рукой. Боже.       — Садись, — скромно приглашает к себе и двигается в сторону, освобождая место рядом.       Что я там думал насчет последнего одолжения? Кажется, я начинаю медленно передумывать. На новой опушке меня явно не будут встречать с распростертыми объятиями, на дежурство вряд ли поставят, потому что… Ну, думаю, и так понятно, почему. Хах, я, почти как и аристократ, — такой же мини-изгой (может, это все из-за проклятой шубы?). В любом случае, пока все не заснут — нужно где-то отсидеться. Вот, сука, я даже не стараюсь препятствовать этому дерьмовому предложению Принцессы, я сразу соглашаюсь.       Ставлю свечу поодаль на землю, а сам сажусь на камень и упираюсь локтями на колени. Сегодня безветренно, но оттого не становится теплее. Вокруг — одна глушь: безмятежная водная гладь; длинные и высокие сосны; голые кусты (и не только). Кошусь взглядом на Принцессу, который подгибает пальцы на ногах и сильнее кутается в пальто. По его щекам бегают мурашки, кожа на них странно сжимается от холода, от одного лишь взгляда на него: понимаю, какая сегодня температура на улице. Он, прямо как блядский термометр, созданный сошедшим с ума Андерсом Цельсием.       — Какого хрена ты разделся? — бесцеремонно спрашиваю, отводя взгляд на деревья. — Сдохнуть от обморожения захотел?       И нет, это не ебливая забота. Это открытая насмешка над глупостью Принцессы, — хотя звучит не так, согласен. И это херово.       Боковым зрением вижу, как он вмиг начинает мотать головой и, кажется, протирать щеки тыльной стороной ладони, на что я едва хмурюсь. Не понимаю.       — Нет, такой смерти я не хочу.       Спрашиваю быстрее, чем успеваю себя остановить:       — А какая в предпочтениях?       Он молчит. Долго, сука. И меня начинает нервировать не только это, но и то, что я уже какой раз подряд сам задаю ему вопрос. И одно дело, если бы мне было неинтересно, и я бы просто хотел, чтобы он о чем-то побалакал для меня на фоне, но нет же, мне, блять, и вправду интересно это дерьмо.       — В тишине.       Неожиданно.       Вскидываю бровью и уже было хочу по привычке посмотреть на него, но вовремя одергиваю себя. Матерь божья, не думал, что когда-нибудь с этим столкнусь: веду бой с самим собой, пытаясь не смотреть, не вспоминать его голые руки, явно покрытые, будто инеем, мурашками. И на его шею. Тонкую, как блядское горлышко у итальянских вин Пьеро Антинори. Но нет. Все же он — не стеклянный. Он, как треклятая фарфоровая чашка, — хрупкий и дорогой.       Поэтому, когда буду его трахать, то буду осторожен.       Сука.       Вот же сука.       Нет. Нетнетнет. Да что за херня?       — А у тебя?       Что, блять?       Я уже второй раз думаю о том, что хочу тебе присунуть, а ты меня о чем-то там спрашиваешь? Какой же ты наивный, Печаль моя.       О чем вообще диалог? А, да, точно.       У меня? Какую смерть я предпочитаю? Обычно, при виде трупа всегда должен задумываться над своим бытием, не так ли? А хер знает, если честно. Я уже давным-давно познал науку равнодушия к мертвецам. Не жалеть, не печалиться, не, как говорится, упаси господь, радоваться. Ничего не испытываю.       Но при всем при этом размышляю порядком по-другому. Убийство, чаще всего, — быстрая смерть. Один выстрел в голову, в сердце, — и ты уже не жилец. Но другое дело: колотое в живот. Весьма медленный и мучительный исход. Логично, что я не знаю, каково это — умирать. Но что-то мне подсказывает, что это как трахаться и не кончать. Вроде понимаешь, что конец близко, член уже неприятно зудит, напряженные мышцы болят, да и потеешь, как сука, — а по итогу все равно, кроме расслабления ничего и не чувствуешь. Короче, приятного здесь мало, или я просто неправильно трахался, что маловероятно.       В любом случае, кто меня будет спрашивать на смертном одре, как я хочу умереть? Судьба? Бог? К сожалению (или к счастью), никто. Умру, как умрется. Выбор мне никто не предоставит. Его никому не предоставляют. Та же самая Святоша, которая в эту ночь помолилась в последний раз. Очень надеюсь, что она не успела выполнить свое обещание насчет меня. Не буду думать о том, что, мол, «не заслуживаю этого» или что-то вроде того. Просто не хочу, чтобы бог обо мне знал. Вообще не хочу оставаться надолго в памяти у кого-то, потому что знаю, что такое «помнить». Это убивает. Медленно и мучительно, прямо как колющее ранение под ребра.       Поэтому, — вот так чертово удивление, — свою смерть я хочу встретить, как сраный старик с не просто херовой, а самой что ни на есть хуевой памятью, чтобы ни о чем не вспоминать. Или же умереть, будучи сошедшим с ума, чтобы уж наверняка не понимать то, что происходит.       — У меня был друг, — вдруг начинает Принцесса, так и не дождавшись моего ответа.       Вот черт. А я ведь и не старался проигнорировать его.       — Его звали Армин Арлерт, — продолжает он так, будто я спрашивал имя его дружка (хотя, блять, я просто не успел спросить). — Мы с ним отучились вместе почти два года. До ровного числа оставалось буквально три дня, но он умер. Три месяца назад, — и только после этого я смотрю на его лицо и прикушенную пухлую губу. — Из-за моей ошибки.       Отучился, значит, два года. Прибавляем три месяца. Так значит, Принцессе около двадцати? Да уж, богатый у него жизненный опыт с такой-то распрекрасной жизнью.       — Я не успел вовремя заметить его интереса к вопросу о самоубийстве. Только после того, как он скончался, понял, что у него было на уме, — и Принцесса переводит взгляд на свои подрагивающие руки, прикасаясь пальцами к золотому кольцу, очерчивает его и заставляет меня думать.       Думать и смотреть на предплечья Принцессы. Среди столпотворения мурашек я вижу очертания рубцов от острого, явно хорошо заточенного ножа. Белые, ровные, зажившие и со стянутой кожей. У меня есть такие же. Только вот загвоздка в том, что я знаю, как они появились у меня. Не трудно догадаться, что в какой-нибудь из, кажется, сотен драк, в которых я успел поучаствовать за всю свою нескончаемую жизнь. Но вот, как у Принцессы — нет.       — Откуда? — спрашиваю.       От такого вопроса он неспеша поднимает голову, смотрит на меня, и в отражении его зеленых глаз я вижу плавающее пламя от свечи. Оно лениво пританцовывает кордебалет, искусственную трагедийную постановку, потому что в его взгляде я вижу: и слабую усмешку, и отголосок не успевших проступить слез.       А ведь даже архангел Рафаил когда-то рыдал.       И теперь вместо него плачет мой личный ангел-хранитель с таким молитвенно-поэтичным именем. Эрен. И это по-своему безнадежно драматично, но, к сожалению, прискорбно логично.       — А ты мне расскажешь про свои раны, если спрошу? — отвечает он вопросом на мой вопрос.       — Нет.       Я — ебливая улитка в своем сраном панцире. И лезть туда не советую для твоего же блага.       Только он не слышит моего ответа, он убирает руки под пальто и вновь смотрит на реку. Меня окутывает слабый ветер, а озябшая листва вновь начинает меланхолично шелестеть:       — Я много думал над тем, что тогда случилось, — признается он. — Исходил из врачебного интереса и понял, в чем разница между поперечным и продольным разрезами. В первом случае раны зашиваются, а во втором — нет. Армин всегда был умен, — он шуршит пальто, а я резко вздрагиваю, когда к моей руке прикасаются холодные пальцы, — поэтому резал именно так.       Сердце в груди бешено стучит, пока мысли в голове быстро сменяют друг друга, словно артисты балета. Я хочу убрать руку. А, может, и не хочу. Я могу отстраниться. А, может, и не могу. Я буду злиться, рычать, как гребаная дворняжка, к которой нельзя прикасаться. А, может, и не буду. Блятьблятьблять. Какого хрена он думает о том, что может ко мне вот так просто, без предупреждения прикоснуться?       Но как оказалось: он может.       Потому что несмотря на весь мой мысленный поток колкостей, взвешиваний все «за» и «против», я остаюсь молча наблюдать. Тонкие пальцы, неспеша проводящие по моему запястью, холодные, как северный ветер, и нежные, как венецианский бархат. Я не знаю, какой он на ощупь, но почему-то думаю, что именно такой: воздушный, легкий, ласковый. Принцесса проходится вниз, прямиком по вене, и мне на секунду становится щекотно. Щекотно. Я и забыл, что это такое. Я напрочь позабыл о существовании этого слова. От всех этих сонливых движений захватывает дыхание и, только когда я это понимаю, то начинаю дышать.       — Вот так, — и наконец-то могу услышать ветер. Он поднимает на меня свой безмятежный взгляд и неторопливо убирает руку обратно под пальто.       Блять.       В голове пусто.       Сердце скачет туда-сюда, вверх-вниз. Неустанно.       А мне становится теплее.       Он по-прежнему смотрит на меня, рассматривает. Вижу, как его взгляд отходит от губ, доходит до носа и задерживается на…       — А если я после твоих слов вздернусь? — спрашиваю. — Не боишься второй раз облажаться?       Грубо. Но по-другому я не умею. Вернее, не хочу.       Его лицо медленно расслабляется, отчего взгляд едва видимо меркнет.       — Ты не похож на человека, который хочет убить себя. Ты, скорее… — он поджимает губы и прикрывает глаза, так и пытаясь остановить себя.       Однако на его же сожаление, я — не глуп. В этом плане я понимаю его с полуслова.       — Убью кого-то, — отвечаю за него.       — Прости, — его тихий голос долетает до меня.       А я и не обижаюсь. Мои слова — очевидны. Возможно, из-за этого я и перестал смотреться в зеркало. А, возможно, и нет. Мне хватает описательных слов от тех, с кем я спал. Считай, пассии были моим личным мутным стеклом. От них я изредка и вспоминаю о том, что у меня острые скулы, но сухие, «как солома» волосы. Большой член, но постоянно нахмуренные брови. Вроде бы мягкие (я так нихера и не понял от той дамочки) губы, но мрачный, пугающий взгляд. И последним, если честно, я всегда пользуюсь. Зрение — самый главный орган чувств. Он спасает тебя от всего, он — важнее, чем первый прием пищи. И тогда, когда Густобровый прижал меня к сосне, — именно глаза меня и спасли.       Ну, а во второй раз уже Принцесса.       К слову:       — Почему? — прерываю такое складное молчание и смотрю на Принцессу.       Он непонимающе хмурится, и мне с какого-то хера тут же хочется самому расслабить его кожу между бровями. Не для его мордашки такое выражение лица.       Говорю конкретней:       — Почему ты подумал тогда о том, что я не убивал ту девку?       Его брови расслабляются, а сам собирает пальцы вместе и ведет плечом.       — Поверил тебе, — спокойно отвечает он.       Поверил? Мне? Как это глупо и наивно. Но тем не менее именно его глупость мне, стыдно признать, и помогла.       Он странный. Просидев с ним, кажется, несколько часов, — я знаю, что гораздо меньше, — я так и не докопался до сути. Не отрыл ответ на свой же вопрос: почему он мне интересен? Однако то, что он, видимо, пошел купаться ночью в эту сраную речку — в принципе о многом говорит. Он не из обычных.       Я смотрю в его сторону и встречаюсь с ним взглядом, который он даже и не старается отвести.       Не из обычных. Так кто же ты? — второй вопрос, идущий параллельно с моим прошлым вопросом.       Его губы приоткрываются, и он выдыхает:       — У тебя красив…       — Пора ложиться, — резко прерываю его.       Поднимаюсь с места и разворачиваюсь, чтобы уйти, хоть и сам прекрасно понимаю то, что сегодня вряд ли засну. Но мне было просто необходимо не слышать его дальнейших слов.