Безупречные

      Пансион — невысокое, но всё равно величественное белокаменное здание со строгими мраморными колоннами, украшавшими парадный вход, — стоял глубоко в лесной чаще, неподалёку от озера, в которое впадали тихие горные ручьи и через которое они зимой ходили на лыжах вместо физической подготовки в зале. Помимо непроходимого ни зимой, ни летом соснового бора он был окружён сетью пограничных пунктов, огибавших весь лес по периметру. Зачем ставить караулы на севере, где высились почти совсем лысые крутые горы, не пускавшие с побережья влажный воздух и чужаков, Марина не понимала, но ставить под сомнение работу пограничников в обязанности Зеркальных Дев не входило, да и ссориться с патрульными не хотелось.       Взяв западнее от озера, она быстрым шагом пошла на видневшийся вдали огонёк — небольшую деревянную сторожку, которую по старинке, потому что протягивать трубы так далеко от основного здания было экономически невыгодно, топили дровами. Лето только-только кончилось, но подступающие холода уже ощущались: даже в шерстяной юбке поверх тонкой нижней и тёплых сапожках Марина мёрзла. Плащ с отороченным мехом широким капюшоном от сердито воюющего среди верхушек деревьев ветра спасал плохо, выпавшие из неряшливой и не до конца высохшей косички волосы лезли в глаза и в рот. Марине ничего не оставалось, кроме как беспомощно отфыркиваться, потому что ладони в варежках она спрятала в карманы, не заботясь о том, что может их некрасиво «растянуть». Перешьёт, если что. Ей не впервой форму штопать: в пансионе считали, что Зеркальная Дева должна уметь починить одежду самостоятельно, а не бегать по деревням какого-нибудь Фонтейна в поисках приличного портного.       В левой варежке Марина несла свиток, чтобы точно его нигде не выронить.       Нечего было саму себя обманывать, ей было интересно, с кем Дева Иоанна вела переписку, особенно после рассказа Динки за обедом, но ещё одно чувство — совершенно не подобающее воспитаннице пансиона имени Её Величества, которую должна заботить только служба, — было сильнее любопытства.       Марине нравилось, что Дева Иоанна послала с важным заданием именно её. Не Динку с её умением со всеми найти общий язык, и не Машу, как самую старшую, а её, Марину. Даже несмотря на упрямо не дающийся ей мондстатский.       Сердито тряхнув головой, Марина пообещала себе и Царице, что уделит этой радости отдельные полчаса строгой молитвы. Зеркальная Дева должна быть свободна от любых искушений: как духовных, так и физических. Ничего не имеет смысла, кроме служения общему делу Снежной и её повелительницы.       Дева Иоанна посоветовала заглянуть к пограничникам: иногда они отправляли в деревню сани, чтобы накупить еды на несколько дней или поменяться сменами. Марина сомневалась, что специально ради неё пошлют сани, но, когда перед ней, аккуратно переступающей по размытой позавчерашним холодным дождём грязи, возникла ровная красно-белая полоса шлагбаума, она всё-таки свернула к сторожке и, поднявшись по ступеням, поскреблась в тяжёлую сосновую дверь.       Открыли почти сразу, будто ждали. В лицо Марине дыхнуло теплом от затопленной печки.       — Куда ж тебя мрак несёт на ночь глядя, кукушонок? — добродушно прогудел почти двухметровый легионер, возвышаясь над ней на добрые полторы головы. — Стемнеет скоро!       К ученицам пансиона пограничники относились благосклонно: то ли не хотели проблем с Девами, то ли просто по доброте душевной. Марине случалось несколько раз покидать территорию пансиона до этого: например, летом, когда их часто приставляли помогать на кухне или в библиотеке, чтобы никто не бездельничал, — и на пропускных кордонах их провожали и встречали одинаково тепло, иной раз даже не заглядывая в документы и не читая объяснительные от матрон или наставниц.       — Меня Дева Иоанна послала на почту. — Пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть собеседнику в глаза. Обычно легионеры носили железные маски, с помощью которых они каким-то образом — тут терминология и знания Марину подводили — управляли своей тяжёлой экипировкой, но сейчас, в тёплой караульной, пограничники сидели почти что в домашнем — в шерстяных свитерах да обычных охотничьих брюках. — Шансов мало, но я решила попытать удачи: вы в городок, случайно, не собираетесь? Вдруг сможете меня подбросить?       — Сейчас Митю спрошу, — легионер отошёл от двери и дружелюбно махнул рукой: — Да ты заходи, чего как не родная!       — Спасибо.       Марина с трудом закрыла за собой дверь и наконец-то сняла капюшон, чтобы попытаться хоть что-то сделать с волосами.       — Митя! — гаркнул легионер в приоткрытую дверь небольшой кухоньки, попутно всучив Марине алюминиевую кружку с таким крепким кофе, что у неё от одного запаха заслезились глаза. — Хорош лениться, давай-ка выволочем сани, кукушонка до города довезёшь, всё равно кофе кончается.       — А кому это там в городок посреди недели понадобилось? — отозвался с кухни второй пограничник: стрелец, судя по небрежно запихнутому в карман Дару — пиро.       — Меня Дева Иоанна послала на почту! — громко повторила Марина. Вспомнила, что забыла поздороваться, но посреди беседы вставлять своё «доброго вам вечера, дорогие господа» было странно, так что она вместо этого вежливо отхлебнула кофе, чудом не изменившись в лице. Как же горько! И ведь главное, запах такой обманчиво приятный…       — Ну если на почту, то так уж и быть, довезём, — стрелок вышел из кухни. — Холодрыга — жуть! Как тут человека на своих двоих-то отправлять… Ты сиди, — обратился он к Марине, — мы с Борей как поставим нашу красавицу на полозья, так позовём тебя.       — Баранку съешь! — приказал, как выяснилось, Боря, и вдвоём, накинув куртки, мужчины вышли.       Жаль, карманную мору им с собой не выдавали, только на праздники, когда пансион ездил в Заполярную на экскурсию или на какой-нибудь новогодний спектакль, Марина купила бы пограничникам конфет в городке. Улыбаясь сама себе, она отхлебнула ещё кофе — на второй глоток чуть-чуть привыкнув к едкому вкусу — и всё-таки угостилась баранкой. Во-первых, ей предложили, во-вторых, даже несмотря на доброту Дмитрия и Бориса, на ужин она может и не успеть: дороги размыло сильнее, чем она думала. Может, Дина умудрится прихватить ей пирожок, выпить с чаем, который они на летней практике стащили с кухни как награду за мытьё кастрюль и сковородок, но рассчитывать на это не стоило.       Дверь снова распахнулась, впуская в уютный дом неприятно холодный, влажный ветер.       — Кукушонок, вперёд, — позвал Борис, — поезжайте быстрей, пока светло!       Уютно устроившись в видавших виды небольших санях между пустым баком для топлива, на котором ездили сани, и ящиком со всякой всячиной вроде инструментов и клетчатых сумок для продуктов, пока пустующих, Марина накрылась плащом и приготовилась к тряске. Её со всех сторон закрывали вещи, поэтому хотя бы за одежду можно было не беспокоиться. Письмо по-прежнему надёжно хранилось в левой варежке.       — Ты пешком домой не ходи, мало ли, — сказал Дмитрий поверх зафырчавшего и плюнувшего густым чёрным дымом мотора, — подожди меня у почты, уместим тебя как-нибудь между продуктами. Тебя как зовут хоть?       — Марина.       — А я Дмитрий. Но лучше Митя, — стянув зубами перчатку, мужчина протянул ей правую руку. Марина ответным жестом вежливости сняла варежку, аккуратно положила её на колени и крепко пожала протянутую ладонь. Собственный Дар, который она в спешке забыла снять, тут же отозвался недовольным влажным холодком где-то в лёгких: — А, бездна, вечно забываю, что вы гидро!       — У вас Дар тоже реагирует? — удивилась Марина, наблюдая, как Митя борется с упрямо не заводящимся мотором.       — А то! Жжётся, зараза.       Так отзываться о Даре Царицы!.. Марина хотела было разозлиться, но вдруг поймала себя на мысли, что не может. Да и толку? Наставницы всегда говорили, что Зеркальные Девы совсем иначе видят и воспринимают фигуру Её Величества. Да, все Фатуи верны Царице, все готовы пожертвовать старым порядком ради наступления нового, но Девы — не просто солдаты, следующие за своим командиром и использующие для своей борьбы любые средства, которые предложит им корона, в том числе, дарующие силу стихий амулеты. Они служанки Царицы, её величественные тени, воплощающие в себе её изящество и преданность собственным идеалам, они существуют благодаря ей и ради неё. И Дар служит им об этом вечным напоминанием.       С надсадными раздражёнными хрипами наконец застучал мотор. Митя тряхнул рукой, с которой посыпались искры, и снова надел перчатку. Подмигнул Марине хитрым карим глазом:       — Боре — ни слова! А то мы б до ночи не завелись.       Повинуясь его лёгким, уверенным движениям, сани двинулись с места и почти сразу разогнались, перескочив через небольшой холмик. Взвизгнувшую от неожиданности Марину подбросило в воздух, а потом с силой уронило обратно на жёсткое сиденье — она буквально услышала, как у неё клацнули зубы. Митя обернулся через плечо, усмехнулся беззлобно и поддал ещё газу.       Слякоть летела из-под полозьев, под санями гулко хлюпала талая вода. Отпустив пустой бак для горючего, за который она с перепугу схватилась на неожиданном трамплине, Марина огляделась. По обеим сторонам плохо проложенной дороги возвышались угрюмо кренящиеся вперёд мохнатые ели, пропитанные дождевой водой, иногда среди них мелькали почти рыжие стволы сосен с длинными крючковатыми ветками ближе к верхушкам, которые как будто утыкались острыми кончиками в тускло-серую вату нависших над Снежной облаков. Лето выдалось на редкость солнечным, Марина даже загореть умудрилась, и на щеках у неё проступили веснушки, но теперь привычная дрянная погода отвоёвывала своё.       — Как думаете, зима холодная будет? — крикнула она Мите в спину.       — Заледенеем! — отозвался тот слишком жизнерадостным тоном. — Я тебе зуб даю, до апреля лёд стоять будет.       Обидно. Лыжи придётся терпеть дольше обычного.       Сани в очередной раз подбросило, но Марина была к этому готова и только качнулась туда-сюда вместе с вещами. Теперь понятно, почему пансион никуда не выезжал осенью и ранней весной: в такой слякоти присылаемые из Заполярной кареты увязнут как нечего делать. От возникшей перед мысленным взглядом картины маслом: почтенные матроны на пару со старшими группами, все в выходных платьях, толкают застрявшую в грязи белоснежную карету, а наставницы тянут за поводья негодующих лошадей — стало непозволительно смешно.       Сани довезли их до городка меньше, чем за полчаса. Своим ходом Марина добиралась бы минимум час.       Обитатели пансиона, особенно те, кто в нём был проездом, как та же Дева Иоанна, городок называли не городком, а деревней, настолько он был маленький, пустоватый и нелюдимый: несколько десятков домишек с прилегающими к ним участками мёрзлой земли, на которых даже умудрялись что-то выращивать, парочка лавок с едой, крохотная больница на двух-трёх врачей, она же и аптека, она же и поликлиника, церквушка, библиотека-школа для деревенских детей, в пристройке к которой приютилась почта, да и всё на этом. Впрочем, уж Сосновый в этом точно не виноват: когда половину года борешься с жуткими заморозками, культурный досуг организовывать некогда. В этом плане все северные поселения были почти что зеркальными копиями друг друга.       Кроме, разумеется, величественной Заполярной — жемчужины сурового севера.       Остановившись у продуктовой лавки, Митя заглушил мотор, привстал в санях и, покопавшись в карманах куртки, достал грозного вида окуляры с красными стёклами. Поймав удивлённый взгляд Марины, он улыбнулся:       — Сама понимаешь, образ! Да и зрение у меня просело, если честно, — он спрыгнул с саней и подал ей руку. — Я правильно помню, почта — это где школа?       — Точно.       — Тогда там встречаемся. Ничего, если придётся на коленях везти замороженную вырезку?       — До тех пор, пока её надо везти, а не нести, я согласна на всё, — отозвалась Марина.       На том и разошлись. В присутствии весёлого и расслабленного Мити было куда проще не думать о спрятанном в варежке письме, которое Дева Иоанна хотела куда-то отправить за, вероятно, считанные дни до собственного отъезда. О чём можно предупреждать перед самым началом миссии? Может, какие-то срочные изменения в планах? Или наоборот, письменное утверждение тактики?       Может, Марина сейчас несёт письмо, адресованное самой Восьмой Предвестнице!.. От осознания важности возложенного на неё задания перехватило дух, и Марина даже ускорилась, нервно сжимая в варежке ткань приподнятых юбок.       В почту можно было зайти только через здание школы, поэтому, поздоровавшись с охранником и хорошенько вытерев ноги, Марина зашла в узкий, плохо освещённый коридор со старыми, исцарапанными деревянными полами. На лампы денег явно не хватало, поэтому на стенах в крохотных блюдцах, наполненных воском, горели огарки свечей. На втором этаже с чудовищным грохотом кто-то носился, долетали отголоски весёлых детских голосов. Отдавать детей в учебные заведения было распространённой практикой даже далеко от центра: так родители могли не тратить рабочее время, чтобы отводить и забирать ребёнка из школы, а дети всегда находились под компетентным присмотром.       И, самое главное, в таком случае все затраты на обучение и питание школьника брала на себя школа — то есть, государство. Снежная была единственной страной, где школы-пансионы предоставлялись желающим бесплатно, потому что Её Величество как никто другой понимала важность доступного образования. Марина боялась себе представить, сколько стоит год подобной учёбы в каком-нибудь Фонтейне.       Она уже подходила к почтовому отделению, вход в которое был отмечен фирменной синей вывеской сбоку от входной двери, как вдруг с лестницы ей наперерез вылетел сцепившийся в яростной схватке клубок, состоящий из — вроде бы — двух детей. Марина остановилась, почему-то впав в ступор: в пансионе себя так никогда не вели. Драки! Зеркальные Девы повелевают иллюзиями и подчиняют себе энергию гидро, а не кулаками машут, как уличные бандиты!       — Прекратите! — крикнула Марина, неожиданно почувствовав на себе вес пережитых уроков этикета и своего положения, как ученицы почётного пансиона имени Царицы. — Ну что это за поведение, вы что, дети неразумные?       Клубок моментально расцепился:       — Вообще-то, да, — заявил светловолосый мальчик в серой рубашке. Увидев, кому он так нахально ответил, он вытянулся по струнке и помог подняться товарищу с таким искренне встревоженным видом, будто их жестокое противостояние Марине просто померещилось. — А вы новая учительница?       — Что? — может, их одежда и плащ с толку сбили? Марина пожалела, что не носит Дар поверх одежды: обычно ей показывать столь интимную часть себя казалось всё равно что кощунством, но сейчас, возможно, амулет спас бы её от этого неловкого предположения. Какая из неё учительница?! Она себя и наставницей-то после выпуска не видела… — Нет! Я из Зеркального. Мне нужно на почту, а вы выкатились мне под ноги и не давали пройти.       — Значит, вы — Зеркальная Дева? — сделал вывод второй мальчик, темноволосый и в толстых очках. — А почему у вас тогда вуали нет?       — Потому что я готовлюсь стать Зеркальной Девой, — терпеливо пояснила Марина, гадая, за что Царица послала ей такое испытание. — Мне пятнадцать лет! В Девы в таком возрасте не посвящают.       Мальчики сомнительно переглянулись.       — Ну не знаю, — протянул светловолосый, — а тебе точно пятнадцать?       Здрасьте, приехали. Сразу видно, деревня. Марина скрестила руки на груди.       — Нет, я назвала случайную цифру, чтобы сбить вас с толку, потому что не умею считать. — Когда школьники ничего не ответили, продолжая молча и подозрительно смотреть на неё, Марина всплеснула руками: — Да, естественно, мне пятнадцать!       Бездна подери, зачем она вообще ввязалась в этот разговор?       — Ну не знаю, — опять повторил светленький, почесав в затылке. — У меня сестре тоже пятнадцать, и ты её ну я-явно старше.       — Слушай, кто из вас Зеркальная Дева, а? Она тебе сказала, пятнадцать, значит, пятнадцать. — вмешался тёмненький и не терпящим возражений тоном продолжил: — Всё, пошли, мне тебе ещё математику объяснять.       И, разом утратив к Марине всяческий интерес, мальчики подняли отброшенные в пылу битвы портфели размером с половину себя, забросили их на спины и убежали обратно по лестнице. Марина уставилась им вслед, чувствуя себя глупо и раздражённо одновременно. Просто время потратила! Что, если Митя уже закончил и теперь зазря ждёт её, замерзая на улице?       Дверь в почтовое отделение открылась сама, Марина только к ручке успела потянуться. В проёме стояла обрюзгшая женщина средних лет, поверх свитера замотавшаяся в длинную неопределённо серого цвета шаль, с очками ещё потолще, чем у мальчика. Взгляд казавшихся из-за линз маленькими чёрных глазок сфокусировался на Марине:       — Девушка, вы на почту?       Марина по одному её тону поняла, что действовать нужно быстро и осторожно. Голосом, который она раньше, будучи ещё в младшей группе, приберегала для Евгении Борисовны, возвращаясь с очередной своей вылазки в лес с разодранными от падения с дерева ладонями и порванной юбкой, Марина ответила:       — Да, извините, пожалуйста, что я так поздно, меня из Зеркального прислали, Дева Иоанна велела отправить письмо, вот оно, — она ловким жестом извлекла из варежки свиток.       Правильное упоминание своих социального статуса и покровителя помогло: женщина без лишних слов впустила её в затхлую небольшую комнатку, заваленную разного рода посылками, обрывками обёрточной бумаги, старыми квитанциями и пустыми коробками, которая гордо именовалась почтовым отделением.       Пока она занималась надлежащим оформлением свитка: упаковывала его в небольшой непромокаемый тубус, запечатывала крышку, заполняла какие-то многочисленные квитанции, которые, наверное, нужно будет успеть отдать Деве Иоанне, пока та не уехала, Марина прошлась по комнате, аккуратно переступая через всяческий мусор, и вдруг наткнулась взглядом на мутное, в правом верхнем углу давшее трещину зеркало. Слова светловолосого малолетнего дуралея всё-таки не давали ей покоя, поэтому Марина встала перед крохотной раковиной, от которой тянуло дегтярным мылом, и посмотрела на своё отражение.       Проблема в том, что она… не то чтобы представляла, как выглядит сестра этого мальчика в свои пятнадцать лет. Марина видела то, что привыкла видеть в пансионе за последние четыре года: девушку из старшей группы первого года обучения. Так, в её понимании, ограниченном стенами Зеркального, выглядели все люди женского пола в возрасте пятнадцати полных лет, и она не исключение.       Лучше бы она так мондстатский язык анализировала, чем слова какого-то дурацкого школьника, обозлилась на себя Марина, но от зеркала не отвернулась, отчаянно пытаясь увидеть в нём что-то, что искажало бы её возраст. Но в ней ведь нет… ничего необычного. Ну да, тени под глазами, но они в начале учёбы почти у всех есть, пока все заново входят в рабочий ритм, пройдут где-то через месяц.       Грудь резко обожгло, в левом ухе отчего-то противно запищало. Марина схватилась рукой без варежки за раковину, прислонившись лбом к ледяному зеркалу и глубоко дыша через нос.       Когда она подняла глаза, собственное лицо показалось ей заметно осунувшимся. Наверное, просто тени так легли. Слух постепенно возвращался, и, когда Марина обоими ушами, как надо, услышала, как с грохотом обрушилась на шершавую почтовую бумагу печать, она полностью расслабилась. Просто усталость после тренировки. Надо просто войти в ритм.       Мальчик этот со своей сестрой просто слабо себе представляют, как выглядят люди, которых готовят защищать эту трижды проклятую дыру и вести её невоспитанных жителей к лучшей жизни. Вот и всё. Конечно, если бы Марина училась в обычной школе и обменивалась письмами с мамой и папой, ждущими её в хорошо протопленном, как сторожка пограничников, доме на другом конце деревни в пяти минутах быстрой ходьбы от школы, она бы тоже выглядела по-другому. Но кому-то нужно было брать ответственность. Кто-то должен был служить, чтобы другие могли спать спокойно. Жертвовать, чтобы жить. Такова была одна из заповедей Царицы.       — Девушка, готово, — позвала её женщина. — Возьмите справку, её надо отдать отправителю. Ответа ждите в лучшем случае через пару недель, дороги плохие, сани почти не ходят.       Марина кивнула, покрутила в пальцах бумажку, спрятала её в варежку, уже проявившую себя, как достойное место хранения, и собиралась было уйти, как вдруг висок пронзила мысль — горячая, раскалённая, как железный прут, из которого кузнец собрался ковать меч, как лава, извергавшаяся из натланских вулканов, почему она вообще вдруг задумалась о натланских вулканах…       — И-извините, — Марина резко развернулась обратно к работнице. Та подняла на неё усталый и уже совсем не такой жуткий взгляд, как ей показалось изначально. Нужно говорить дальше, поняла Марина, и это чудовищное осознание сковало её с ног до головы, парализовало страхом лучше любого крио. Из груди, где покоился Дар, вдруг поднялась вода ярости, шумящая, ревущая, как водный поток: ну и зачем это? Зачем, кому это надо? Тебе одной это надо, что ты за это цепляешься, сколько раз тебе повторять нужно, что ты одна — и должна оставаться одной.       За глазами застучало что-то красное и болезненное. Мигрень в ответ усилилась, ввинтилась сквозь кожу в мозг плавящимся от собственного жара гвоздём, будто что-то пыталось вклиниться ей в голову, прожигая кожу, волосы — в воздухе мерзко потянуло палёным, череп, серое, вязкое вещество в его костяных стенках, чтобы обосноваться там — таким же горячим, пламенеющим, как искры, которые Митя легко стряхнул с рукава, чтобы…       — Девушка, что случилось? Вы ещё что-то хотите отправить?       Такая простая фраза. «Посмотрите, пожалуйста, вам не приходило письмо на имя Дегтярёвой Марины».       Первые месяцы Марина прибегала сюда по каждой мелочи, даже не думая про слякоть и холод, лишь бы вбежать в эту пропахшую бумажной пылью каморку и выпалить эти несчастные десять слов… после чего, получив на них неизменно отрицательный — и в некоторых случаях сопровождаемый унизительно сочувствующим взглядом — ответ вывалиться на улицу, как побитая собака, дрожа всем телом от горечи, страха и унижения.       Можно ещё короче. «Посмотрите, пожалуйста, почту на имя Дегтярёвой Марины».       Год с лишним прошёл, но вдруг… Но если вдруг…       — Девушка?       Боль в виске стала совсем невыносимой.       — Извините, — выдавила Марина, слыша свой голос как будто со стороны: чужой, безликий и безжизненный. Словно кто-то сковал каждую клеточку её тела и теперь шевелит её губами, сглатывает её мышцами, стучит её сердцем, дышит её легкими, в которых словно плещется вода, смотрит в пустоту её влажными расфокусированными глазами… — Ничего. Больше ничего не нужно. Спасибо. До свидания.       В голове тихонько плескалась вода. Дар лежал на груди приятной успокаивающей прохладой, будто кто-то коснулся её сердца широко раскрытой ледяной ладонью, понимая, утешая. Всё хорошо. Тебя можно понять. Но тебе это больше не нужно.       Мигрень прошла. Вместе с ней ушёл и жар.       Если Митя уже закончил и они поедут прямо сейчас, то, глядишь, Марина ещё и успеет к ужину.