Безупречные

      Марина сама не заметила, когда вдруг похолодало настолько, что в столовой совсем перестали брать что-то, кроме горячего чая, желательно заваренного только что вскипевшей водой. Температура падала стремительно, но руководство пансиона не торопилось включать отопление: может, ждали, пока это сделают в Заполярной, может, не хотели выделять на это дополнительные деньги из бюджета, может, просто считали, что без закалки образование полноценным не считается. Так или иначе, пансион стоял промёрзший до основания. На многих уроках приходилось сидеть в уличных тёплых юбках или в спортивной форме: даже Афанасия Вячеславовна, и та закрывала глаза на уклонение от устава, потому что сама сидела, кутаясь в дублёнку.       Дева Иоанна ещё не уехала, но Марина решила не откладывать исполнение своего ей обещания: мондстатский она по-прежнему ненавидела всем сердцем, но по всем предметам, связанным со вторым регионом, получала теперь исключительно высокие оценки, поэтому Афанасии Вячеславовне ничего не оставалось, кроме как сменить гнев на милость и переключиться на какую-то девочку из соседней группы — Вику, что ли, — которая никак не могла запомнить правила склонения прилагательных.       — Будете гадать со мной на полную луну? — Динка уселась на свободное место за столиком, который вторая группа на ужин негласно закрепила за собой, держа поднос с дымящейся едой. — Погода отличная, на небе — ни облачка!       — Если для этого надо открывать окна, гадать будете в коридоре, — отрезала Марина. — И так спим под двумя одеялами.       — Гадать будем в коридоре, — выразительно сказала Дина. — Ты же с нами? Я раздобыла тебе чашу, так что тебе придётся гадать с нами, потому что иначе моя жертва будет напрасной.       — Милостивая Царица, Динка, какая жертва? Посуду на кухне помыла?       Конечно, Марина бы ни за что в жизни не отказалась от полночного гадания, но было приятно иной раз попривередничать, пока тебя уговаривают. Судя по тому, что Дина не стала упрашивать дальше, а молча толкнула её локтем, пряча улыбку, она тоже понимала, что никуда Марина от гадания не денется.       — На что гадать-то будем? — спросила Маша.       — На будущее, конечно, — сказала Марина, и одновременно с ней Дина мечтательно произнесла: «Разумеется, на любовь…» — Дина, мы же будущие Зеркальные Девы!       Поступая на службу, девушки из свиты Царицы навсегда отрекались от идей семьи и супружества: нежным чувствам не было места в сердце Зеркальной Девы. Сторонний человек счёл бы такие условия жестокими, но Фатуи, единственные посвящённые в мудрость своей владычицы, знали, что каждый должен чем-то пожертвовать ради высшей цели — ради пришествия иного, лучшего мира. Противиться этому — значит лишь оттягивать претворение плана Её Светлости в жизнь и обрекать и без того погрязший в идолопоклонстве Тейват на унизительные страдания.       Именно эту жертву — в том числе — и обозначала непроницаемая чёрная вуаль, которой Девы навеки скрывали свои лики от мирского народа, точно невесты, которым никогда не суждено пройти к алтарю навстречу суженому.       — Но священная война ведь не будет длиться вечно… — протянула Динка жалобно, совсем по-девичьи. — Кто ведает, что там дальше будет.       — Воистину никто, кроме Её Светлости, — раздался над ними степенный голос. — О чём беседуете, девушки?       Дева Иоанна одним изящным движением опустилась на единственный свободный стул, чинно сложив на коленях руки, оставив шедшую за ней Олю неловко подтаскивать себе стул от соседнего столика.       Гидро Оле упрямо не давалась, возможно, поэтому старшая наставница попросила её сегодня задержаться после очередного занятия в подвале, с которого девочки выбрались насквозь мокрые, но довольные. Пока Дева Иоанна разбиралась с Олей и её непослушным Даром, который всё никак не хотел раскрывать свою полную силу, сколько бы Оля над ним ни билась бессонными ночами в купальнях, оставшуюся группу оценивала Дева Раиса, которая нынче никак не могла упрекнуть Марину в невнимательности: сегодня каждая её водная стрела нашла свою цель. Остальные тоже получили скорее похвалу, чем критику, поэтому переодеваться пошли — вернее сказать, побежали, потому что ходить в мокрой одежде по нетопленным коридорам было чистой воды самоубийством, — в приподнятом настроении, пусть и слегка тревожась за Олю.       Маша с Диной тревожились, точнее. Марина совершенно не переживала. Дева Иоанна — внимательный и опытный наставник, если кто-то и сможет помочь Оле, в том числе приподняв той самооценку, так это она. И здорово, что наставница решила заняться этим до отъезда — значит, ей действительно важно, как покажет себя вторая старшая группа в будущем.       — Гадаем, будет ли в ноябре минус, — мигом придумала Маша. Наставницам они явно нравились, в том числе своим ответственным отношением к тренировкам, но гадать девочки собирались в полночь, сильно после отбоя, нарушая официальный распорядок дня пансиона. Об этом Девам было знать совершенно необязательно. — И думаем, когда уже начнут топить.       — Должны начать на следующей неделе, — перед Девой Иоанной стояло только одно изящное блюдце с дольками размороженных фруктов, которые она неторопливо цепляла маленькой вилочкой. — В этом году заморозки придут гораздо раньше, поэтому руководство пансиона решило отойти от обычного графика.       Девочки, в том числе наконец притащившая стул Оля, которой они, не сговариваясь, пожертвовали кровать как можно дальше от окна, потому что она мёрзла сильнее всех, встретили новость с нешуточным восторгом.       — И ещё пару слов о будущем, — произнесла Дева Иоанна с едва различимым теплом в голосе, наблюдая за их весельем из-под непроницаемой вуали. — На следующей неделе мне придётся уехать, поэтому с вами будет заниматься Дева Ольга. Вы с ней пока не встречались, она редко берёт группы, потому что, как правило, тоже пребывает в разъездах, но вам повезло. Вы многому у неё научитесь.       Надо же, тёзки! Улыбнувшись, Марина подмигнула покрасневшей и заулыбавшейся в ответ Оле, но почти сразу же вновь посерьёзнела, наконец задав давно крутившийся на языке вопрос:       — Но вы же к нам вернётесь, да?       — Я постараюсь, да, — Дева Иоанна провела кончиком пальца по каёмке блюдца. — В пансионе не принято менять группам старшего наставника, расстановку утверждают задолго до начала учебного года, так что ваша ситуация исключительно форс-мажорная. Будем надеяться, что мы возобновим наши тренировки сразу после нового года.       Два с половиной месяца! С чужим наставником! Марина совсем погрустнела, но постаралась никак этого не показать. Кто она такая, чтобы осуждать приказ Её Светлости?       — Удачи вам, — тихо сказала Дина, тоже явно расстроившись.       — И да пребудет с вами милость Царицы, — добавила Марина.       — Спасибо, — судя по голосу, Дева Иоанна улыбнулась, — но пока что прощаться нам рано. Ещё успеется. Кроме того, с вами останется Дева Раиса, так что совсем в чужие руки я вас не отдаю.       Спокойная, точно ровная озёрная гладь, уверенность в её голосе чуть-чуть успокоила Марину. В самом деле, их наставница — могущественная Зеркальная Дева, у неё за спиной десятки, если не сотни таких миссий. Вполне может быть, что ей даже не впервой работать с Предвестником. Наоборот, они должны гордиться, что Дева Иоанна временно оставила службу, чтобы поделиться с ними своими знаниями, и с надеждой на успех миссии ждать её возвращения.       Тяжёлые двери столовой вдруг распахнулись, с чудовищным грохотом ударившись об светлые стены. Марина сгребла в кулаке ткань блузки на груди — и с упавшим сердцем поняла, что оставила Дар в комнате.       В просторную залу влетела незнакомая Зеркальная Дева: стройная фигура в просторном чёрном платье с длинными рукавами и с длинной вуалью до подбородка, расшитой тонкими синими кружевами. За ней по пятам следовали два высоченных — выше самой Девы — молотобойца, их громадные кувалды трещали от переполнявшей их энергии электро.       — Что такое? — Дина схватила Марину за руку холодными, влажными пальцами. — Дева Иоанна, что-то случилось?       Наставница, которая даже не повернулась на звук, медленным, неторопливым жестом наколола на вилку кусочек незнакомого Марине фрукта — жёлтого, сочного, с резким запахом — и, только прожевав и промокнув губы салфеткой, ответила:       — С вами — ничего. Сидите молча.       Марине стало страшно, и она сжала Динину руку в ответ. Поймала взгляд сидевшей слева от неё Оли, полный почти животной паники, и схватила и её ладонь тоже.       — Ирина Рыбнова! — громко позвала незнакомая Дева, чуть ли не дрожа от ярости. Гидро кружилась вокруг неё тёмными, шумными волнами, заливая пол и близлежащие столы. Застигнутая врасплох столовая молчала: малышня старалась слиться со стульями, некоторые девушки даже вилки положить боялись, а те, кому не повезло оказаться рядом с разъярённой Девой, молча терпели летевшие на них ледяные брызги. — Ирина Рыбнова, седьмая старшая группа!       Седьмая — единственная выпускная группа, которым осталось чуть больше полугода до принесения клятвы. Марина смотрела на Деву, не в силах оторвать от неё взгляда, чувствуя, как под блузкой и майкой, болезненно стреляя в подмышку, колотится сердце.       Кто-то встал. Справа ахнула Дина, тут же уткнувшись Марине в плечо:       — Господи, Ира, куда ты опять встряла…       Все вытянули шеи, чтобы лучше разглядеть Ирину Рыбнову, и Марина, поддавшись всеобщему любопытству, тоже хотела было привстать, как Маша и всё ещё прятавшаяся у неё за спиной Дина, но вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Дева Иоанна дождалась, пока Марина догадается посмотреть на неё в ответ — куда-то в темноту под вуалью, где предположительно должны были быть её глаза, — и едва заметно покачала головой. Выдохнув, Марина осталась на месте, крепче сжав ладони девочек своими. Оля, в отличие от остальной группы, совсем отвернулась и смотрела куда-то на их сцепленные под столом руки.       Впрочем, совсем не наблюдать за происходящим Марина не могла физически: со своего места она довольно быстро разглядела невысокую, веснушчатую девушку в аккуратной кофточке и тёплой юбке с красивой цветочной вышивкой, едва не выходившей за рамки устава. Ирина Рыбнова шла гордо, с высоко поднятой головой, глядя строго перед собой. Марина невольно восхитилась её безупречной выдержкой.       — Ты думала, в Зеркальном не узнают о твоём прегрешении? — Дева не говорила — шипела, но каждое её слово разносилось по зале, словно подхваченное морозным ветром. — Ты думала, что сможешь попрать устав Девичества и остаться безнаказанной?       — Ничего такого я не думала. — Ответила Ирина Рыбнова ледяным голосом. Кто-то ахнул. Дина до боли крепко сжала Маринину руку. Глаза у неё сделались большие, с раздувшимися на всю радужку зрачками, и было в них что-то перепуганно звериное. — Мне больше интересно, чем думаете вы — вы все! — лишая каждую девушку в этом пансионе права на выбор.       — Ты смеешь!.. — громким шёпотом выпалила Дева. — Выбор каждой, кто живёт в этом пансионе, — служить Царице! Посвятить Её Светлости всю свою жизнь, даже умереть, если…       — А вы хоть кого-нибудь об этом спросили? Выбор, сделанный под давлением, выбор, у которого не было альтернативы, не может считаться сознательным, даже если человек готов его отстаивать.       — Молчать!       — Нет! Нет, я не буду молчать. — Ирина Рыбнова подняла руку, и вокруг неё взвилась вода. — И от своих слов я тоже не откажусь. Вы отнимаете детей от семей, пользуясь их бедностью, и воспитываете из них безвольных рабынь, которые сами не осознают, чего хотят, кроме как порадовать наставниц, которые всю жизнь бегут за какими-то недостижимыми и непонятными идеалами и которые, на самом деле, глубоко несчастные и заблудшие души. Я не собираюсь быть частью этой давно прогнившей системы. Это война Царицы, а не моя!       Дальше всё произошло очень быстро. Ирина Рыбнова сделала один шаг вперёд. Дева резко махнула рукой. Один из молотобойцев небрежно стукнул рукоятью громадного молота об пол.       Заряд электро юркими молниями пробежал по поднятой руке Ирины, и жадно вгрызся в кожу. Девушка с криком упала на колени, щит из гидро вокруг неё рассеялся россыпью мелких бесполезных брызг, не успев окончательно собраться. В воздухе мерзко потянуло палёным, и Марина впервые подумала, что готова от всего сердца поблагодарить всю излишне эмоциональную малышню: за их суматошными вскриками никто — даже Дева Иоанна, отвернувшаяся от своей группы, чтобы следить за происходящим, — не услышал, как заплакала Дина.       Плакала она тихо, но сотрясавшую её дрожь Марина чувствовала всем телом.       — Тише, — прошептала она, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается, как закололо кончики пальцев. — Динка, тише!..       — Я не могу, — простонала та в ответ. — Ириша, Ира…       — Наша Царица милостива даже к самым наивным и глупым своим дочерям, — размеренным, безэмоциональным тоном произнесла Зеркальная Дева, в её голосе и строгой позе не осталось ничего от кипевшей всего несколько секунд назад ярости. — И тем, кто сбился с Её пути, она всегда даёт шанс покаяться и осознать свою глубокую неправоту — ведь все мы люди, а людям, в силу их порочности и слабости перед тьмою, свойственно ошибаться.       Марина не выдержала тихих завывающих звуков за собой и, отпустив Динину руку, молча обняла её за шею и вжала в себя. Дина вцепилась в неё, как утопающий цепляется за спасательный круг. Марина подняла голову: Маша с побелевшим лицом и сжатыми в нитку губами смотрела перед собой, ничего не видя и не слыша. Повернулась влево: Оля так и сидела, уронив подбородок на грудь, зажмурившись, из-под плотно сомкнутых век текли крупные слёзы.       Ирина Рыбнова, кашляя и вздрагивая от всё ещё пожиравшего её электричества, нашла в себе силы, шатаясь, подняться. Молотобойцы схватили её под руки, едва не оторвав от земли, и встряхнули, точно куклу.       Девушка вскрикнула — её тонкий голос взлетел под потолок, точно птица.       Грудь жгло как после тренировки. Марине казалось, что что-то важное внутри неё ломается с каждым этим уродливым, грубым жестом, как ломалось с каждым словом, которое Ирина Рыбнова с ненавистью швыряла в лицо Зеркальной Деве.       Будто огромное зеркало, вмещавшее в себя целый мир, простой и понятный, в который Марина смотрелась каждый день, вдруг дало огромную трещину — и от этой трещины поползли целые сотни средних, словно ручьи в весенний паводок, и тысячи маленьких, словно уродливые волосатые гусеницы…       — Зимняя молитва пойдёт тебе на пользу. — Произнесла Дева, когда Ирина Рыбнова пришла в себя достаточно, чтобы поднять голову и вновь посмотреть на неё.       Та улыбнулась. Попыталась разомкнуть дрожащие губы, покрытые засыхающей пеной. Когда она наконец заговорила, её голос был сиплым и слабым — но почему-то таким громким, что Марина не сомневалась, что его услышала каждая живая душа, сидевшая в столовой:       — Заставь дурака молиться, так он и лоб расшибёт…       Дева с размаху хлестнула её по щеке. Голова Ирины Рыбновой метнулась в сторону, на веснушчатой щеке остался краснеть отпечаток длинной узкой ладони.       — В карцер. — Процедила Дева.       Так и не произнеся ни слова, молотобойцы поволокли Ирину Рыбнову прочь из столовой, небрежно подтаскивая её за собой, точно псину на поводке, когда она не успевала попасть в такт их широким, быстрым шагам. Дева сложила ладони в молитвенной позе и, кажется, прошептала какую-то молитву, но её тихих слов Марина уже не слышала — слишком сильно стучала у неё в ушах кровь. Зато она слышала, как по бокам от неё тихо-тихо плакали девочки.       Двери столовой затворились пугающе тихо, только скрипнула старая левая створка.       Дева Иоанна медленно повернулась обратно к столу и посмотрела на них. Марина не сомневалась, что вторая старшая группа являла собой довольно жалкое зрелище: Оля скорчилась на своём сиротливо отодвинутом от чужого стола стуле, Маша сжимала ложку в руке так крепко, что у неё побелели костяшки, Дина по-прежнему прятала лицо у Марины на груди, не выпуская её правую руку, а Марина — единственная, кто встретил взгляд наставницы…       …вообще слабо представляла, как она сейчас выглядит со стороны. Щёки горели, а глаза жгло, но слёз не было. Почему-то это показалось Марине неправильным. Почему-то ей думалось, что было бы проще, если бы она смогла просто заплакать вместе со всеми.       Но заплакать не получалось. В висок острой раскалённой иглой ввинчивалась мигрень. Почему-то было жарко.       — Что такое зимняя молитва? — выдавила Марина каркающим голосом, чтобы отвлечь внимание Девы Иоанны на себя и дать девочкам время успокоиться.       — …Вам это не грозит, — после короткой паузы произнесла Дева Иоанна. — Ваша преданность Царице и общему делу не вызывает сомнений ни у меня, ни у Зеркального. Вам не в чем каяться перед Её Светлостью в Её вотчине.       Марина вдруг поняла, что хочет заорать.       «Это не ответ!» Или даже: «Я не об этом спрашивала!»       Собственное желание — упрямое, яростное — и жадно прильнувший к щекам жар и сильнее вклинившаяся в мозг мигрень испугали Марину даже сильнее, чем всё только что увиденное. То было другое, чужое. Рвавшийся наружу крик принадлежал только ей одной. Она молча, дёрганно кивнула и первой отвела взгляд, уставившись в тарелку с давно остывшей гречкой. От одной мысли о еде её затошнило.       Нужно было что-то делать. Обычно первой нашлась бы Дина: встала, придумала какую-нибудь чушь про домашку, первая чопорно сложила руки и поклонилась наставнице, после чего увела бы за собой всю группу, которым и осталось бы только эхом повторить её уверенное прощание. Сейчас… Марина молча погладила Дину по вздрагивающим плечам.       — Благородная Дева, позвольте вас оставить. — Произнесла Марина так ровно и спокойно, что сама себе ужаснулась. Словно было что-то чудовищно неправильное в этом ледяном сосредоточенном спокойствии, охватившем её с ног до головы.       Дева Иоанна, сохрани Царица её душу, не стала препятствовать её очевидной, неуклюжей попытке сбежать из столовой:       — Можете идти.       В комнате всё стало только хуже: Дина повалилась на кровать, зарывшись лицом в подушку, и разрыдалась, Оля уселась лицом не то к шкафу с одеждой, не то к стене, явно не прекращая плакать. Маша — белая, что зимний снег, — никак не могла найти себе место и в итоге, взглядом спросив разрешения, уселась на подоконник напротив Марины.       — Ты нас постарше, — сказала Марина, — ты что-то такое раньше видела?       — Видеть — нет, — таким же безупречно ровным голосом отозвалась Маша, глядя в окно, — но про зимнюю молитву я слышала. Меня по успеваемости и после долгих бесед с воспитательницами просто оставили на второй год. Ещё одну девочку, которая уже тогда была второгодкой и снова провалила экзамены, отправили… туда.       — Куда?       Маша молчала.       — Маш, куда?       — Вниз. — Маша встряхнула головой: — Мариш, я больше ничего не знаю. Вроде бы это подземная церковь, куда отправляют тех, кто… сбился с пути.       — Чтобы они замёрзли там насмерть, — Дина подняла заплаканное лицо от подушки, — никто не возвращается с зимней молитвы живым.       — Откуда ты знаешь, Дин? — спросила Маша неожиданно резко. — Мы там, слава Царице, ни разу не были, её же милостью и не побываем, откуда тогда такие выводы?       — От верблюда! — тут же взвилась Дина. — Знаю — и знаю! Тебе какое дело?       — Ладно вам… — растерянно сказала Марина. Покопалась в памяти, пытаясь придумать хоть какую-то другую тему для разговора, чтобы в голове перестало стучать, а девочки прекратили плакать, но на ум, как назло, ничего не лезло: сплошные уроки, от напоминания о которых только хуже станет, да предстоящая им вечерняя молитва. — Нельзя гадать, если ведуньи друг на друга злятся.       Нашла, конечно, что сказать. Очень своевременно. Марина вжала голову в плечи и приготовилась к граду возмущений, но девочки неожиданно стушевались и посмотрели друг на друга если не виновато, то смущённо.       — Даже не знаю, — куда более миролюбиво заговорила Маша, — думаете, получится у нас что-то? Гадать надо с чистой головой.       — Получится, — сказала Дина с какой-то лихорадочной уверенностью. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и сделалась хоть немного похожей на себя обычную. Марине стало легче: сейчас Дина опомнится, снова займёт своё негласное место лидера группы, всех организует и построит, раздобудет чаши и свечи для гадания, а Марина…       Марина попытается в это время понять, что случилось в столовой и как она к этому относится. И почему сильнее всего ей захотелось не умолять Деву Иоанну — словно через неё наивную мольбу девочки-институтки могла услышать Её Светлость — о снисхождении к заблудившейся во мраке безбожия Ирине Рыбновой, которую она сегодня увидела в первый и, возможно, последний раз в жизни, а закричать: то ли от страха, то ли от ужаса, то ли — ей страшно было даже в мыслях произносить это слово — от ярости.       — Сегодня в полночь в левой гостиной, — торжественно произнесла Динка, будто они не выйдут все в одно время из одной и той же комнаты. — Оля, ты точно с нами не пойдёшь?       — Нет!.. — в быстро сгустившемся вечернем полумраке — никто из них, зайдя в комнату, не догадался зажечь лампы — Олины глаза мерцали, точно два чёрных омута, в которых отражаются луна и звезды. — Девочки, и вы не ходите!.. Вдруг кто узнает, увидит, разозлится…       — И отправит на зимнюю молитву? — произнесла Дина с почти незнакомой Марине эмоцией в голосе — с презрением. Отчего-то ей захотелось неуютно поёжиться. — Да Зимушка с тобой, Оль. За такое не отправляют. Если б хотели, чтобы по ночам все спали, поставили бы дежурных проверять комнаты.       — Всё равно, может, лучше не надо? — Оля умоляюще посмотрела на Марину. — Зачем нарушать правила? Устав ведь не просто так, его ведь для нас придумали…       — Не мы первые и не мы последние, Оль, — постаралась как можно мягче ответить Марина, чувствуя, как горло сжимает неловкость. — Я думаю, если ту же Деву Иоанну спросить, так выяснится, что она тоже ворожить ночами бегала. Если об этом никому не рассказывать, никто нас специально разыскивать и отлавливать не будет.       — Я буду волноваться, — Оля опустила взгляд, принимая поражение.       — Оль, мы всё равно спать не будем, — грубовато отрезала Дина и встала с кровати, пытаясь куда-то деть вдруг охватившее её нервное возбуждение: она то и дело заправляла за уши волосы, одёргивала блузку, расправляла складки на юбке а, подойдя к столу, и вовсе принялась бессмысленно перекладывать тетрадки туда-сюда, разыскивая свечи. — Так хотя бы не будем ворочаться и мешать тебе своими вздохами. Всё будет нормально. Марин, подержи.       Оля явно хотела сказать что-то ещё, но Дина уже повернулась к ней спиной, требовательно вытянув куда-то в сторону Марины руку с зажатым в ней бумажным свёртком. Развернув хрустящую мятую обёртку, Марина увидела штук семь толстых восковых свечей — парочка была расплавлена почти наполовину, ещё одна напоминала скорее огрызок, зато целых три были как новенькие. Откуда только Динка умудрялась раздобывать все эти вещи — и откуда она умудрялась знать такую кучу народу! — Марина не знала, но втайне восхищалась. Ей такого умения — заводить полезные знакомства — решительно недоставало. Понимать она это понимала, конечно, но сделать всё равно ничего не могла: врождённая замкнутость раз за разом оказывалась сильнее стремления к выгоде.       С другой стороны, чего хорошего в этих знакомствах? Вон, им всем и так тяжело пришлось сегодня в столовой, а Дина ведь подругу всё равно что потеряла…       Сплетничать Дина любила, этого у неё не отнять, но если она во время обмена сплетнями что-то заявляла, скорее всего, это было правдой. Значит, с зимней молитвы почти нет шансов вернуться живым. Значит, Ирина Рыбнова, скорее всего…       — Чур мне новую! — Марина подняла одну из свечей и почти физически заставила себя сосредоточиться на них, чтобы не думать об Ирине Рыбновой.       — Всё равно там две надо, — отозвалась Дина. Марина пожала плечами — хорошо, что она узнала об этом до наступления полуночи. — Эх ты, дилетантка. И вообще, новичкам новые не положены, старые свечи тебя, деточку, направят, и воду для тебя яснее сделают.       — Ты просто новые себе забрать хочешь.       — Я тебе сейчас чашу треснутую дам.       Лунный свет лился в вытянутый коридор из длинных створчатых окон с чистыми, но помутневшими от возраста окнами, точно застывший во времени поток. Он бросал в тень всё, что окружало его, и до неузнаваемости преображал ступивших в его объятия. Лицо Дины казалось рисунком исступлённой, не находящей выхода ярости, смешанной со страхом, сплошь состоящим из резких линий. Лицо Маши казалось непроницаемой восковой маской.       Марине чарующий свет попросту слепил глаза. Обычно она ложилась гораздо раньше, и сонливость начинала сказываться: короткая дорога до нужной им гостиной, где как раз у большого окна стоял дубовый стол достаточных размеров, за которым в ореоле лунного света могли уместиться трое, тянулась бесконечно долго и уже раздражала.       Она предложила было взять с собой Дары, но Дина покачала головой:       — Гадание — это только про тебя и про звёзды. Гидро здесь совершенно без надобности.       Слова произвели на Марину странное впечатление — как и всё остальное, произошедшее сегодня. Будто в её жизни появилось что-то, что она не делила с Царицей, как делила всё остальное, от печалей до радостей. Появилось что-то, что принадлежало — пока! — только Марине. И только Марина могла решить, стоит ли делиться этими переживаниями с кем-то ещё. Неожиданная, непонятная, нежеланная свобода пугала, давила на грудь и виски страшным грузом, который, вроде, и хотелось передать поскорее кому-то ещё, кто старше и мудрее, за кем можно последовать, вздохнув с облегчением, а вроде, и хотелось прижать к сердцу ещё ближе, чтобы никто-никто о нём никогда не проведал. Потому что это Маринино. Не Зеркального. Не Заполярной.       А её.       Поставив наполненное ледяной водой блюдо на стол, Марина с одной спички зажгла обе свечи и, задержав дыхание, дрогнувшими руками пододвинула свою добытую Динкиным трудом чашу вперёд.       Лунный свет залил её ладони, коснулся закатанных рукавов тёплой водолазки, нырнул глубоко в воду. Что-то скрипнуло сзади, и Марина, подпрыгнув, развернулась, будто ожидая, что собственное будущее выскочит на неё из-за угла, но это была всего лишь Маша, отодвинувшая в сторону стул, чтобы склониться над своей чашей.       — Так на что гадаете? — спросила она заговорщицким шёпотом. Как того требовала традиция, гадать они пришли с распущенными волосами: ни дать ни взять три лохматые лесные ведьмы, так странно смотревшиеся среди чопорных кресел с золотыми подлокотниками да бархатных красных ковров старика-Зеркального. Спадавшие Маше на плечо крупные русые локоны делали её лицо совсем незнакомым и взрослым. — Я на удачу.       Пригодится.       — На человека, — эхом отозвалась Дина, не подняв головы. Марина сглотнула горький ком в горле, не замечая, как по воде в её чаше пробежала дрожь.       — На будущее, — выпалила она сама, вдруг поняв, что единственная ничего не ответила. Решение пришло быстро — и показалось таким понятным и правильным, что Марина не стала над ним долго раздумывать.       И больше они не сказали друг другу ни слова. Марина вдруг почувствовала прилив раздражения. Всё шло не так. Они должны были перешёптываться всю дорогу, подначивать друг друга и смотреть втроём в одну чашу: одна ворожит, другая рассказывает, что видит, третья трактует самым безумным образом, какой придёт в голову, заодно записывая увиденное. Они должны были гадать на суженых, как хотела Динка, пусть это десять раз неправильно, на счастье, на радость, на тёплое лето…       Но то, что они увидели в столовой, как-то их изменило.       И продолжит менять. Мысль была неожиданная, словно лунным светом навеянная, и Марина схватила её за ускользающий звёздный хвост, взялась за края чаши и опустила лицо низко-низко, почти касаясь подбородком воды, силясь разглядеть что-то в неглубоком, но чёрном, как бездна, омуте.       Вода переливалась перламутром и антрацитом. Непонятно откуда поднялся ветерок, и по безупречно ровной глади побежала косая рябь. Марина сначала подумала, что по неосторожности клюнула носом, что задремала, что просто наклонило блюдо, но довольно быстро поняла, что дело было не в ней. Вода — и напитавший её лунный свет — отвечали ей. Каждый по-своему: одна вязкой, бездонной чернотой, другой — режущей глаза белизной.       Сначала, кроме этого сложного танца света и тени, Марина не видела ничего.       А потом в воде мелькнули пушистые еловые ветви, покрытые снегом. А потом — разведённый в неглубоком овражке костёр, такой яркий на фоне зимней тишины, что его оранжевые языки казались практически красными. А потом — чёрная вуаль с аккуратной золотой вышивкой, которую Марина ни разу не видела, но в которую всматривалась, пока не заболели и не заслезились глаза. А потом — снова густой Снежный лес, верста за верстой, уводящий за собой всё глубже и глубже, где не люди ходят, а волки, кабаны да медведи. А потом — холодные, покрытые толстой коркой льда стены, по которым скребут синеющие ладони с обломанными или обкусанными ногтями, покрытые крупными ссадинами и синяками.       А потом — снова что-то красное, яркое, горячее, как мигрень, донимавшая её с ужина…       И — тёмный высокий силуэт в мантии и со свечой, горящей холодным синим пламенем, идущий по коридору на третьем этаже Зеркального.       Прямо к левой гостиной.       Марина с судорожным громким вздохом оторвалась от чаши, чувствуя, как горит всё тело, как пылают сжимающие блюдо пальцы, будто она их не в воду, а в камин по дурости сунула.       — Бегом! — зашипела она, судорожно оборачиваясь на девочек: те в безмолвии сидели над чашами, зачарованные по уши. Марина погасила свои свечи, удивляясь, как сильно они прогорели всего лишь за несколько… минут? Часов? Кто ведает, сколько они тут просидели! — Маша, вставай!       — А? — Маша дёрнулась всем телом, заморгала, как разбуженная солнечным светом сова. — Ты чего делаешь, разве так можно выта…       — Да потому что сюда кто-то идёт! — шёпотом заорала на неё Марина. — Я тебя вытащила, чтобы нас никуда не засунули! Быстро собирайся, гаси всё, и бегом в комнату!       Убедившись, что подруга пришла в себя, Марина развернулась на каблуках и подошла к Дине. В чужой чаше метались туда-сюда суматошные безликие тени, но Дина следила за ними, словно боялась лишний раз моргнуть, широко распахнув и без того большие глаза.       Марина взяла её за плечо и свободной рукой накрыла скривившиеся для крика или проклятия губы. Наклонилась, чтобы говорить на ухо, постепенно выводя из транса:       — Дина, сюда идут. Нужно очень быстро уходить.       — Ты как половину свечи сжечь умудрилась? — поинтересовалась Маша, проходя мимо и умелыми, ловкими движениями упаковывая свечи в помятую бумагу — каким-то образом умудряясь делать это совершенно бесшумно. Динины, новые и почти нетронутые пламенем, она небрежно бросила сверху. — Я готова, воду вылейте куда-нибудь в цветы, и бегом. Риша права, шаги издалека слышно.       — Нельзя! Духи же проклянут! — заартачилась Дина. — Надо в землю вылить, с благодарностью и…       — От всего сердца благодарю, — процедила Марина и, взяв по чаше в руку, выплеснула их содержимое в распахнутое окно. — Так точно в землю вернётся. — Она помогла пошатывающейся Дине подняться. — Ты совсем никакая? Давай сюда блюдо.       — Мне кажется… — Дина с силой потёрла глаза. — Не знаю, ничего не знаю, я что-то такое видела… А ты слышала что-то? С тобой кто-то говорил?       Вуаль с золотыми узорами. Да. Марина просто решила её не слушать.       — Нет, ничего я не слышала. Дина, ради Её Светлости, давай всё в комнате обсудим!..       Точно преступницы под покровом ночи, они бросились бежать в комнату, и на сей раз лунный свет лишь любезно прятал их под ночные покровы, а не освещал их таинственную дорогу.       — Что ты видела? — спросила Дина несколькими суматошными минутами позже, когда они ворвались в комнату и, не раздеваясь, бросились каждая на свою кровать ничком, едва успев запихнуть чаши со свечами куда-то под подоконник, к сундукам с вещами, и приняв совершенно неправдоподобные позы для сна.       — …Да ерунду всякую. А ты?       И, пока Дина начала приглушённым шёпотом рассказывать, Марина протянула ей руку через всю комнату, снова обхватила её холодную ладонь своей, согревшейся и тёплой, и заставила себя не думать.       Ни о маске, ни о голосе, ни о человеке, которому он принадлежал.