Безупречные

      Наутро выпал снег.       Проснувшаяся раньше всех Оля аккуратно отодвинула тёмную тяжёлую штору, которой всегда закрывали окна, чтобы из растрескавшихся рам поменьше дуло, и тихо ахнула от удивления. Марина вскинулась с подушки, натянув по шею одеяло, и заозиралась, дыша шумно и с присвистом, как после кошмара. Она и сама не поняла, отчего так испугалась: мучавший её всю ночь вязкий, навязчивый кошмар растаял бесцветной дымкой, столкнувшись с морозным утром. Кажется, в нём тоже было много снега — или то были видения в чаше?       — Прости! — округлила глаза Оля, похоже, сама испугавшись не меньше. — Я наоборот думала, вы как убитые спите.       Марина потёрла лицо, отгоняя сонливость и пытаясь его согреть, чтобы соседка не увидела, как оно скривилось. «Как убитые», ну умеет же ляпнуть. Кончик носа упрямо не хотел согреваться.       — А все и спят, это я особенная. — Дина и Маша даже не пошевелились во сне, продолжая тихонько сопеть.       Тонкий лучик солнечного света лёг на всклоченную Динину макушку — единственное, что торчало из-под тёплого одеяла и подоткнутого с боков покрывала, — и окрасил тёмные волосы в какой-то причудливый бронзовый цвет. Марина залюбовалась. Почему-то захотелось провести по спутанным прядям рукой, вплести в них яркие лучи. Дине бы пошло.       — …Марин? — Марина вздрогнула, уже привычно неловко дёрнула плечами: Оля, кажется, что-то говорила, а она опять всё прослушала. Видимо, обо всём догадавшись по её виноватому виду, Оля терпеливо повторила: — Вы поздно вчера вернулись?       Марина в деталях запомнила прошлую ночь: до последней секунды перед тем, как неспокойный глубокий сон всё-таки сморил её, прямо вслед за Диной, которая закончила — странно дребезжащим, точно хрупкое стекло, голосом — рассказывать про Ирину Рыбнову, которую ждал только холод да мрак, и про высокого человека с закрытым маской лицом и торчащими из-под неё не то седыми, не то светлыми волосами, стоящего вместе с Диной на пороге Зеркального, спиной к пустой парадной. Но вот когда все эти события произошли, она не имела ни малейшего понятия. Толку от прошлого, когда знаешь будущее? Они увидели всё, что хотели увидеть, кто-то увидел даже больше. Это всё поменяет. Уже поменяло. Какая разница, увидели ли они это в два ночи или в пять утра.       Но грубить Оле не хотелось. Оля ведь не была трусихой или, ещё хуже, стукачкой, чтобы над ней издеваться. Оля просто… чуть-чуть иначе смотрела на жизнь. И в чашу при свечах вчера не заглядывала. Марина постаралась напустить в голос весёлости, хотя настроение у неё было паршивое — возможно оттого, что ночные бдения сыграли свою роль и она совершенно не выспалась:       — Да поди разбери, — и отполировала это дело шуткой: — Видимо, поздно, потому что я б за пару часиков сна сейчас и душу бы продала.       Словно издеваясь, в ответ на её слова залился истеричным трезвоном старый будильник, работавший на последнем издыхании полудохлых батареек.       — Боже, да будь же милостива к своим наивным дочерям! — нараспев протянула Маша. Ей тяжелее всего давался любой ранний подъём, поэтому будильник на первой же неделе перекочевал к ней на тумбочку — так у него было больше шансов сработать. Сегодня, впрочем, Маша просто саданула по нему ладонью, чтобы выключить залипающий от старости механизм. — Давайте пропустим завтрак?       В коридоре послышались чьи-то громкие, из-за звонко клацающих по паркету каблуков, шаги. Вчерашнее воспоминание — тёмный силуэт в глубине коридора — сдавил горло паникой. В дверь нетерпеливо постучали:       — Вторая группа, вы встали? — Марина узнала голос Девы Раисы и испытала какое-то странное облегчение, словно подсознательно ждала услышать визгливый голос незнакомой Зеркальной Девы, которая приговорила Ирину Рыбнову к зимней молитве… и тому, что наступало после неё.       — Да! — крикнула она, потому что Дина, сонно поворочавшись в кровати, уставилась на неё из-под одеяла странно беззащитным взглядом.       — Собирайтесь быстрее, перед завтраком старшие группы отправятся в часовню на утреннюю молитву.       — Мы поняли, спасибо, будем готовы через пять минут! — всё так же громко ответила Марина, и одновременно с ней приподнявшаяся на локте Маша процедила: «Это ещё что за нововведения?»       — Я думаю, не последние, — Дина села в кровати и зябко обняла себя руками. — Лучше б они топить начали.       Морозный солнечный день бился в пыльные окна часовни: выжигал светлые фигуры на выложенном мозаикой полу, завывал ледяным ветром снаружи, просачивался холодом сквозь свободные светлые платья с исшитыми широкими рукавами. Сложив ладони, Марина вместе со всеми тихо пела один из гимнов благодарности Царице. Гимнов таких было много, но названия свои они для Марины давным-давно утратили, потому что каждый она могла опознать по единственной ноте — в младшей группе за промедление или непопадание в тон били линейкой по плечам. Слова старого языка ложились на язык гладко и легко, пускай они по сути и были ничего не значащим набором символов: перевод второго куплета Марина не помнила. Но всё равно пела, тщательно выводя ладным высоким голосом давно устаревшие глаголы.       Впереди, ближе всего к разрисованному инеем и обрамлённому ледяными кристаллами алтарю, от которого невидимыми, но ощутимыми волнами в такт их стройному девичьему многоголосию расходился холод, стояла седьмая старшая группа. Марина видела только их безупречно ровные спины и иногда успевала разглядеть, как девушки в едином порыве поднимают ладони, чтобы трижды коснуться сердца белыми от холода пальцами.       Когда гимн кончился, и матрона Ульяна поднялась на кафедру, чтобы обратиться к пастве Царицы с речью о преданности и благочестивости, Марина снова рискнула бросить взгляд на седьмую старшую и вдруг увидела, как поблёскивают их лежащие поверх платьев Дары. Почему-то эта деталь врезалась ей в память. Она совсем забыла, что будущие выпускники носят Дары постоянно, не снимая, чтобы привыкнуть, что после принесения клятвы он — как и мощь гидро — будет с Девой всегда, а не только во время подвальных тренировок.       Таня свой всегда носила под одеждой.       И, если рискнуть, если позволить себе, подумать, вспомнить… Марина вообще редко видела её ворожбу. Потому что Таня никогда не была в глазах Марины Зеркальной Девой, потому что её вознесение в свиту Царицы всегда было чем-то таким далёким и нескорым, потому что Таня была подругой, а не девушкой из пансиона, потому что когда они подружились, Марина вообще слабо представляла, что такое Зеркальный и кого он воспитывает…       В бок больно врезался Динин локоть. Марина открыла рот и запела со всеми, ещё не успев осознать, что именно она поёт. Каждый гимн, по счастью, начинался с долгого, тягучего «славься», за это слово можно было по движению тона вспомнить, что будет дальше.       Вспомнив хотя бы следующие четыре строчки, Марина аккуратно подтолкнула Дину в ответ — немое «спасибо».       В последнее время Марина слишком часто отвлекалась.       До конца молитвы она подчёркнуто не думала ни о чём, потому что — словно под каким-то проклятием — все её мысли неизменно сворачивали в одну и ту же сторону, в пропитанную разрушенными надеждами, обидой и разочарованием часть её памяти, которую Марина надеялась похоронить под надёжным и нерушимым льдом её верности Царице и её идеалам, в которых не было места никому, кроме Её Светлости и её подчинённых, делающих всё возможное ради исполнения целей своей властительницы. Служить — просто и понятно. Думать про служение было безопасно.       До вчерашнего дня. До столовой и до Ирины Рыбновой. Мысли упрямо тянули её совсем в другую сторону и, в конце концов, Марина сдалась и, испытывая болезненное, трусливое наслаждение приятной тупой пустотой в голове, начала незаметно осматривать часовню. Смотреть было на что — на фоне старика-Зеркального часовня, внешне абсолютно непримечательная, выглядела так, словно кто-то привёз в затерянный в глубокой лесной глуши пансион, сложенный из бесцветных, грубо обтёсанных булыжников, кусочек величественной, огромной и сверкающей сотнями крохотных льдинок-звёздочек Заполярной.       Знали ли в Заполярной про зимнюю молитву? Слушала ли Царица голоса тех, кто пытается заслужить её прощение? В младших классах им говорили, что Царица всегда услышит тех, кто обращается к ней от всего сердца, но с подземного бдения иной раз не возвращались… Разве те, кто туда попадал, молились неискренне? Разве они не хотели заслужить прощения? Разве они, оступившись лишь единожды под весом страшного знания об уродстве мира, не заслуживали его?       Тьфу ты. Марина отчаянно зажмурилась, умоляя себя прекратить. У неё с самого утра болела голова, и от этих мыслей делалось только хуже.       Разве Ирина Рыбнова заслуживала умереть, если она говорила о свободе? О свободе всех ото всех, за которую, как их с детства учили, борется и Её Светлость?       Разве можно убивать человека за стремление к свободе — и, следовательно, — к добру?       Сверху гулко ударил колокол, и Марина осеклась, подавилась собственным голосом, свела плечи, вдруг испытав почти забытое желание закрыть руками голову, вокруг неё стройный девичий хор взлетел под самый потолок, с рук старшей седьмой группы сверкающей алмазной россыпью брызнула вода, к старшему колоколу присоединились его младшие сестры, затянули свою пронзительную трель, которую то и дело разбавляли тяжёлые, бухающие, гортанные удары.       — С тобой всё нормально? — спросила Дина сквозь зубы, удерживая на лице выражение наивного просветления. Марина вдруг с такой пронзительной ясностью различила фальшь в выражении её ласкового, открытого лица, разглядела тревогу в якобы безмятежном взгляде, неотрывно прикованном к алтарю, что ей стало совсем тошно: это должна была быть их молитва Царице, идущая от сердца, от души, призванная показать Её Светлости, что ей верят, что в неё верят — а они, они все, что Марина, что Дина, что Маша, с тревогой поглядывающая на неё из соседнего ряда, просто пели себе давно заученные, утратившие сакральное значение строки, а сами думали о другом. О других. О себе.       — Нет. — Честно сказала Марина, подняв голову, и кто знает, чего бы она ещё наговорила, ощутив, как опять вспыхнуло что-то горячее и сухое в груди, если бы не…       — Девушки, — …Дева Иоанна, совершенно бесшумно подошедшая к ним. — Пойдёмте, пока все не столпились в дверях. Позавтракаете в большой перерыв, мне нужно вас познакомить с моей заменяющей.       Марина с трудом вспомнила про «Деву Ольгу», которая будет ими заниматься в отсутствие старшей наставницы, и чуть не застонала. Только мини-экзамена ей, невыспавшейся и разбитой, сейчас не хватало.       Повесив на шею Дар, Марина привычно задержала дыхание, пережидая вгрызшуюся в кости холодную боль. Дар чувствовал её тревогу и бесновался, как живой, пульсировал мелкой дрожью, бился в разлад с сердцебиением: раздробленный надвое стук сводил с ума. Спрятавшись в хвосте группы, Марина сжала его в кулаке. В пальцы врезались острые грани амулета. Эта боль, настоящая, физическая, отрезвила достаточно, чтобы Марина смогла расправить плечи, вскинуть подбородок и в пару резких широких шагов вернуться в голову колонны, к Дине, протиснувшись между Машей и Олей.       Дева Ольга оказалась невысокой, пухлой женщиной в утеплённом платье с длинными рукавами, у запястий обшитых кружевами. Если бы не чёрная вуаль, закрывавшая её лицо, Марина приняла бы её за воспитательницу младшей группы. Дар предупреждающе кольнул сердце — первое впечатление часто оказывалось обманчивым. Перед ней закончившая обучение Зеркальная Дева, которая, по словам Девы Иоанны, редко утруждала себя подготовкой новичков, значит, обладала огромным боевым опытом, нужным на передовой. Не Марине, которая через раз призывает приличные клетки, осуждать профессиональных солдат.       Слово-то какое неуклюжее, грубое, «солдат»… Хотя ведь именно ими они и были, именно солдатов и воспитывал Зеркальный: да, вместо шинелей и железных масок у них были вуали с кокошниками, но форма у всех фатуи выглядела по-разному.       — Прежде, чем решать, как мы с вами будем осваивать программу в отсутствие Девы Иоанны, я хочу посмотреть на вашу форму, — у Девы Ольги был мягкий низкий голос, говорила она негромко, но почему-то слышно её было так же хорошо, как если бы она кричала в рупор. — Кто знает, может, окажется, что программу можно и обогнать немножко, чтобы вы не скучали, такие группы в Зеркальном тоже бывают.       Марина, потерявшись в содержимом собственной головы, пропустила вступительную часть со знакомством, и даже теперь слушала задание вполуха. Ничего необычного: показать, чему они успели научиться за четверть года в старшем отделении.       Дева Иоанна, оставшаяся в центре зала рядом с коллегой, но так и не произнёсшая ни слова, также молча хлопнула в ладоши.       Тренировка началась.       Дева Ольга для проверки избрала бой «всех против всех». Отличный способ оценить не просто подготовку и владение гидро, а всего человека в целом: кого атакует в первую очередь, придерживается ли стратегии, больше защищается или нападает…       Додумать Марина не успела, потому что над её ладонью развернулась, предвкушающе зашипев, водная сфера, она размахнулась, удобнее поставив ногу, и со всей силы кинула ею в Машу. Та отскочила в портал — за это время Марина сковала клеткой Олю и встретила залп Дины плотным зеркальным щитом. Разбившиеся об него стрелы мигом вымочили ей майку и брюки.       Холодная вода раззадорила. Марина раскрутила юлой водную звезду — руки меняла, дура, потеряла амплитуду — топнула поспешно ногой, подтолкнув её к Дине, а сама с неуклюжим хлопком свела ладони и нырнула в пустоту. Секунда в черноте и тишине, чтобы собраться, потом — снова выскочить в зал, шумным всплеском оттолкнуть от себя клетку оправившейся от удара Маши, прикрыться стрелой от Оли, попытаться поймать Дину — клетка жадно вгрызлась в зияющий зев портала и пролилась на землю, намочив пробегавшей мимо Оле брюки.       Ох, Оль, без обид…       Марина захватила один из падающих потоков, словно пальцами холодный и колючий снег загребла, и плеснула им одногруппнице под ноги, чтобы совсем намокшие штаны облепили ей ноги. Оля затормозила, чуть не впечатавшись носом в землю, и оказалась в Машиной клетке.       В плечо врезалось холодное и мокрое, с мерзким хлюпанием попало в ухо. Марина пошатнулась, тряхнула головой, ощущая, как больно потянуло в шее, с вскриком шарахнула себе за спину одну стрелу, вторую, третью — самую сильную, оставившую в Динкином щите огромную трещину и плеснувшую пощёчиной в раскрасневшееся лицо.       Вдруг испугавшись своей дикой реакции, Марина не стала дожимать, хотя должна была, вместо этого обменялась с Машей парой ленивых, долгих ударов и скакнула в портал, поменять угол обзора. В черноте она задержалась, дала себе секунду подумать. Всё же нормально! Страшного ничего не произошло! Неожиданного — и подавно! В драке кодекса чести не бывает, враг не будет предупреждать, прежде чем попытаться тебя прикончить, если тебя достали — внимательнее надо оглядываться, а не обижаться, Марина сама, вон, Олю только что подставила!..       И всё равно — то ли обидно ей было, то ли страшно, что Дина, та же самая Дина, раздобывшая ей непочатые свечи и шептавшая всю ночь об увиденном в чаше, так сурово и хладнокровно ударила её в спину.       К чему их готовят?       Марина неуклюжей нерпой вывалилась из портала, вскинула руки, защищаясь от полетевшей в лицо стрелы, вслепую ударила сама, сначала слабым тройным залпом, потом — двойным, посильнее…       А потом — ещё мощнее, уродливее, огромной серой волной, вспенившейся вдруг из разлитой на грязном каменном полу воды, взмывшей куда-то вверх, в темень потолка, будто вся душа Марины, всё её непонимание, горечь, усталость, страх и постыдная, скрываемая всеми силами даже от самой себя ярость устремились в небо, чтобы острой стрелой прошить насквозь Зеркальный и пролиться над обломками беспомощной тусклой моросью.       — Стоп! — огрел по ушам крик наставницы — Девы Иоанны, заметила Марина отстранённо, уже опустив руки и сжав ладони лодочкой, как в молитве.       С глаз словно сняли застилавшую всё снежную пелену.       Зал был насквозь мокрый. С потолка капало. Сбоку, как-то неуклюже скрючившись, чтобы прикрыть голову руками, стояла Оля, крепко зажмурившись. Маша стояла под мощным, но всё равно потрёпанным щитом Девы Ольги, глядя на Марину широко раскрытыми глазами.       Дина лежала в нескольких метрах от Марины в небольшой луже воды и отчаянно кашляла, будто хотела выплюнуть лёгкие. Её Дар, который волна, как игрушку, сдёрнула с шеи, валялся у неё под рукой, которой она беспомощно скребла по полу.       Марине показалось, что у неё из-под ног выдернули землю и бросили её стоять в пустоте. Ей стало очень холодно и страшно.       На пошатывающихся ногах она двинулась вперёд, успела сделать два коротеньких, спотыкающихся шага, прежде чем её схватили за плечи сильными цепкими, словно птичьи лапы, руками:       — Стой, Мариш, — хрипло и совсем на себя непохоже сказала Дева Раиса — Марина никогда её такой растерянной не слышала. — Стой, девочка. Стой.       — Я-я случайно… — залепетала Марина — дура-дурой, будто опять с дерева грохнулась и юбку порвала. Или опять попросила на кухне добавку. Или расплакалась на молитве, потому что больно второй час стоять на коленях на полу. Или опять пристала к людям в деревне с вопросами, когда её заберут из Зеркального родители — они Дегтярёвы, живут на тридцать градусов к северу, в Третьем Переулочном, вдруг слышали. Или…       Откуда они взялись, что это за воспоминания? Марина задрожала, продолжая повторять одну и ту же фразу, чтобы чем-то занять губы, голосовые связки и державшую её за плечи Деву Раису, но в её голове вдруг воцарилась кристальная ясность — и, наконец, тишина. Марина набросилась на собственную память, как на перевод по мондстатскому, зарылась в юношеские годы, словно заправская ищейка, но воспоминания были похожи на весенние солнечные лучи — скакали меж прожитыми годами, месяцами, днями, прятались за повседневностью, за молитвами, за учёбой, за прогулками с Таней, за зубрёжкой, опять за молитвами…       — Пойдём-ка сядем, — сказала Дева Раиса, и память рассыпалась ледяными осколками, словно Марина держала-держала, а потом отпустила что-то большое и важное, и оно опять провалилось куда-то внутрь неё.       — Впечатляющий уровень, Раиса Кирилловна, — услышала она мягкий и вкрадчивый голос Девы Ольги, пока наставница вела её к мокрой лавочке, как спотыкающегося котёнка, успокаивающе поглаживая по плечам. — Я давно такого не видела.       От внимательного и абсолютно искреннего восхищения в её голосе Марине стало тошно.       Она села на лавку и молча спрятала лицо в ладонях. Пульсирующий энергией Дар болтался на шее, как плохо затянутая верёвка. Слёз не было.       Опять.       Прошло несколько минут — или несколько часов — прежде чем её покой и благословенную пустоту в голове и перед глазами нарушила реальность. На лавку кто-то сел. Судя по звуку, не кто-то из девочек.       Марина отняла руки от безупречно равнодушного лица и молча посмотрела в маску Девы Иоанны — не так, как принято, в переносицу, а туда, где, как она знала, должны были быть глаза.       — С Диной всё хорошо. Я отправила её в лазарет. Полежит спокойно пару дней, потом неделю пропустит тренировки с Даром. Ничего критичного. — Дева Иоанна говорила короткими, легкими для восприятия фразами, и Марина, сначала думавшая разозлиться на такое обращение, вдруг с изумлением поняла, что наставница правда думает, что в такой осторожности есть необходимость.       Хотя с Мариной, вообще-то, всё в порядке. Глаза пришлось открыть, но в голове по-прежнему было темно и пусто.       — Я случайно. — Повторила Марина уже твёрже и увереннее. Проблема решаема. Оля, вон, выносливость и силу наращивает? Ну, а Марина в соседней купальне будет тренировать свой чёртов, Бездна его подери, контроль, пока не убедится, что осознаёт каждую капельку, призываемую Даром. — Хорошо, что всё хорошо, но этого больше не повторится.       — Ты ни в чём не виновата, — неожиданно резко отреагировала Дева Иоанна. Марина нахмурилась: разве не этого от неё ждали? Не смирения? Не послушания? — Тренировочный бой в хорошо сработанной группе надо останавливать после пяти минут смотра.       Марина промолчала. Дева Иоанна продолжила, и в её голосе прозвучало то ли нетерпение, то ли досада, что Марина так и не сказала очевидно напрашивавшееся «Почему?»       — После этой отметки группа обычно решает, что работает недостаточно хорошо и что наставники недовольны. Вы начинаете нервничать, и из-за этого бьёте сильнее, постепенно забывая, что ваши способности не безграничны и что в обращении со стихиями нужна стратегия.       — Я понимаю.       Дева Иоанна покачала головой и вдруг протянула руку. Марина послушно осталась на месте, хотя внутри всё сжалось от страха, что наставница её сейчас ударит. Вместо этого затянутый в перчатку большой палец аккуратно, едва касаясь, скользнул по её щеке — сначала по левой, потом по правой, — словно Дева Иоанна наносила ей на лицо какую-то боевую раскраску. Ассоциация получилась такая дурная, что Марина с трудом не прыснула. Старшая Дева так же осторожно убрала руку и легко провела подушечкой большого пальца по остальным. А потом вдруг сжала ладонь в кулак.       — Конечно. — Ответила она, абсолютно с той же интонацией, что и Дева Раиса, оттаскивавшая её в сторону от устроенного ею кошмара и от задыхающейся Дины.       — А вы не знаете, какое у меня отчество? — вдруг спросила Марина, словно что-то внутри её головы вдруг дёрнуло за рычаги, отвечающие за речь, а те выпалили первое, что пришло на ум.       Дева Иоанна ничего не сказала. Утренний страх за собственное еретичество обрушился на Марину с новой силой, ей вдруг показалось, что она нарушила все пункты устава и что Дева Иоанна сейчас встанет, хлопнет в ладоши, призывая молотобойцев, искрящих во все стороны ярким, болезненным электро, и её утащат на зимнюю молитву, и она не успеет извиниться перед Диной, и больше не съездит на почту и не спросит, нет ли писем для Марины Дегтярёвой, и…       — Просто Дева Ольга назвала Деву Раису Раисой Кирилловной, и я вдруг поняла, что не помню своё и не представляю, как меня будут называть остальные Девы, когда — да что там, Боже милостивая, если! — я тоже стану Девой, — затараторила Марина, поражаясь себе и своему умению всё ловко и логично обосновать, — вдруг это будет что-то дурацкое? Артуровна? Или, ещё хуже, Никито… Никитична? Какое отчество должно быть у дочери Никиты?       — Марина, успокойся, пожалуйста, — вдруг сказала Дева Иоанна и накрыла её ладони своими. Марина послушно захлопнула рот — так резко, что верхний и нижний ряды её зубов громко и противно клацнули друг об друга. В ушах как-то странно звенело, а в горле першило, как при противной осенней простуде, с которой ничего нельзя сделать, кроме как три-четыре дня с ней помучаться, попутно заразив всю комнату.       Марина вдруг поняла, что она не говорила, а кричала.       — Вас в списках группы пишут только с именем и фамилией, поэтому, к сожалению, прямо сейчас я на твой вопрос не отвечу, — продолжила Дева Иоанна, только когда Марина перестала дёргать головой, пытаясь одновременно смотреть и на неё, и на чёрную входную дверь, сейчас плотно прикрытую. — Но, если хочешь, я могу отправить тебя в библиотеку, помогать сортировать карточки поступающих. В хранилище есть личные дела всех воспитанниц Зеркального, в том числе и твоё. Там можешь посмотреть.       — А просто так я его взять не могу? — спросила Марина, резко переведя взгляд обратно на маску.       — …Будет лучше, если у тебя будет официальная причина, чтобы обратиться в архивы, — уклончиво ответила Дева Иоанна. — Обычно воспитанницам Зеркального документация без надобности, только если они не уезжают на дополнительную стажировку после выпуска или не имеют ограничений по службе, которые влияют на дальнейшее распределение. Тебе до этого ещё далеко.       — На стажировку? — спросила Марина, потому что, очевидно, Деве Иоанне почему-то нравилось, когда Марина задавала ей вопросы, а не покорно соглашалась с каждым её словом, чего обычно ждали другие наставники.       Необычно, но подстроиться можно.       — Да. Например, в штаб кого-то из Предвестников. Такой чести удостаиваются только самые лучшие из учеников. Последнее, что я помню, это что с двумя девушками из позапрошлогоднего выпуска работал Лорд Капитано… Леди Арлекино тоже часто набирает себе помощниц из нашего училища, в конце концов, на Зеркальных Дев хотя бы можно положиться, в отличие от непредсказуемых Цицин с их вездесущими мухами…       Марина так удивилась эмоциональной окраске её слов, что забыла, что должна задавать вопросы, и промолчала дольше, чем можно было.       — Это уже моя профдеформация, — отмахнулась Дева Иоанна от её изумлённого взгляда. — Маги цицинов — замечательные люди. В большинстве своём.       — А сколько было групп в том позапрошлогоднем выпуске? — нашлась Марина, наконец обработав поступившую информацию. Мозг работал странно медленно, словно каждая мысль должна была продраться сквозь вязкую, липкую патоку, прежде чем окончательно сформироваться, предложить какой-то поступок, жест или фразу и после этого немедленно стать мигренью.       — Одна. Редко, когда бывает больше.       Но их сейчас, на первом годе старшей школы, минимум четыре группы? Если, конечно, Зеркальный не расширил свою пропускную способность за два года… Хотя нет, у Тани тоже только одна группа выпускалась, и там было три человека…       — Им… повезло, наверное? — нашлась Марина за считанные секунды до того, как тишина слишком затянулась. У неё так напряжённо работала голова, что, казалось, от волос вот-вот повалит пар. — Я просто… работать с Предвестником фатуи — большая честь? Да?       — Разумеется, — суховато ответила Дева Иоанна. — За исключением тех случаев, когда это большая головная боль.       Дурацкий смешок всё-таки вырвался наружу. Марина хихикнула один раз, второй, потом рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и вместе с этими немного истеричными звуками её наконец-то оставила часть напряжения, пронизывавшего всё тело. Теперь ей подумалось, что отвечать на слова Девы Иоанны вопросами — это не так уж и сложно, что ей даже нравится так разговаривать с людьми, когда вместо приказов и обещаний выполнить приказ вы обмениваетесь чем-то ещё. Если не мнениями — про это думать было пока ещё слишком страшно и кощунственно, то хотя бы вопросами и ответами.       — Ладно, — сказала Дева Иоанна и приготовилась встать. Марина ощутила странное чувство потери. — Тебе тоже надо пойти и до конца дня полежать в комнате, ничего не делая. Обед тебе девочки принесут. Ближе к вечеру можно встать и пройтись до лазарета.       К Динке. Марина, уже начавшая вставать вслед за наставницей, бухнулась обратно на скамью, скованная ужасом и стыдом.       — При всём уважении, — прохрипела она, — я не думаю, что это хорошая идея, Благородная Дева.       — Глупости. — Снова отрезала Дева Иоанна не терпящим возражений голосом. — Марина, глупости, — повторила она, когда Марина осталась сидеть, стиснув зубы и сжав в пальцах мокрую ткань штанов. — Первое, что спросила Дина, придя в себя, это всё ли в порядке с Мариной.       Стало хуже. Марина спрятала руки в лицо, испытывая желание тоненько завыть, как попавшая в капкан дикая лисица.       — Это был просто вышедший из-под контроля тренировочный бой. Организационная ошибка. Думаешь, ты сможешь осознанно причинить Дине вред?       Что ещё за вопросы! Марина вскочила, сжав руки в кулаки, вздёрнула подбородок:       — Думаю? — она усилием воли заставила себя успокоиться, шумно выдохнув через нос, прежде чем продолжить: — Я знаю, что я этого никогда не сделаю.       — Ну вот и всё, — спокойно сказала Дева Иоанна, возвышаясь над ней на добрые полголовы. — А в архивы я тебя всё-таки запишу, вместо какого-нибудь дежурства на кухне. Монотонная работа хорошо помогает, когда Дар по первости оказывается сильнее, чем твоя выдержка. Учит терпению.       — Это значит, что у меня проблемы с самоконтролем? — спросила Марина напрямик. Больше всего она не любила вот эти мягкие, обтекаемые формулировки.       — Это значит, что у тебя сильный и упрямый характер, и Дар это чувствует. И ведёт себя так, чтобы его хозяйке было с ним удобно.       Это противоречило буквально всему, что им рассказывали про Дары. Марина растерянно посмотрела на амулет, который только-только окончательно успокоился. Хотелось спросить что-нибудь ещё, чуть-чуть продлить это странное чувство нормального разговора, которое она обычно только при общении с Диной или Таней испытывала, но…       — Пойдём потихоньку, — сказала Дева Иоанна. Да, точно, у кого-то из них двоих есть другие дела и обязанности, кроме часовой истерики из-за собственного поведения. Марина послушно пошла рядом с наставницей, тщательно вымеряя каждый свой шаг. — Голова не кружится? Я думаю, волны повыше твоей сегодняшней этот зал уже очень давно не видел.       Голова не кружилась, а болела — чудовищно, страшно и горячо.       — Нет, всё хорошо, — Марина остановилась перед ведущей наверх лестницей. — Спасибо, Дева Иоанна.       — Пожалуйста, Марина. — Дева Иоанна слегка склонила голову к плечу: — Не знаю, почему у вас между младшей и старшей школами меняется традиция обращения. Иоанна Никитична звучит ничуть не хуже.       Кровь прилила к щекам. Марина в ужасе отступила на шаг и прижала руки ко рту:       — Господи милостивая, извините пожалуйста!.. Я просто… Я… Бездна, мне очень стыдно.       — Марина! — засмеялась Дева Иоанна и ласково взяла её за предплечья. — Я не злюсь. Всё хорошо. Иди, пока не простыла, холод какой стоит, а ты в мокром вся.       Марина опустила голову, чтобы растрепавшаяся чёлка закрыла ту гримасу, в которую сложились её губы, прежде чем как-то отвлечённо покивать и в пару скачков добраться до лестницы. Ступив на первую ступеньку, она взялась одной рукой за мраморные перила, чтобы не свалиться, потому что перед глазами вдруг всё опасно закачалось, и обернулась назад.       Дева Иоанна, чинно сложив руки перед собой, смотрела ей вслед. И, поймав Маринин взгляд, снова сказала, спокойно, тепло и ровно:       — Всё будет хорошо, Марина. Иди.       Улыбнувшись уже по-настоящему, а не перепуганным оскалом, Марина поставила ногу на следующую ступеньку и взлетела по лестнице, больше ни разу не оглянувшись.