Безупречные

      Дева Ольга Марине не нравилась. Причём настолько сильно, что отвращение перед предстоящей парой в подземном зале Марина начинала испытывать заранее, иной раз, только открыв глаза под сухой треск будильника. Дар она надевала на шею практически через силу, и тот, зараза, всё чувствовал: обжигал грудь обиженным холодом, сдавливая лёгкие, плескал водой на футболку и штаны, вырывался из рук, норовя ударить посильнее или, наоборот, улететь не в мишень, а в стену. Марина сжимала крепче зубы и кулаки и одёргивала непослушную стихию: их союзничество очень быстро превратилось в борьбу, которая выматывала её в разы сильнее, чем остальных. Пока что Марине удавалось это скрывать.       О том, что будет дальше, она старалась не думать.       В конце концов, когда-нибудь Дева Иоанна должна вернуться. Коней на переправе не меняют, доверительно поделился с ней Дмитрий, когда Марина тайком ото всех прокралась в сторожку к знакомым пограничникам, чтобы посмотреть, как карета наставницы покинет территорию пансиона, и лишний раз полюбоваться на столичных вороных коней. Учителей тоже не должны, добавил стрелец, когда Марина посмотрела на него с усталым и расстроенным непониманием.       Потом вернулся Борис, на какое-то время отходивший от окна, к которому Марина с Митей прилипли, чтобы не пропустить карету, с тяжёлым вздохом оттёр напарника широченным плечом и молча вручил ей подслащенный чай с баранкой. Марина, которой когда-то приходилось работать на кухне, прекрасно знала, что сахар к ним на Север завозили редко и стоил он на вес золота, поэтому чуть не расплакалась, почувствовав приятную терпкую сладость на языке. Пограничники остались стоять по бокам от неё, как два безмолвных стража. Или — Марина невесело хмыкнула — как её персональная свита. И вот так, в тишине, наполненной запахом крепкого чая и протопленной хвойными дровами печки, они втроём проводили карету Девы Иоанны.       — Ты заглядывай, кукушонок, — попрощался Борис, убедившись, что Марина укуталась так плотно, как позволяла её зимняя уличная форма.       Марина тряхнула головой, отгоняя воспоминание, цепкое, что репейник: она стоит на мраморной парадной лестнице и опять смотрит вслед уезжающей чёрной карете.       — Дева Иоанна посадила меня в библиотеку, буду учиться терпению, — ответила она и шмыгнула сопливым носом. — Увидимся ещё. — И, пока шнуровала ботинки, тяжело пыхтя в тёплой дублёнке, вдруг поняла, что не знает… — А чего вы меня кукушонком называете?       Борис неопределённо пожал плечами, явно надеясь соскочить с темы, но вмешался Митя:       — Не замечала никогда? У вас форма расцветкой на кукушат похожа.       — Я никогда в жизни кукушек не видела, — нахмурилась Марина, подумав сначала, что её разыгрывают.       Борис медленно покачал головой, но из-за того, что его лицо закрывала маска, которая помимо управления экипировкой неплохо защищала лицо от мороза, Марина даже примерно не представляла, какую эмоцию был призван выразить этот жест.       — Я тебе клянусь, вылитая! — Митя прижал руку к груди, чуть левее своего Дара. И вдруг закашлялся, сжав болтающийся на шее амулет худыми пальцами.       — Вы тоже болеете?       — Нет, нет, — выдавил Митя между приступами сухого кашля, — просто не в то горло попало.       С тех пор у Марины так и не выдалось свободного дня или хотя бы вечера, чтобы заглянуть к стрельцам снова, потому что в библиотеке постоянно было, чем заняться, а Кадышева Виктория Валерьевна — невысокая сухая старушка с очень светлыми глазами, заставшая, казалось, ещё закладку фундамента пансиона, всегда умудрялась придраться к тому, что Марина уже выполнила и оставила ей на проверку.       Честно сказать, иной раз ей казалось, что старая библиотекарша её попросту ненавидит. Критике подвергалось всё, вплоть до её убористого почерка. Марина сама не помнила, почему у всех девочек — и учителей — и Дев — почерка были размашистые, округлые, с изящными завитушками-соединениями, и с как по трафарету писанными заглавными буквами, а у неё — какое-то мелкое и острое непонятно что. Впрочем, с почерком Виктория Валерьевна ничего поделать не могла, поэтому, ворча, надевала толстенные очки в роговой оправе и принималась проверять уже написанное, и вот тут уже начинался кошмар похлеще экзамена по иностранным языкам в младшем отделении.       — Это что у тебя за иероглиф? — спросила она у вздрогнувшей от неожиданного вопроса Марины на первый же день. За окнами давно сгустились вечерние сумерки, под тёплым вязким светом масляных фонарей поблескивал свежевыпавший снег да серебристой россыпью кружили в воздухе крохотные снежинки.       — Да вот, тот же, который на оригинальном документе был… — растерянно отозвалась Марина, перепачканными в чернилах пальцами вытянув потемневший от времени документ. Тонкая, шершавая бумага буквально рассыпалась от малейшего прикосновения.       Викторию Валерьевну хрупкое состояние листка совершенно не волновало — она легко подхватила его цепкими, птичьими пальцами и вытянула перед собой, подслеповато щурясь:       — Тоже мне! Кто ж так «Лиюэ» пишет-то, Марина, бестия моя рыжая!       Марина и по сей день никак не могла взять в голову, нужно ей обижаться на подобное обращение или нет, а тогда, когда услышала его впервые, нахмурилась, совершенно сбитая с толку: её обидеть хотели? Если да, то разве таким тоном обижают? Когда обижают — это сразу слышно и видно. Это и поджатые губы, и жестоко заблестевшие глаза, и вдруг проступившие на лице скулы, и напрягшаяся шея… И насмешливый, дребезжащий, как посуда на перегруженном подносе, голос.       — Так я… мондстатский учу вторым языком… — проблеяла она растерянно, презирая саму себя за беспомощность и жалея, что оставила Дар в комнате, чтобы ненароком ничего им, особо непослушным и непредсказуемым, не намочить. Не то чтобы Дар, призванный воплощать мощь гидро, мог ей помочь в устном споре. Но с Даром она чувствовала себя кем-то. Послушницей Царицы. Будущей Зеркальной Девой. В общем, не перепуганной туповатой девочкой, которую наругала вредная библиотекарша. — Мне казалось, я ровно перерисовала…       — Разве же это оправдание? — покачала головой Виктория Валерьевна и со вздохом — который Марина сначала посчитала раздражённым и только спустя несколько недель муторной библиотечной работы смогла по-настоящему понять. — Садись сюда, разберёмся.       Марина, вся сжавшись от страха перед возможной проверочной работой или, ещё хуже, устным опросом, на негнущихся ногах встала и прошла два шажка до тяжеленного дубового стола, за которым заседала крохотная по сравнению с ним Виктория Валерьевна. Там она опустилась на потрёпанный временем и, возможно, молью стул и сложила руки на коленях, скомкав в мокрых кулаках юбку.       — Есть множество способов расположить к себе местных жителей, оказавшись далеко от дома, — заговорила Виктория Валерьевна, стоило Марине замереть на своём новом скрипучем месте, боясь шевельнуться. — Конечно, самый эффективный — да и эффектный, чего греха таить, — из них — это взять харизмой. Дружелюбием, умением задавать вопросы, парой ловких шуток к месту, может, демонстрацией одного-двух трюков с зеркалом. Но харизма тебе либо даётся от рождения, либо развивается долгим и тяжким трудом, за которым боги пойми чего прячется на самом деле. Поэтому существует второй способ — менее зрелищный, но куда более надёжный. Знание.       Виктория Валерьевна как-то необычно сжала в сухих пальцах грифель и вдруг в несколько изящных росчерков начертала тот же набор иероглифов, который, как могла, подрагивающей от напряжения рукой перерисовала с первоисточника Марина. Острый кончик грифеля, казалось, ни разу не оторвался от пергамента, но не оставил ни клякс, ни неуклюжих подтёков на сочленениях… палочек. Чёрточек. Марина понятия, поглоти их вечная мерзлота, не имела, как правильно называются компоненты иероглифов.       — Лиюэ — это не только регион, который можно выбрать в Зеркальном для обучения, — и вот опять! Поди пойми, насмешка это или что-то другое, менее противное. — Это центр торговли всего Тейвата, их ежегодная прибыль может превышать наш государственный бюджет. Они закрепляют торговые стандарты, они чеканят монету, они, в конце концов, формируют международное торговое законодательство, диктуя нам — даже Царице! — условия продажи и покупки ресурсов, технологий и услуг. Его жители редко ограничивают себя пределами родных городов, их можно встретить повсюду, куда бы ни завела тебя твоя миссия. И, когда эта встреча настанет, ты должна будешь проявить себя с лучшей стороны.       Марина плохо переносила нотации. В младшей школе она сердито шкрябала грифелем в тетрадке с прописями, пока учительница распекала болтливую и невнимательную девочку за болтовню на уроках и невнимательность, и мечтала только, как в душную, сухую аудиторию, залитую противным ярким солнцем, вдруг ворвётся прохладный ветерок и сдует Евгению Борисовну куда-то далеко-далеко, на какой-нибудь далёкий остров, чтобы она крабам, хиличурлам да булыжникам рассказывала, как должна вести себя на занятиях юная леди.       Вот и сейчас, вся мокрая от страха и напряжения, не понимающая до конца, какого лешего Дева Иоанна её вообще сюда сослала, как диссидента в ссылку, Марина не выдержала и вспылила:       — Правильно написав в воздухе иероглиф Лиюэ вместо нормального приветствия?       — Хотя бы не начертав его на приветственном обращении в письме так, чтобы вместо «стеклянной луны» у тебя получился «больной бык», — отбрила её Виктория Валерьевна, даже не оторвав взгляда от документа.       И… всё. Дальнейшей взбучки не последовало, поэтому Марина позволила себе чуть-чуть расправить сами собой скруглившиеся в ожидании оплеухи или подзатыльника плечи и осмыслить сказанное:       — К-какой ещё больной бык? — про луну она тоже мало чего поняла, но что-то ей подсказало, что безопаснее будет об этом не сообщать.       — Так вот он, миленький, — Виктория Валерьевна обвела её неуклюжие потуги в узкий идеальный кружочек. — Вместо ломаной черты у тебя вот здесь получилась изогнутая, а здесь крюк почему-то ушёл влево, а не вправо, как должен был — может, просто чернила растеклись. Вот значение и поменялось.       Марина посмотрела на свой иероглиф. Посмотрела на иероглиф Кадышевой, которая не торопилась ругаться дальше. Поморщилась. Разница была очень заметная.       — И из таких нюансов, — уже гораздо мягче, будто почувствовав, что она чуть было не перегнула палку, продолжила Виктория Валерьевна, — состоит почти вся культура, это — один из самых простых примеров. Простого копирования будет недостаточно: ты должна точно понимать, что именно ты сейчас копируешь и с какой целью. Грамотное и осознанное изучение хотя бы алфавита — первый шаг на пути к этому пониманию.       — Ну, а натлановская культура чем хуже? Раз там вязь, а не иероглифы, там можно без алфавита?       — Разве я это сказала? — спокойно парировала библиотекарь, и Марина осеклась, осознав, что со стороны её слова звучат грубо и невоспитанно, и замолчала, угрюмо уставившись на пергамент.       — Извините, — выдавила она из себя, когда убедилась, что голос её послушается и не дрогнет предательски от смеси сумбурных, но тяжёло повисших на душе чувств: обиды на Викторию Валерьевну, на её безупречную образованность и на её остроумие, разочарования из-за собственной глупости и безнадёжной усталости от осознания, что вот за такими разговорами будет теперь проходить три вечера каждой недели. — Давайте я перепишу.       — Я говорю тебе это не потому, что тебе надо переделать всю копию, Марина, — настойчиво заговорила Виктория Валерьевна, и Марина распознала в её речи знакомые интонации: как у Девы Иоанны, когда та выдавала в разговоре кусочки информации, раскидывая их перед Мариной, как приманки, и ждала, что Марина распознает их, заглотит и задаст логически напрашивающийся вопрос. Вступит в диалог. Выскажет мнение. Может, даже поспорит. — А чтобы изменить твой подход к знанию в принципе.       Марина закрыла глаза, чтобы не заплакать позорнейшим образом от всего навалившегося на неё в этот первый день в вечно полумрачных и пыльных архивах, и дала себе обещание, что в следующий раз — когда она не превратит луну в быка и не посадит кляксу на важную бумагу, она на эту приманку клюнет. Когда у неё будет побольше сил.       — Я попрошу у девочек прописи, — услышала она свой голос, словно со стороны, — и ещё раз изучу правила начертания.       Это был компромисс: Марина перестала тупо и бездумно гнуть линию с переписыванием до победного, предложив более осознанный выход, но обсуждать свою академическую подготовку сегодня отказалась. Виктория Валерьевна его поняла — и приняла, пусть и с фирменным тяжёлым вздохом:       — Хорошая идея. Тогда давай на ближайшую неделю сосредоточим тебя на инвентаризации всего, связанного с Мондстатом. Там вопросов должно быть меньше.       Вопросов меньше не оказалось, потому что Виктория Валерьевна могла посреди проверки совершенно случайно ткнуть пальцем в ровную строчку на безупречном, каллиграфичном и грамотном мондстатском и спросить, кто такой магистр Варка, решающим голосом которого был принят очередной налоговый законопроект, заинтересовавший фатуи. Приходилось отвечать, на ходу вспоминая второй язык, который Марина практиковала три-четыре раза в неделю по тридцать минут максимум. Виктория Валерьевна не орала и не стучала пальцем по столу, а, пока Марина что-то там отчаянно составляла, гадая, куда поставить глагол и отделяется ли приставка, почти беспрестанно строчила что-то на первом попавшемся черновике, после чего подробно разбирала с Мариной каждую её ошибку.       Дни, когда Марина могла позволить и без того пухнувшим в преддверии зимних экзаменов мозгам отдохнуть, бездумно переписывая личные данные воспитанниц института, выпадали редко. Марина любила их главным образом за возможность перевести дух посреди тяжёлой недели, но не за содержание: уж лучше пытаться вспомнить, в каком году Мондстат свёрг своего последнего тирана, чем соотносить, кто и в какой группе на какую оценку сдал алхимию.       Такой бездумный день выдался и сегодня. Марина убрала одну старую карточку в папку и взяла следующую. Прищурилась: фамилия знакомая, Герасимова…       Герасимова! Из первой группы, с плетёными браслетами чуть ли не по локоть, второй язык иназумский, в одной группе с Машей.       Кадышева доверила ей их выпуск!       Хотя… Виктория Валерьевна не походила на человека, который тщательно проверял каждую бухгалтерскую бумажку, прежде чем передать её помощнику. Скорее всего, она просто достала из раздела «оптимизировать до конца года» кипу самых разных документов, сколько в руках поместилось, и водрузила их Марине на стол.       Быстро подняв голову, Марина окинула приёмную библиотеки вороватым взглядом. Кроме неё в небольшой комнате никого не было.       Опустив голову обратно, она принялась быстро листать ведомости дрожащими от страха разоблачения пальцами, разыскивая нужное сочетание цифр. Дева Иоанна упоминала, что в библиотеке у неё будет возможность заглянуть в собственное личное дело, чего не разрешали делать без особых оснований — мол, незачем привязываться к мирской жизни, которой каждая Зеркальная Дева жертвует во имя любви к Царице.       Почти позабытые было воспоминания: расплывающиеся, мутные, как грязная вода, в которых не было ни лиц, ни имён — нахлынули на неё, как и всегда, когда она непозволительно долго задумывалась о прошлом. Марина попала в Зеркальный совсем маленькой, год просидела в какой-то подготовительной группе — год, который она почти не помнила, потому что…       Нет, ничего. Марина раздражённо, сквозь зубы, выругалась, в деталях повторив за проклинавшим плохо работающий движок Митей каждое междометие. С самой собой было подчас ещё хуже, чем с другими людьми.       Младшее отделение она помнила получше. Сначала было скучно и страшно, только одна молитва сменяла другую, а пальцы колола иголка, которой Марина, не умевшая сидеть на месте ровно, училась штопать свою одежду — сначала неуклюжими, грубыми стежками, а потом, с практикой, всё ровнее и незаметнее. Потом — на второй год — у них начались смежные занятия физкультурой со старшими, выпускными классами. Девочки постарше должны были помогать молодняку надеть лыжи и присматривать за их неуклюжими попытками встать на лыжню. Это был год, когда им начали рассказывать про великую войну Царицы, которую она ведёт со всем миром и его жестокими законами.       И ещё это был год, когда Марина встретила Таню.       Под её пальцами оказалась очередная ведомость — Гуреева Мария Ярославовна. Марина застыла. Огладила загнувшийся краешек, придавила его тяжёлой книгой. А потом медленно, самыми кончиками пальцев, достала следующую бумажку из-под кипы, чтобы не мешать Машиной принимать товарный вид. Строго говоря, это было бессмысленное действие: старые документы с расплывшимися и выцветшими от времени чернилами подлежали утилизации, ими топили печи в кухне или камины в учительских. Но ей нужно было чем-то занять руки и разум, чтобы успокоить собственное суматошно забившееся сердце.       Следующая ведомость была такой же, как и предыдущие. Никаких отличий. Те же чёрные чернила, тот же посеревший типографский шрифт, тот же ровный почерк предыдущей помощницы библиотекаря, которая точно так же просиживала штаны за этим столом, сгорбившись над старыми документами.       Дегтярёва Марина Алексеевна.       Отца звали Алексей.       В висок ввинтилось светлое и горячее: Марина сидит в траве, ощипывая сорванный цветок клевера, и жмурится греющему макушку солнцу. Лето жаркое, пышное, даже ветер — и тот тёплый, носится неторопливо над небольшой деревенькой, качая туда-сюда густые ветви яблонь и скидывая наземь сочные, сладкие фрукты. Где-то справа квохчут куры. Марина продолжает ощипывать клевер.       — А кто-о это у меня тут бездельничает! — её вдруг поднимают в воздух, земля остаётся далеко-далеко, а небо — Марина тут же запрокидывает голову, беззаботно, звонко хохоча, — оказывается так близко, что протяни руку — и дотронешься до краешка огромного, размером с дом, облака.       Марина смеётся, смеётся, пока папа кружит её вокруг своей оси, смеётся, не зная страха: в её голове даже не существует такой вероятности, что папа может споткнуться, что у него может свести руку, что она может упасть с опасной для её возраста и хрупких, детских костей высоты. Это же папа. Опасности нет. Страха нет.       — Лёша! — раздаётся где-то среди Марининого бесконечного неба другой голос, такой же близкий сердцу. — Лёша, ну не дай боги, уронишь!       Раскинув в стороны руки, точно это крылья, Марина жмурится и позволяет самым дорогим голосам обнять её, как самым тёплым одеялом:       — Как там корова Смирновых? — спрашивает папа, кружа её уже потише, поосторожнее, чтобы не тревожить маму. Марина не возражает. Она тоже не хочет тревожить маму.       — Отелилась наконец, всё хорошо, — папа ласково опускает её на землю и оставляет одну руку у неё на спине, чтобы другой приобнять за плечи маму. Мама кладёт свою руку поверх папиной, переплетая их пальцы на Маринином любимом светленьком сарафанчике, а другой — перебирает её вечно спутанные рыжие кудряшки, которые у них с папой совсем одинаковые. — Как у вас дела?       — Греемся, — отвечает папа. — А Ришка терзает клевер.       Ришка. Один из сотни способов сокращать Маринино имя, но он остаётся среди её мыслей раскалённой, горячей иглой. Не Маша придумала её так звать, равно как и не Марина придумала звать её Машей, это сделали другие люди, которые точно так же любили её, как папа, Алексей, и мама, чьё имя она никак не может вытащить из пропасти собственной памяти, любили Марину.       Любовь… Царица была архонтом Любви, но её приказом Зеркальные Девы жили, не зная семьи, кроме своих сестёр и своей веры, не помня ничего, кроме молитв и проповедей.       Священную войну против Селестии принять было гораздо проще, чем это.       — Марина? — родительские объятия рассеялись вспугнутой дымкой, и Марина чуть не снесла чернильницу, рывком вернувшись в настоящее.       В первую секунду ей захотелось закричать — мама ведь почти распутала щекотавшую ей ухо кудряшку, как, как, как можно это разрушить, зачем, за что с ней так!..       Потом она вспомнила, что делала — рылась в документах в поисках своих собственных. И что должна была делать — по порядку переписывать ведомости об успеваемости старших групп выпуска. Марина поспешно положила листок со своим полным именем на стол и нацепила на лицо дежурную улыбку:       — Простите, я просто увидела знакомые фамилии и задумалась, — ложь сорвалась с языка пугающе легко.       Виктория Валерьевна улыбнулась — с виду спокойно, будто поверила, но Марина не торопилась расслабляться.       — Столько лет живу на свете, всё равно не понимаю, зачем это каждый год переписывать, — заговорщицким шёпотом поделилась она. — Как поживают иероглифы?       Иероглифы поживали скверно, по вечерам Марина еле-еле отмывала от чернил пальцы — а на безымянном, помимо всего прочего, образовалась плотная мозоль, натёртая разными грифелями и палочками для письма. Зато теперь она знала, кто входит в управленческий совет портового города, могла, может, и не очень красиво, но однозначно правильно написать их имена и научилась различать в тексте многочисленные прозвища тамошнего божества, дракона Моракса, чтобы сразу откладывать летописи в нужную стопку, не дожидаясь Кадышевой.       Меньше всего на свете после пережитого Марине сейчас хотелось обсуждать Лиюэ и его повёрнутость на контрактах. Ей хотелось сжать пальцами голову и надавить, будто под давлением её мозг вспомнит ещё что-нибудь. Что угодно: дом, папу, маму, да даже пресловутую корову Смирновых. Ей хотелось уйти на чердак, вылезти оттуда на крышу и посидеть в блаженной тишине, перед которой не нужно врать, напрягшись всем телом. Ей хотелось сходить к Мите и Борису и выпить крепкого сладкого чая с баранкой.       Но, сама того не зная, Кадышева — с её любовью к Знанию — своим вопросом оставила ей лазейку. Возможность сменить тему. Чтобы никто, кроме Марины, не узнал, о чём и о ком она думала, нарушив устав Зеркального.       Удерживать в голове свои обманы: Дине, про безмолвное видение, Оле, про легко дающийся мондстатский, Деве Иоанне, про мигрень, Деве Ольге, про слушающийся Дар, теперь и Виктории Валерьевне, про ведомости — становилось всё сложнее. Марина никогда не считала себя хорошей лгуньей, но для человека, который всеми силами это отрицал, обманывать и врать у неё получалось на редкость хорошо.       — Я думаю, что разобралась с изогнутыми чертами, — заговорила Марина, подбросив в голос неуверенности, будто дров в камин, — но теперь меня сбивают с толку прямые и косвенные налоги на собственность, в словаре про них очень запутанно написано…       Кадышева заняла своё привычное место за столом, и Марина пересела к ней поближе, передала экземпляр торгового договора, с которым ковырялась всю прошлую пятницу, с противной совести лёгкостью сдержав нервную дрожь в руках.       Выбравшись из библиотеки в девятом часу, Марина, еле живая, потащилась в часовню на молитву, гоняя в голове законы о свободной торговле. Ужин она пропустила, но девочки уже привыкли к её постоянным задержкам и через раз умудрялись стащить ей порцию из столовой. Иногда, конечно, дежурные попадались больно внимательные, и тогда Марина ложилась спать голодной, но после посиделок с Викторией Валерьевной она отрубалась, едва устроившись поудобнее под одеялами, не успев подумать о терзающей желудок пустоте.       Молилась Марина особенно усердно, касаясь дрожащими от жаркого, лихорадочного шёпота губами плотно прижатых друг к другу ладоней, умоляя Царицу простить её сомнения и, если такова будет Её милость, разъяснить ей её наивные, юные ошибки или просто направить на верную дорогу, полезную Её царствованию и Её войне. Часовню не топили, и настоящий, зимний холод проникал сквозь плотную ткань сарафана и рубашки, дрожать начинали не только губы, но и пальцы, и плечи, и, в конце концов, всё тело. Марина молилась, принимая холод, как принимала все остальные дары Царицы: смиренно и с благодарностью.       Она не заслуживала тепла. Сомнению нельзя позволить пригреться в человеческой душе, как замёрзшему путнику у костра. Сомнение нужно изгонять лютейшим морозом, пока оно не сгинет перед освещающим холодом.       Когда они с группой, дрожа и стуча зубами, добрались до комнат и принялись растираться шершавыми, грубыми полотенцами, чтобы хоть чуть-чуть разогреть оцепеневшие ноги, Марина вдруг поняла, что в комнате кого-то не хватает, и это не Маша, которая ушла на свой страх и риск помыться кипятком в купальнях:       — Дин? — после той злополучной тренировки они с Диной осторожничали, общались друг с другом подчёркнуто тепло и приветливо, чтобы убедить и убедиться, что между ними не было обиды. Вот и сейчас Марина чуть не поморщилась от неловкости, сковавшей ей горло: так робко спрашивает, будто они первую неделю знакомы. — А где Оля?       — Мы теперь теряем половину личного состава, — ответила Динка, энергично растирая левую ступню, морщась от острой, игольчатой боли. — Ты в библиотеке пропадаешь, а Олю взяла в оборот Дева Ольга.       По спине пробежал неприятный холодок, никак не связанный с долгим пребыванием в промёрзшей до основания часовне. Марина выпрямилась:       — В смысле? — голос прозвучал резче, выдавая её напряжение.       — Ну, из Оли попробуй чего вытяни, но, как я поняла, Дева помогает ей освоить Дар, — пожала плечами Динка, но Марина заметила, как она чуть быстрее стала тереть полотенцем стремительно розовеющую кожу. — Ты же знаешь, у неё хуже, чем у нас получается.       Дина всегда была с ней до жесткости честной. В группе они никогда об этом не заговаривали, на тренировках были слишком заняты выживанием, но каждая для себя знала, что Дина и Марина владеют Даром лучше, чем Маша и Оля.       За Дининой подчёркнутой отстранённостью Марина увидела то, что надеялась увидеть и что сама показывала всеми силами, упрямо не произнося ни слова вслух. «Я тебе доверяю», — сказала Дина.       «Я тебе тоже», — ответила Марина.       — Да. Но индивидуальные тренировки? Когда нам всё полугодие вдалбливали, что Зеркальные Девы должны уметь работать в команде? — и, сделав глубокий вздох, как перед прыжком в холодную воду, Марина добавила: — Мне это очень не нравится, Дин.       — Мне тоже, — тут же, будто она ждала этой фразы, сказала Дина, бросив полотенце и уставившись на неё своими огромными, светлыми глазами, в которых отражался уличный лунный свет. — Что мы можем сделать?       Мириться с собственным бессилием Марина не любила ещё сильнее, чем слушать учительские нотации. Но, увы, три институтки на первом году обучения ничего не могут сделать поперёк Зеркальной Деве, которая, к тому же, заменяет их старшую наставницу. Дева Раиса — и та не сможет им помочь, при условии, что вообще выслушает, потому что она второй наставник. Сжав зубы, она хлестнула себя полотенцем по ляжке, вымещая раздражение с пользой, и чуть не заорала от прошившей всю ногу горячей, мурашечной боли — холод уходил медленно, неохотно, цепляясь за каждую клеточку тела.       — Ничего, — процедила Марина. — Только пытаться убедить Олю, что мы поддерживаем и любим её сильнее, чем Дева Ольга.       — Так и есть.       — Я не спорю! Но ты же её видела. Она умеет убеждать.       Динка нахмурилась, закусив губу и положив полотенце. Пальцы её правой руки, небрежно уроненной на колено, мелко дрожали, и Марина даже со своей кровати видела, какие они бледные.       — Вот что, — сказала она примиряюще, — сейчас у нас первая задача — не замёрзнуть. Три дальше, ты белая, как бумага.       — Они все умеют убеждать, ты заметила? — невпопад ответила Динка, продолжая смотреть куда-то в пол.       Теперь Марина тоже отложила полотенце, сграбастав шершавую, противную ткань в кулаке.       До тренировки — как будто в другой жизни, где всё было спокойнее и безопаснее, — ей иногда казалось, что они с Диной понимают друг друга без слов, произнося совсем немногое вслух и понимая по ответным коротким репликам гораздо больше. Потом, когда их уверенность друг в друге ненадолго пошатнулась, Марина подумала, что ей всё это причудилось и никакой незримой связи между ними никогда не было — или, во всяком случае, Маша и Оля читали их невысказанные мысли с такой же лёгкостью. Теперь, сидя напротив Дины в тёмной, недостаточно тепло протопленной комнате, она в очередной раз поменяла своё мнение: всё было. Всё было и никуда не делось. Если бы она сейчас заговорила о библиотеке и об Алексее Дегтярёвом и о женщине, которую он любил и которая помогала отелиться корове Смирновых, Динка поняла бы каждое слово так же, как поняла его Марина.       Уже приготовившись, Марина хотела было заговорить, как вдруг дверь приоткрылась и внутрь тихонько скользнула Маша.       — Девочки, это кошмар. Дубак страшный, мне зуб на зуб не попадает, — у неё правда почти стучали зубы. — В-в общем, плохая идея, этот в-ваш душ.       — Ложись скорее! — тут же всполошилась Динка. — Ляг в мою кровать, я её нагрела, пока сидела, ну хватило ж тебе мозгов под воду потащиться…       Момент был упущен, но Марина расстроилась не так сильно, как могла бы. Будут другие. Десятки, сотни других таких моментов. Они по-прежнему слышали друг друга. Значит, всё что ей нужно, это просто набраться смелости и заговорить снова.       Достав из-под спины тёплое скомканное покрывало, Марина тоже вскочила на ноги и бросилась спасать Машу от обморожения.