Безупречные

      Прикусив кончик языка от напряжения, Марина выводила последний элемент сложного иероглифа, называвшего Рекса Лаписа мудрейшим из богов, когда дверь в библиотеку распахнулась, с грохотом ударившись об стену. Мигом оторвав грифель от пергамента, пока её «бог» не превратился во что-то другое, явно не божественное, Марина раздражённо подняла голову, уже набирая воздуха в грудь для окрика, как настоящий библиотекарь, но осеклась почти сразу же.       — Динка? — подруга уставилась на неё, тяжело дыша, вся встрёпанная, будто бежала через декабрьскую вьюгу.       — Девушка, вы себе хоть примерно представляете, как принято вести себя в библиотеке? — Виктория Валерьевна, призванная шумом, влетела в приёмную, как разъярённый вишап.       Дина растерянно посмотрела на библиотекаря, будто не ожидала её увидеть, будто в её голове за все книги пансиона отвечала только Марина, и, следовательно, в библиотеке должна сидеть тоже только Марина. Одного этого взгляда, полного испуганного непонимания, Марине хватило, и она поднялась из-за стола, плотно завинтив крышечку чернильницы и отложив недоделанную копию на специальное место для работ в процессе:       — Виктория Валерьевна, простите, это моя одногруппница, Дина, — затараторила она, ловко протиснувшись между мебелью, стопками книг и Кадышевой и встав рядом с подругой, — мы должны были вместе пойти на отработку по физкультуре, а у меня это начисто вылетело из головы.       Ложь получалась убедительнее, если добавлять в обман крупицу правды. По физической подготовке Марина с Диной действительно набрали долгов: одна пропустила зачёт, потому что простыла, другая, потому что давеча встала с кровати и не смогла разогнуться от боли. Досдать их можно было когда угодно, в том числе, сегодня, так почему бы не придумать заблаговременную, но, увы, подзабытую договорённость?       — Ага, — выдохнула Дина, сообразив, с готовностью закивала, тряхнула сумкой, — у меня твоя обувь. Быстрее давай.       Виктория Валерьевна осуждающе покачала головой:       — По дороге в физкультурный зал расскажи заодно подруге, как надо себя вести в приличных местах, будь так добра, — сказала она Марине выразительно громко.       — Тишина должна быть в библиотеке, — процитировала Марина надпись на входной двери, и Кадышева всё-таки улыбнулась ей в ответ.       — Что стряслось-то?! — зашипела Марина совсем другим голосом, как только они вышли в коридор.       Дина упрямо молчала, только быстрее шла вперёд, волоча её за собой. От её крепкой хватки то и дело жалобно трещала ткань блузки, и Марина с трудом удерживалась от неуместного замечания, что из-за нервных подруг одежду ей зашивать ещё не приходилось.       Наконец, добравшись до конца коридора, Дина, загнанно мотнув головой туда-сюда, шибанула локтем по приоткрытой двери одной из аудиторий, втянула их обеих внутрь и захлопнула дверь с тем же грохотом, с каким распахнула дверь библиотеки.       — Иры больше нет, — сказала она, повернувшись к Марине лицом.       Марина попятилась, как обухом по голове ударенная, неуклюже врезалась бедром в первую парту и схватилась за неё обеими руками, чтобы устоять на ногах.       — Дина… — прошептала она, ещё сама не зная, что хочет сказать или сделать, что нужно сказать или сделать, что в такие моменты вообще нужно говорить, разве можно это знать заранее?       — Прости за библиотеку, — Дина зажмурилась и закрыла лицо руками. Её голос звучал приглушённо, Марине приходилось прислушиваться, чтобы разобрать слова: — я просто… я как узнала… мне девочки из её группы сказали, там… у них Катя — староста, ты её не знаешь, — список отсутствующих сдавала, и… ну, в общем… — Дина часто и шумно дышала, выталкивая из себя по слогу на выдохе, — ей сказали, что И-иру… можно уже вы… — она осеклась, вытерла слёзы, вздохнула, попыталась ещё раз: — …вычер… — опять всхлипнула, сжала кулаки и вдруг заплакала, жалобно и беспомощно.       Собственное тело двигалось медленно и неуклюже, как проржавевший робот, но Марина всё-таки заставила себя сделать шаг: один, второй, третий — положить тяжёлые, словно облитые раскалённым свинцом руки Дине на плечи и обнять её, прижать к себе, уткнув лицом к себе в плечо, чувствуя, как от чужих слёз мокнет рубашка.       — Мне жаль, — нужные слова пришли сами, сорвались с языка, полные ужаса. — Дина, господи, мне очень, очень жаль.       Дина не ответила — может, просто не услышала, так громко и отчаянно она плакала. Марине ничего не оставалось, кроме как держать её крепче и осторожно, чтобы не испугать, поглаживать то по взлохмаченным волосам, то по напряжённой, дрожащей от рыданий спине, то и дело задевая пальцем острую лопатку. От тихих всхлипов у неё вздрагивало сердце, отзываясь на чужое горе. Марина не выдержала, прижалась губами к Дининой макушке и тоже закрыла глаза, наконец позволяя слезам покатиться по щекам куда-то Дине в волосы.       Так странно. Она ведь понятия не имела, кто такая Ирина Рыбнова, она совсем ничего о ней не знала, да что там, она вживую-то видела её единственный раз, в столовой, когда она бросила вызов устоям Зеркального и заветам самой Царицы. И всё же Марина плакала о ней так, будто потеряла близкого друга.       Но ведь это нормально, возразила Марина самой себе, плакать о смерти человека. Плакать об утерянной жизни, о сотне так и не сбывшихся желаний, о тысячах так и не сказанных слов, о бессчётных мыслях, которые так и не обрели форму. Столько дивного, неповторимого, искреннего не стало в один момент, за один последний выдох.       Как можно о таком не плакать?       Сейчас, прямо сейчас, в этой тёмной и холодной аудитории не существовало законов, которые Ирина Рыбнова нарушила, не существовало чудовищной зимней молитвы где-то в подземном карцере, где её бросили умирать и где она — собственный разум против воли услужливо посчитал даты — продержалась целых три недели.       Вот так просто. Жить, жить, жить — а потом умереть. И оставить после себя незаживающую пустоту с рваными, кровоточащими краями, — как и в мире, так и в сердцах всех, кому посчастливилось тебя встретить.       Пустоту, которая теперь останется с выжившими навсегда, до тех пор, пока они сами не умрут — вырвав, в свою очередь, кусок ещё чьего-то сердца, чтобы забрать его с собой в могилу. И так и будет продолжаться этот порочный, чудовищный круг, пока не испустит дух последний человек на земле.       Сколько они так простояли, Марина не знала. Ей было всё равно на уроки, на зачёт по физкультуре, на Кадышеву, на вторую старшую группу, на всё — лишь бы Дина перестала задушенно, сдавленно плакать, то и дело вздрагивая всем телом. В мыслях распухла вязкая, прохладная темнота, отодвинув на задний план всё остальное, просто не давая думать.       В любое другое время Марина бы приняла эту темноту с благодарностью, позволила ей охватить себя целиком, не оставив в мире ничего, кроме тихого высокого звона где-то за глазами. Но не сейчас. Сейчас ей хотелось думать. Ей хотелось помнить. Ей хотелось снова и снова говорить себе, что Ирина Рыбнова умерла в стенах Зеркального, потому что её обрекли на зимнюю молитву, и никто не шевельнул и пальцем, чтобы её спасти, никто не просто не попытался, никто об этом даже не задумался. Говорить, говорить, говорить! Говорить с разными эмоциями: с болью, которую надо пережить, чтобы суметь вырастить что-то на прахе, который она оставляет после себя, с яростью, которая придавала сил, с невообразимым ужасом перед небытием, что отличает человека от бессмертных.       Ирина Рыбнова из седьмой старшей группы умерла на зимней молитве.       Марина взглянула на увешанные портретами известных учёных стены кабинета. Её вдруг затошнило. Ей захотелось оказаться как можно дальше от Зеркального с его мраморными лестницами, бархатными алыми коврами с золотистой каймой, скрипучими кроватями, бесконечными ведомостями, подземными залами для тренировок, полными затхлой сырости, от столовой с фарфоровыми кувшинчиками для сливок к утреннему сладкому чаю, от всего него, старого и величественного великана посреди соснового леса, где не живёт ни одна кукушка.       Как она вдруг возненавидела это всё, эту посуду, эти ступеньки, эти душевые, эти кабинеты, эти неудобные парты, эти еле открывающиеся окна, эти старые учебники, исписанные десятками девушек, прошедших сквозь эти молчаливые стены до неё, как же она всё это ненавидела, господи, Марина даже не представляла что в ней одной может быть столько ненависти.       Сколько ещё было таких смертей? Она же сутками сидела в библиотеке, переписывая карточки. Почему в прошлом году выпустилась одна вторая группа, чьё число они тут же и унаследовали, перейдя в старшее отделение? Почему три года назад были только четвёртая и пятая?       Давным-давно, несколько жизней назад, Таня Кожевникова из шестой старшей группы знакомила Марину со своими одногруппницами. Их было пятеро.       Давным-давно, несколько жизней назад, Марина Дегтярёва провожала шестую старшую группу на поклон к Царице.       Их было трое.       Марина вдруг поняла, что уже давно не плачет. Слёзы высохли, неприятно стянув солью кожу на щеках. Она продолжила механическими движениями поглаживать Дину по спине, просто чтобы занять чем-то руки, но мысли её уходили всё дальше и дальше.       — И об этом ведь никому не скажут, — вдруг прошептала Дина, защекотав Марине ключицу. — Через неделю Новый год. Все будут праздновать, петь песни, славить Царицу, и никто про неё даже не вспомнит.       — Ты помнишь, — просто сказала Марина. — Я помню.       — А должны помнить все!.. — крикнула вдруг Дина, пустив надрывное эхо гулять по пустой аудитории, мечась меж стульев и шкафов. Она отстранилась, взглянула Марине в глаза своими, покрасневшими и потухшими. — Все должны знать, какой ценой достаётся Царице Её возлюбленная свита!       И замолчала, словно испугавшись собственных слов. Или, возможно, испугавшись того ледяного спокойствия, с которым смотрела на неё Марина.       Помолчав, Дина снова обняла Марину за плечи, мягким, осторожным жестом, словно привыкая заново пользоваться руками. Её лицо оказалось совсем рядом, так, что Марина чувствовала каждый её тихий, дрожащий выдох кожей щеки и носа.       — Я хочу её увидеть. В последний раз. Я хочу попрощаться. Как люди прощаются, а не как Зеркальные Девы. По-человечески.       Она жадно вглядывалась Марине в лицо, пытаясь разглядеть в нём Бездна весть что. Марина смотрела ей в лицо в ответ, чувствуя, как перестаёт различать её слова за высоким беспрестанным звоном в ушах, словно кто-то установил будильник прямиком ей в голову, где-то в районе лба.       — Хорошо. Я пойду с тобой. — Сказала Марина, потому что другого ответа быть просто не могло.       Сказать оказалось проще, чем сделать. В чём-то приближающийся праздник — главный, самый любимый праздник страны, по слухам, любимый праздник Её Величества, — сыграл им на руку: у матрон и наставниц хватало дел и без того, чтобы следить за снующими туда-сюда институтками. Марине даже не пришлось отпрашиваться у Кадышевой, та сама её отпустила за пару дней до праздника, наказав побольше отдыхать и даже вручив подарок — огромную, явно из Заполярной привезённую энциклопедию, в которой было всё: и атлас огромный, и история регионов, и даже карта звёздного неба… Дева Ольга провела последний урок в подземном зале, и Марина уже с совсем плохо скрываемым удовольствием стянула с шеи Дар, оставив его в одном из ящиков стола. Возможно, контроль над гидро пригодился бы, случись им срочно убегать, но здесь она решила положиться на Дину. Какой бы сумасбродной ни выглядела со стороны её затея, план Дина строила обстоятельно.       Под пансионом была проложена сложная и запутанная сеть туннелей, как бы не на несколько этажей под землю. В одном из таких туннелей Марина давным-давно встречалась с Таней: это было их тайное место, потому что неприметную запасную дверь на лестницу второго этажа никто никогда не закрывал, чтобы на случай пожара по ней легко можно было выбраться на улицу, и оттуда можно было легко спуститься под землю.       А другой такой туннель, на том же минусовом уровне, как разузнала у ребят с кухни Динка, должен был вести в морозилку. Морозилка была, по тем же кухонным слухам, громадная, потому что в холоде нужно было, помимо, очевидно, запасов еды, которую в Зеркальный привозили порционно, на четверть или на весь семестр, хранить учебное оборудование, некоторые алхимические реактивы и часть техники, потому что её больше некуда было спрятать, чтобы не поставить под угрозу государственную тайну.       Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что труп, если от него ещё не избавились, лежал в одной из этих морозильных камер. Дина никак не могла заставить себя произнести это слово, но и позвать Иру по имени у неё тоже больше не получалось, поэтому Ирина Рыбнова в их разговорах теперь была просто «она».       Было в этом что-то еретическое.       В день, когда им предстояло спуститься под землю, Марина заранее оделась как на тренировку, чтобы быстрее бегать и чтобы привлекать к себе меньше внимания. Тех, у кого должна быть тренировка с Даром, гражданское окружение старалось не трогать.       — Готова? — спросила она у Дины, когда они встретились в пропахшем хлоркой туалете ровно напротив нужной двери.       — Как ты думаешь? — вяло огрызнулась та, нервно поправив болтающийся на шее Дар.       Молча сжав её плечо, Марина первой выскользнула в коридор. Младшее отделение ушло на предпраздничный ужин, большую часть старшего отрядили на подготовку ужина уже новогоднего и на украшение пансиона, те, кто успел спрятаться в комнаты, затаились, чтобы не отправиться вырезать снежинки. Коридоры пустовали.       А аварийная дверь, как и годы назад, оказалась открытой.       В подземельях было по-старому: сыро, мерзко, темно, с потолка капает. Теперь Марина не бежала по скользким ступеням, торопясь поскорее оказаться внизу, а спускалась медленно и осторожно, словно каменные ступеньки могли обрушиться под её ботинками. Дина шла следом, её Дар подтягивал к себе влагу, превращая её в мелкие поблескивающие лужицы по бокам от них.       — Представляешь примерно, куда нам? Или будем на холод ориентироваться? — спросила Марина, не оглядываясь.       — Морозилка начинается под кухней, кухня за столовой. Как спустимся, надо взять вправо. А дальше… дальше правда пойдём на холод.       Их шаги отдавались по коридору гулким эхом. Разговаривать не хотелось: Марине в очередной раз не давала покоя собственная память. Сколько раз она встречалась с Таней среди этих скользких стен, чтобы выскользнуть на улицу и пойти гулять по территории, болтая обо всём и ни о чём одновременно. Их дружба была чем-то похожа на дружбу — или знакомство — Дины с Ириной Рыбновой. Была девочка из младшей группы и была её старшая подружка, которые схватились друг за друга из наивного желания иметь хоть кого-то близкого. Маринина история закончилась сравнительно неплохо: Таня выпустилась из Зеркального и уехала куда-то далеко. Да, они закономерно друг друга потеряли, но хотя бы остались живы.       А вот Ирине Рыбновой не повезло. И Дине тоже.       На каком-то из поворотов повеяло холодком. Не сговариваясь, они свернули туда, не сговариваясь же, ускорились, словно преследуя минутную стрелку, словно у них остались последние пять минут. Марина пропустила Дину вперёд. Бесшумно идти теперь не получалось: под ногами похрустывала ледяная корочка, покрывавшая пол. По счастью, подземные тренировки научили их ходить по скользкому.       Одна из безликих однообразных дверей была приоткрыта. Дина остановилась.       — Мне страшно. — Прошептала она, тоже не оборачиваясь: знала, что Марина стоит у неё за спиной.       — Мне тоже. — Сказала Марина. — Ей, наверное, тоже было страшно.       Больше слов не было. Схватившись за руки, они толкнули дверь и зашли внутрь.       Дина издала какой-то жалобный, звериный звук и бросилась вперёд, вырвав у Марины руку. Марина осталась стоять в дверном проёме, пытаясь соотнести то, что она видела сейчас, с девушкой, которая говорила о свободе выбора, стоя перед двумя молотобойцами и Зеркальной Девой.       Ирина Рыбнова лежала на голой, ободранной кушетке в позе эмбриона, скованная предсмертной судорогой или морозом, абсолютно обнажённая, болезненно тощая, с выступающими рёбрами, под жестоким, безликим светом одинокой лампы. Посиневшая, заледеневшая, мёртвая. Сцепленные в молитвенном жесте ладони были жалобно прижаты к груди, и Марина сначала подумала, что на них лежит тень от головы или подбородка, а потом вдруг поняла, что кончики пальцев с обгрызанными, окровавленными ногтями почернели от холода. Как почернели и пальцы на ногах, и кончики ушей.       Никто не удосужился закрыть ей глаза.       Согнувшись над трупом, вытянув к ней обе руки, но не в силах коснуться покрытой мурашками и крохотными царапинками кожи даже кончиком пальца, Дина плакала. Страшно плакала: без единого звука, скривив губы, не моргая глядя широко распахнутыми, всё равно что вытаращенными глазами на то, что осталось от дорогого ей человека. Слёзы стекали по её щекам, по подбородку, срывались с него и падали на покрытое веснушками плечо Ирины Рыбновой, разбиваясь об него на сотни крохотных капелек.       — Господи… — наконец-то прошептала Дина. А потом вдруг закричала, истошно, дико, срывая голос: — Господи!       Её широко расставленные пальцы дрожали так сильно, словно она со всей мощи давила на какой-то невидимый барьер, разделявший её и Ирину Рыбнову, и не могла, никак не могла его разрушить.       — За что это всё, Господи! За что! Что она тебе сделала, Господи? Сказала правду?! Молилась недостаточно усердно?! Мало плакала?! Что она тебе сделала?! Что мы все тебе сделали?!       — Дина, тише, — деревянным голосом сказала Марина, — услышат.       В голове шумело, словно Дар был с ней, словно вода отзывалась на её зов и нависала над ними неумолимой расплатой.       Медленно, методично ставя одну ногу перед другой, Марина подошла к кушетке. Заставила себя посмотреть в мёртвые глаза Ирины Рыбновой: прямо в две точки зрачков на покрасневшем, тусклом белке посреди серой, размывшейся радужки. Протянула руку — в отличие от Дины, у неё пальцы не дрожали вообще — и коснулась ровного лба, почувствовала, как защекотали ладонь покрытые изморозью ресницы.       И с ужасом поняла, что веки у Ирины Рыбновой тоже окоченели.       — У тебя монетки есть? — спросила Марина у Дины, начиная шарить по собственным брюкам. — Монетки, пуговицы, что угодно!       — Т-так откуда, откуда, Риша? — Дина прижала ладони к зарёванному лицу, зажмурилась на секунду, сосредотачиваясь, потом тоже принялась рыться в карманах. — Я-я ж не ношу ничего…       — Что угодно!.. Камни хоть какие-то, нельзя же её так оставлять! — Марина поняла, что тоже кричит, и испуганно обернулась на опрометчиво распахнутую дверь. Кто знает, кто, как и когда будет её хоронить.       Она снова повернулась к трупу, быстро окинула взглядом крохотную комнату, чувствуя, как давят на плечи стены, потолок и равнодушный холодный свет. Взгляд её упал на невесть как раскрошившийся камень в углу — наверное, на него поставили что-то тяжёлое. По крупному булыжнику пошла трещина, и он зашатался, стоило Марине надавить на него ладонью.       — Ударь по нему, — бросила она Дине, отойдя в сторону. — Самой мелкой стрелой, он на соплях держится.       — В-вода же останется…       — Ничего, замерзнёт. Весь коридор в гололедице, никого этим не удивишь.       Сосредоточившись, Дина резко рассекла воздух ладонью. Во все стороны брызнула каменная крошка — плотная, почти белая от вскипевшей от напора пены струя воды рассекла булыжник, оставив одни осколки. Подобрав два более менее подходящих по размеру, Марина неуклюже запихала остатки камня в предназначавшуюся ему нишу, как будто собирала пазл, и поднялась, сжимая в руке два режущих пальцы камешка. Протянула их Дине. Та замотала головой, попятилась, глядя на неё с почти суеверным ужасом:       — Я не смогу. Риша, умоляю тебя, я не могу.       Марина подошла к ней, схватила за ладонь и вложила в дрожащие, мокрые пальцы один из осколков:       — Вдвоём. Я же её не знаю, нельзя, чтобы тебя чужак провожал, покоя знать не будешь! — она сама не помнила, откуда вдруг взяла это странное, языческое суеверие. Просто оно вдруг появилось в её голове, как появилось воспоминание об Алексее Дегтярёве, и осталось биться в мозгу пойманной птицей.       Но во взгляде Дины от её слов, напротив, появилась осмысленность.       — Хорошо. Хорошо, давай вдвоём.       Медленно, с величайшей осторожностью, Марина повернула лицо Ирины Рыбновой так, чтобы она смотрела в потолок, прямо на беспощадную лампу, и почти сразу, торопливо, будто мёртвой девушке было больно глядеть на яркий свет, они с Диной положили неуклюжую, грубую гальку поверх её широко распахнутых, оледеневших глаз, наконец погрузив её в благостную тьму загробного мира.       — Покойся с миром, — шепнула Дина сдавленно и, наконец, нашла в себе силы коснуться рукой покрытого глубокими побуревшими ссадинами лба, отвести поседевшую прядь, налипшую на сухие, покрытые кровавой корочкой губы, уже произнесла было первые слова молитвы…       В коридоре хрустнул лёд, и почти сразу же до них донеслись мужские голоса:       — А, мать твою! — по скользкому полу заскрежетали ботинки. — Опять всё заледенело.       — Ноешь, как девчонка в первый раз, — второй голос был ниже и суровее. — Тут вечно всё сыреет, пока они в соседнем отсеке своими блестяшками машут.       Марина бросила взгляд на Дину: мало ли, она и этих знает. Но та только помотала головой. Сердце болезненно пропустило удар. Одна Бездна ведает, что придёт в голову каким-то чёрнорабочим, если они наткнутся на них в морозильной камере рядом с трупом, о существовании которого им вообще знать не положено.       Вряд ли что-то хорошее.       Схватив Дину за край майки, Марина бросилась к двери. Голоса слышались слева, что у них левее столовой?.. Кухня выше, не то, кабинетов там нет, да и голоса мужские, значит, это явно не преподавательский состав, её как-то отправляли по низкому, тёмному переходу в плохо протапливаемое помещение, там дрова, грабли, лопаты для снега… Хозяйственные помещения, точно, небольшая деревянная пристройка с левого бока Зеркального.       — Да ясен хер, — грубо отозвался первый голос, злобный и осиплый, — кушетку ты эту теперь хрен прокатишь!       Марина остановилась, как вкопанная, едва свернув за первый попавшийся угол.       — Ну значит, так потащим, кончай уже ныть.       Сердце опять стукнуло как-то невпопад. А потом забилось со страшной силой, так, что перед глазами потемнело.       Как так можно… Как так можно, без гроба, без прощания, без отпевания, без молитвы!..       Марина вдруг пожалела, что оставила Дар в комнате. Вдвоём с Диной они бы их остановили. Вода — жуткое оружие в руках обученной Зеркальной Девы, вода уже рассекла для них камень, вода могла бы… Они бы заставили…       Нахлынувшая было со спины ярость ушла, оставив после себя беспомощное отчаяние. Кого они бы заставили? Что? Гроб сколотить из ближайшего ящика? Священника вызвать? Дать Дине дочитать молитву? Простынь хотя бы принести, чтобы тело накрыть? А потом, на лестнице, отъехать следом за Ириной Рыбновой на зимнюю молитву?       — Камешки же не удержатся. — Сказала не своим голосом Дина, когда Марина повернулась к ней: за помощью, за советом, за приказом, за чем угодно, в конце концов. — Риш. Камни не удержатся.       — Я знаю. — Слова с трудом протолкнулись через пересохшее горло. — Она уже спит. Слышишь? — Дина не тронулась с места, глядя в темноту коридора, разрезанную ледяным лучом света — они забыли закрыть за собой дверь. — Ей уже всё равно. — Марине вдруг пришло в голову… — Из морозилки есть выход на улицу?       — Только на кухню и на нижние этажи, но кухонным вниз нельзя, там ключ какой-то нужен специальный, а на кухню грузовой лифт, туда обычно просто тележки с едой прям загружают, — затараторила Дина, путая слоги и перескакивая со слова на слово. Марина пропустила её нервный, истерический лепет мимо ушей, лихорадочно соображая. — Мне как-то раз Миша рассказывал, что раньше лифт не работал, им приходилось…       Кладовку пристроили совсем недалеко от часовни, да и до парадного входа там как рукой махнуть, значит, туда они тело не понесут: мало ли, кто будет возвращаться с занятий, едва ли матроны хотят огласки. А вот из их с Таней туннеля до выхода на улицу — дай Царица, минуты две-три, плюс выход удачно прикрыт кустами, это старая железная дверь в восточной стене Зеркального, куда выходят окна физкультурного зала и куда никто никогда не смотрит, в двух шагах — уже лес, но не расчищенный, сквозь который идёт лыжная тропа, а обычный бурелом, через который и летом-то пройтись желающих мало, они с Таней бегали туда следить за белками, когда было тепло, и после таких вылазок почти всегда приходилось зашивать то подранные носки, то сарафан, то перчатки.       Вот там зимой точно не будет ни души.       — Дин, всё, потом про Мишу дорасскажешь, — перебила Марина, — нам надо на лестницу, они пойдут через наш туннель.       — О-откуда ты…       — Из морозилки они на улицу не выйдут, значит, это самый близкий, удобный и одновременно никому не известный выход, где их точно никто не заметит, — скороговоркой отчиталась Марина, потому что иначе эта упрямая дура не сдвинулась бы с места. — Быстро, пошли.       — Они же не могут так!.. — Дина схватила её за запястье. — Так же нельзя. — Марина молчала, потому что сказать ей было нечего. — Марин, так же не поступают с людьми, господи, так же нельзя!..       — Я знаю. — Марина потянула её, сопротивляющуюся, за собой, — я всё знаю, пожалуйста, Дина, нам надо вернуться в здание, пойдём!       Больше Дина не сопротивлялась, и Марина так и держала её безвольно обмякшую руку, даже пока они поднимались по лестнице, больно выворачивая плечо. Ей казалось, что если она всего лишь на секунду разожмёт хватку, под которой истошно бился чужой пульс, то Дина тут же вырвется, как взбесившаяся лошадь, бросится обратно вниз, в эту холодную, сырую, мёртвую темноту и там изрежет в клочья этих несчастных… лесников, дворников, рабочих, кто они там, с той же лёгкостью, с какой расколола камень.       Вывалившись в коридор, Марина, не останавливаясь, влетела в туалет и закрыла дверь, сразу забившись в угол подальше и от входа, и от окон. Её всю трясло, но далеко не от холода.       Не думать. Пока они не дойдут до комнаты, пока не убедятся, что их никто не хватился и не разыскивает, не думать. Ничего ещё не закончилось, она не в безопасности, Дина не в безопасности, надо быть начеку. Марина с силой надавила ледяными пальцами на виски, отгоняя мигрень и ревущую лесным пожаром ненависть, и повернулась к скрючившейся у стены Дине, зябко обнявшей себя руками.       — Надо умыться, — мягко сказала Марина, едва увидев её заплаканное лицо.       Собственное лицо выглядело немногим лучше: бледное, с залегшими под глазами фиолетовыми тенями, с искусанными губами, осунувшееся, как после недельной голодовки. С этим Марина сделать ничего не могла, в случае чего, придётся сослаться на мигрень или общую усталость. Ей должны поверить: она помимо основной программы в составе одной из сильнейших групп потока по три-четыре вечера проводит в библиотеке, а сейчас конец полугодия. Мигрень беспощадно вкручивалась в правый висок раскалённым шурупом, руки, которыми она схватила себя за предплечья, стоя над согнувшейся над раковиной Диной бессменным часовым, по-прежнему дрожали.       За шумным журчанием воды — раскалённой, поднимавшийся от раковины жар Марина чувствовала даже на расстоянии, — они обе не сразу услышали, как открылась дверь.       Всё сейчас закончится, успела подумать Марина, господи, наконец-то, всё закончится… Потом, впрочем, она разглядела вошедшую нормально, убрав с лица выпавшие из заколки волосы, и предвкушение рассеялось, как рассеялся пар над раковиной, когда Дина моментально выключила воду, будто за слишком долгое умывание тоже полагалось наказание.       — О, девочки! — Ульяна Герасимова с присущей ей обычной жизнерадостностью всплеснула руками, зазвенев своими многочисленными браслетами. — Как я на вас удачно наткнулась, у вас же тоже Дева Ольга сейчас старшая наставница?       — Ульяш, привет! — Дина, раскрасневшаяся от горячей воды и успевшая собрать волосы в небрежную косичку, выскользнула у Марины из-за спины, они с Ульяной обнялись, как старые знакомые. — Ну, она у нас пока Деву Иоанну заменяет, да.       — Да-да-да, — защебетала Ульяна, — вот, как хорошо, что я на вас наткнулась, она нас всех зовёт в учительскую.       — Ой, правда, прям всех? — захлопала ресницами Динка, будто удивлённая, но Марина, стоявшая сзади, увидела, как она сжала правую руку в кулак и спрятала за спину. — Чего ей от нас понадобилось, сценка на Новый год?       — Нет, упаси Царица, ты что! Только наши с тобой группы, сказала, что это что-то важное, но приятное.       — Сюрприз, значит! Здорово как! — Дина вдруг сделала вид, что только опомнилась: — Ой, слушай, а скажи ей, пожалуйста, что мы задержимся буквально на пару минут, нам надо Машу с Олей подхватить из общаги.       Они с Ульяной проболтали ещё минуты полторы — ни о чём, о меню в столовой, об ужине, о том, что в первой группе Настя Сергеева порезалась бумагой, пока вырезала снежинки, ну, клуша какая, повезло ей, прям перед праздниками… — и, наконец, разошлись. Дина повернулась к Марине, и улыбка, больше напоминавшая мёртвую, уродливую гримасу, сползла с её лица, уступив место страху и усталости.       — Тебе ничего не говорили? — спросила она, ни на что особо не надеясь.       Марина молча покачала головой. Вызывай их Дева Иоанна, мелькнуло в её мыслях крамольное подозрение, она бы уже знала, в чём дело. Но с Девой Ольгой всё было совсем иначе.       — Ну, если бы это был вызов на зимнюю молитву за рыскание в подземельях, думаю, на такое объявление собрали бы весь поток, а не только две группы, — рассудила Дина будто бы спокойным голосом, но Марина, внутренне содрогнувшись от её слов, взяла её за руку, и даже в кончиках пальцев почувствовала, с какой скоростью несётся по её жилам кровь.       — Не говори так. Пожалуйста.       — Извини. — Дина шумно вздохнула и крепче сжала пальцы: — Я тебе никогда, кстати, не говорила, что я ненавижу сюрпризы?