Безупречные

      Марина зашла в учительскую последней и прикрыла за собой дверь, хотя всё внутри неё противилось этому безобидному движению, словно она своими руками лишала себя — и Дину, и Машу, и Олю, и даже первую группу — единственного шанса на спасение. Щелчок дверного замка грохнул в голове выстрелом из винтовки. Она замешкалась, вздрогнула, оглянулась на остальных девочек, уже рассевшихся вокруг накрытого для чаепития круглого стола из чёрного дерева с резными позолоченными ножками — батюшки, какое богатство, это вам не кое-как обтёсанные низкие парты из древесной стружки, — будто они тоже могли слышать этот звук, ища не то поддержку, не то презрительное подозрение в их глазах. Ровно напротив неё сидела Дева Ольга, которая, разумеется, всё замечала даже с надвинутой на глаза вуалью:       — Марина, не стой в дверях, проходи, скорее, — её группа, уже собравшаяся было сесть рядом друг с другом, вдруг растеклась в стороны, оставив один пустой стул между Машей и Олей. Дина, напротив, влетевшая в комнату первой, уже села сбоку от Оли, и пересаживаться сейчас было бы чересчур подозрительно, поэтому Марина только улыбнулась в ответ на её виноватый взгляд — криво, неуклюже, с трудом растягивая мышцы в нужное выражение, — и села, сложив до сих пор дрожащие руки на коленях.       — Простите, Благородная Дева, — безупречно ровным голосом произнесла Марина, смиренно склонив голову и вперив взгляд в столешницу.       — Ничего, — Дева Ольга улыбалась, по голосу слышно, но, как и всегда в её присутствии, Марине казалось, что её поджаривают на мучительно медленном огне, который вот-вот может вспыхнуть ревущим пламенем и спалить её до костей. — Раз уж вы все здесь, думаю, мы можем начать.       Первая группа вся была с Дарами, вдруг заметила Марина. Ульяна, с которой они только что виделись в туалете, успела откуда-то достать свой, нацепив его на шею вместо воротничка, и теперь холодный свет, источаемый амулетом, уродовал её лицо мертвенно-синюшной тенью.       Как будто она замерзала, замерзала насмерть.       Марина заставила себя посмотреть на её соседку с двумя коричневыми косичками, совсем по-детски перехваченными белыми бантами вместо резинок. Если подумать, вся первая группа выглядела подозрительно прилизанно: третья, вон, в белой блузке, четвёртая — с накрахмаленными завитыми кудряшками… Настоящая гордость пансиона — в отличие от второй группы, которая собиралась впопыхах и явилась на неофициальное собрание в рабочей одежде: кто в чёрной тренировочной, кто в тёплых штанах да грубом колючем свитере с начёсом; кто с Даром: Оля, Маша — кто без.       Вот стерва, подумала Марина в сторону Ульяны Герасимовой с неподъёмной усталостью. Как хорошо, что я на вас наткнулась, ну-ну.       — Ваши результаты за это полугодие меня крайне сильно впечатлили, — начала Дева Ольга привычно сладким, низким голосом, отпив чаю из крохотной элегантной чашечки. — Возможно, Дева Иоанна рассказывала кому-то из вас, что я редко веду в Зеркальном практические занятия: моя полевая работа практически не оставляет на это времени. Но, тем не менее, мне хорошо знаком общий уровень, который обычно могут продемонстрировать студентки после полугода обучения в старшем отделении. И вы, прошу в этом не сомневаться, показываете куда лучшие и более стабильные результаты.       Она помолчала, наверняка обводя всех выжидающим, внимательным взглядом. Первая группа сияла, как начищенные медяки, сияла и их Оля, бесстрашно улыбаясь в лицо наставнице, и от этого у Марины болезненно сжалось что-то в груди.       Ведь они с Диной договаривались…       — А стабильность, — продолжила вдруг Дева Ольга, и Марина опять вздрогнула, на этот раз обратив на себя внимание сидевших рядом одногруппниц, — это главное в нашей нелёгкой службе. Стойкая, непоколебимая вера в Царицу и её правое дело.       В комнате повисло торжественное молчание. Марина чувствовала себя ужом, которого швырнули на сковородку.       — Но это вам, впрочем, и без меня хорошо известно, — улыбнулась наставница, — ведь все ваши помыслы, чаяния и стремления вы доверяете нашей мудрой госпоже, и она благоволит вам в ответ, помогая вашим юным рукам обуздать бурлящие воды.       Вспомнив, с какой лёгкостью сотканная из воды стрела рассекла камень, Марина невольно улыбнулась вместе со всеми, не выделяясь. Бросив быстрый взгляд на наставницу, чтобы та не подумала, что Дегтярёвой есть что скрывать от Царицы, Марина краем глаза заметила, как Маша, напротив, посмотрела на неё: непонимающе и самую малость — больше в их нынешней компании было нельзя — с тревогой.       — И я подумала, что столь мотивированным, верующим и упорным юным леди можно выдать небольшое поощрение. — Наконец, перешла к делу Дева Ольга. — Хотя, признаюсь вам честно, помыслы у меня не только альтруистические. Выпускницы нашего пансиона широко востребованы во всех областях, где работает наша организация. Но сидя в пансионе и отрабатывая в закрытых залах одни и те же заклинания, вы практический опыт не наберёте.       В горле вдруг встал сухой ком.       — Многие из старших девочек оставляют пансион ради стажировки в других местах подготовки. Сроки небольшие, максимум, полгода, чтобы не отстать от вашей основной программы, но даже за семестр можно научиться очень многому — и вы, напоминаю, тому живое доказательство. — Девушки, сидевшие за столом, начисто забыли про чай, который они должны были аккуратно попивать, демонстрируя вбитые в голову манеры, и украдкой переглядывались, даже раскрасневшись от комплиментов, которые им отвешивала наставница. — Но! — одно это хлёсткое, громкое слово вдруг положило конец поднявшемуся было робкому перешёптыванию. — За красивые глаза вас никуда не возьмут. Кто проявит сообразительность и ответит мне, что нужно человеку, чтобы из Зеркального уехать, скажем, в Мондштадт? — правильное произношение, вдруг заметила Марина, науськанная Кадышевой обращать внимание на чужую речь. Тоже второй мондстатский? Может, их с Девой Иоанной просто махнули местами? Ротация, свежий взгляд, всё такое…       Или Леди Синьора не захотела работать с Девой Ольгой? Или Марина просто ищет дополнительный смысл там, где его нет? Об опасности такого подхода Виктория Валерьевна её тоже предупреждала.       — Ну? — позвала наставница. — Это не экзамен, не стесняйтесь. Все нужные проверки вы уже прошли, иначе эта встреча бы попросту не состоялась.       — Знакомства, — разорвал пелену неуверенных шёпотков и переглядываний ровный, решительный голос.       Все обернулись на Дину, которая отклонилась на спинку своего обитого бархатом кресла, изящно держа чашечку в считанных миллиметрах от блюдца, как того требовали правила этикета, прямо как Дева Ольга.       — Чтобы пробиться в жизни, — произнесла её подруга, и Марине вдруг показалось, что перед ней сидит совсем чужой человек, — нужны знакомства.       Губы Девы Ольги, видные из-под нарядной золотистой вуали, расплылись в улыбке. Марина в очередной раз пожалела, что не видит верхнюю часть её лица. По глазам людей читать было проще, нежели чем по губам и челюсти.       — Правильно, Дина, умница! — Динка смущённо улыбнулась, поспешно поставила блюдце, чтобы заправить за ухо прядь выпавших из косички волос. Каждый этот жест, жеманный и отточенный, был фальшью. Дина лгала Деве Ольге, поняла вдруг Марина, так же, как лгала она сама, всем, кто пытался узнать больше, чем ей бы хотелось.       Оставалось лишь надеяться — теперь уже не только за себя, Бездна подери!.. — что окружающие их люди действительно верят в их обман.       — Это довольно простая жизненная истина, и чем быстрее вы её запомните и примете, тем лучше сложится ваша жизнь и служба, — продолжила свою медовую речь Дева Ольга. Она полностью завладела вниманием аудитории: те, кто сидел рядом, чуть ли не локти на стол ставили, лишь бы придвинуться к ней поближе. — А мой вам подарок продиктован, в том числе, эгоистичным желанием разжиться в будущем талантливыми, уже обученными, знающими своё дело коллегами, которые не будут допускать глупых новичковых ошибок на местах.       На этот раз повисшая тишина чуть ли не трещала по швам от предвкушения. Марина лихорадочно перебирала варианты. Экскурсия? Слишком по-детски, это малышей за хорошее поведение возят в планетариум, посмотреть на Селестию и окружающие её созвездия. Учёба по обмену? С кем, прости Царица, у них уникальный учебный план, поди найди такую школу, ученицы которой протянут две недели в Зеркальном.       — Поэтому на следующий месяц после праздников, на День Верных, ваши группы посетят звезду нашей родины, прекрасную Заполярную! — здесь не удержался никто: девочки засмеялись, заахали, прижимая ладони к лицу, схватили друг друга за руки. Марина вжалась в спинку кресла, ответила на широченную, во все зубы, Машину улыбку, кивнула в ответ на Олино «Риша, представляешь!» один раз, второй, как игрушка-болванчик.       Ей захотелось выбежать из комнаты и броситься волком прямиком в лесную чащу, где, наверное, прямо сейчас два работника пристройки забрасывали комьями мёрзлой, сухой земли нагое тело Ирины Рыбновой.       Охваченная странным, истеричным отчаянием, Марина посмотрела на Динку. Та улыбалась, смеялась, так звонко и беззаботно, что аж в ушах звенело, хлопала в ладоши вместе со всеми, обнялась опять с этой Герасимовой, которая даже сейчас, на подведении итогов умудрилась подсидеть конкурентов, но, когда её взгляд, скользнув по лицам второй группы, остановился на Маринином, Марина не увидела в её тусклом взгляде ничего, кроме ужаса, который сейчас снедал её саму.       — Позволю себе напомнить, — со смехом прервала их веселье Дева Ольга, и на секунду, всего на секунду, Марине неистово, до жути захотелось упростить себе жизнь и просто ей поверить. Поверить, что Дева Ольга ничуть не хуже Девы Иоанны, что ей правда доставляет простое удовольствие смотреть за их охами и ахами, что она не желает вреда ни Оле, ни Дине, ни самой Марине… — что отправляю вас на бал не на столицу полюбоваться и не платья выгулять — которые вам, к слову, придётся ещё и сшить! — а показать себя и защитить честь вашего института на важнейшем празднике нашего государства. Зеркальный всегда был авторитетом в подготовке Фатуи, мы из года в год демонстрируем исключительно высокий уровень навыков у наших выпускников, подтверждая доверие Её Светлости. — Её губы снова изогнулись в улыбке. — Но об этом мы успеем поговорить и позднее. Сегодня я, пожалуй, оставлю вас радоваться моему подарку.       Тут, наконец, благородные воспитанницы Зеркального вспомнили о своём надлежащем воспитании и принялись рассыпаться в благодарностях. Марина гомонила вместе со всеми, но в её словах не то что искренности не было, в них отсутствовала в принципе хоть какая-то осознанность. Голова шла кругом: Заполярная, огромный город, информация, люди, пространство, свобода… Она сама не знала, к чему ведёт саму себя, да и, возможно, и не стояло за этим суматошным перечислением никакой глубокой мысли, она просто, как и все остальные её одногодки, пыталась осознать, что через месяц сможет прикоснуться к жизни за пределами своего института и своего бескрайнего, как будто вечно зимнего леса.       Просидев на вымученном — каждой группе не терпелось обсудить произошедшее друг с другом, спрятавшись в стенах родных комнат, — чаепитии ещё где-то час, они, наконец, начали расходиться. Марина осторожно отодвинула своё кресло, остановилась, чтобы дать встать Оле, но та, на удивление, не торопилась.       Хотя, вгрызлась в грудь беспомощная тоска, может, и удивляться тут уже нечему.       — Оль, идём? Пропускаю тебя.       — Ой, спасибо, родная, — Оля сжала её лежащую на подлокотнике кресла ладонь своей, маленькой и мягкой, — я чуть-чуть задержусь, ладно? Вы идите, я вас нагоню.       — Как скажешь. — Но попытаться всё равно стоило: — Всё хорошо?       — Да! — Оля улыбнулась, и в отличие от её тёзки, её улыбка была искренняя, словно в комнате вдруг загорелось маленькое солнце. — Всё замечательно, Мариш, правда. Я сейчас приду.       Марина никогда до этого не слышала такой уверенности в её голосе. Улыбнувшись в ответ, она встала и потянулась к двери вслед за Диной, которая, вопреки своим восторженным вздохам и смущённым смешкам, вышла из учительской первой, успев бросить лишь лёгкое «пока-пока!» товаркам из другой группы, уверенная, что её группа следует за ней.       В комнате, положив Оле на кровать импровизированную грелку — наполненную горячей водой бутылку из-под церемониального вина для церковных обрядов, которую Дина — кто ж ещё… — свинтила с кухни, они расселись по кроватям, переваривая новость в молчании.       — Она нас стравливает, — заговорила Марина первой. — С первой группой. А ещё, — обратилась она уже к Дине, подпустив в голос раздражения, — эта твоя Герасимова…       — Да что ты от неё хочешь, — устало махнула рукой Дина. — Крыса, она и в Натлане крыса. Ты-то на неё просто волком смотришь, а мне общаться приходится!       — Вы думаете, им больно поможет, что они все надушенные пришли? — спросила Маша, укутавшись в одеяло. — У них половина группы иназуно учит, а прогрессу — ноль. Вот они и стараются взять внешностью да послушанием. Марин, чего у тебя глаза такие дикие?       — Не нравится она мне, вот и всё. Всем что-то нашёптывает, а мы, знай себе, уши греем. Ну вот зачем ей эта межгрупповая вражда, а? Все же одним делом будем заниматься, в одном направлении работать, может, ещё и в одном месте.       — Она же тебе сама призналась, что гонится за прогрессом, — пожала плечами Маша. — Мне кажется, у неё правда педагогической практики маловато, вот она и мотивирует, как умеет.       Марине очень хотелось заорать, что не в этом дело, что как они все не видят, что в Деве Ольге сидит что-то чёрное, лживое и мерзкое, что каждый разговор с ней похож на ходьбу по тонкому льду — идёшь крохотными шажками и молишься, чтобы не треснул и чтобы переход поскорее закончился… Она помолчала, поковыряла пальцем покрывало, сняв с него колючий шерстяной катышек и скинув его куда-то в трещину на полу, и сдалась:       — Может быть. Ладно, боже с ней, у нас есть куда более важный вопрос на повестке дня: кто в группе шить нормально умеет?       — Так, погоди, — подняла брови Маша: — Я по младшей группе помню, что ты постоянно с ниткой и иголкой ходила, что это за вопросы?       — Ты мою юбку летнюю видела? Сама зашивала!       — Боже, точно.       — Вот и молчи.       Впрочем, платья были их десятой заботой. В отличие от остальной страны, которая на Новый год почти неделю не работала, Зеркальный возобновил учёбу на следующий день после не шибко роскошного праздничного ужина, и Марина после первого же дня — два мондстатских, рукоделие, литература, политология, география, история, иностранная история и, чтобы добить, вводный урок по алхимии, заменившей просто химию — потащилась в библиотеку, еле-еле переставляя ноги.       — Виктория Валерьевна, я пришла! — позвала она, аккуратно прикрыв за собой дверь и опустившись на уже ставший родным стул.       На столе ничего не изменилось с прошлого года: за это, наверное, Марина особенно уважала Кадышеву. Как они с первой недели договорились не залезать на рабочие места друг друга, так этой договорённости и придерживались, даже если стол по соседству напоминал водоворот из бумаг, письменных принадлежностей и раскрытых словарей. Даже новую работу Марина брала с полупустого стеллажа справа от себя, чтобы рассортировать её по одной ей понятным стопкам.       Увидев в общей кипе очередные личные дела, Марина мигом, уже не таясь особо, выхватила их и разложила перед собой. Какая удача: прошлогодний выпуск, та самая вторая группа, четвёртый семестр. Их выпускной семестр Марина уже переписывала, может, теперь получится сравнить, сколько человек закончило второй год по сравнению с теми двумя, кто выпустился.       Карточки с успеваемостью были простой, но монотонной работой. Глаз замыливался быстро, поэтому на второй час работы Марина начала перепроверять всё дважды, а то и трижды. И вот на пятом семестре к четырём уже знакомым фамилиям — Дубова, Михайлова, Николаева, Смирнова — вдруг прибавилась пятая, Быкова, которую нужно было поставить на первое место, чтобы идти по алфавиту. Марина аж остановилась, проморгалась — что-то на «Б» было в четвёртой группе, может, она перепутала?       Но нет, переписанные — безупречным почерком Кадышевой — карточки четвёртой группы — которых было, заметила Марина краем сознания, два человека, — кончались на четвёртом семестре, словно дальнейшего обучения просто не последовало.       Или последовало, но уже в другом составе.       Марина подняла голову, сглатывая нехорошее предчувствие вместе с комом в горле, посмотрела по сторонам. Кадышева, невесть как оказавшаяся за своим столом, что-то сосредоточенно писала в распухшем от времени и чернил талмуде, обёрнутом чёрной кожей. Может, она с ней даже здоровалась, просто Марина умудрялась так глубоко уходить в работу, что на внешние раздражители реагировала очень слабо.       — Виктория Валерьевна? — позвала Марина деревянным голосом, держа перед собой эту чёртову карточку Екатерины Быковой.       — Аюшки? — отозвалась библиотекарь, не отрывая кончика грифеля от бумаги.       — А у нас нет, случайно, ошибки в личных делах?       Обвинение было серьёзное, поэтому Виктория Валерьевна сразу подняла голову:       — Быть не может. Что случилось?       — Тут прошлогодний выпуск, вторая группа… их на третьем и четвёртом семестре было четверо, а на пятом у них почему-то оказалась Быкова из четвёртой.       — А, это… — Виктория Валерьевна встала, опустилась на стул рядом с Марининым столом и забрала у неё карточку. Помолчала, задумчиво обводя слегка погнувшийся краешек. — Нет, ошибки нет. С пятого семестра Катя Быкова училась во второй группе. С ними же и выпустилась, вон, за шестой семестр карточка лежит.       Судя по её отвлечённому, отстранённому голосу дальше обсуждать эту тему ей бы не хотелось. К сожалению или к счастью, Марина очень хорошо умела прикидываться дотошной дурочкой, не понимающей таких тонких намёков:       — А что тогда случилось с четвёртой группой?       — Их расформировали.       Чувствуя, что впереди совсем опасные воды, Марина подавила рвавшееся наружу туповатое «в смысле?», вместо этого сделав, как любила Кадышева, собственный вывод:       — Значит, вторую девочку отправили в пятую? Или в шестую? — в который — совершенно случайно! — закралась незначительная ошибка.       — Шестой группы на том выпуске не было. Нет. Нет, её никуда не отправили. Её отчислили.       И тут Марине даже не пришлось изображать удивление:       — Из Зеркального можно вылететь? — от неожиданности у неё даже лексика опустилась.       — Как и из любого учебного заведения, Марина, но это не значит, что к этому надо стремиться, — голос Виктории Валерьевны вдруг набрал силу, она сняла очки и потёрла пальцами глаза. — Алексеева… не помню, Галя, что ли, совсем не справлялась с учебной программой. Особенно ей не давался Дар. Её дважды оставляли на второй год, начинала-то она вообще в пятой.       — Я даже не знала, что такое бывает, — прошептала Марина, чувствуя, как медленно холодеет всё внутри. У них в группе тоже не все безупречно владели Даром. — И что, её отправили в обычную школу?       — Чего не знаю, того не знаю, — ответила Виктория Валерьевна слишком быстро и отдала ей карточку, будто обжегшись, пытаясь отвлечь Марину этим жестом. — Наверное. Наша с тобой задача — отразить это в документах. Может, тебе где-то и приказ об отчислении попадётся.       Врёт, поняла Марина, и холод сжал сердца и рёбра жгучим морозом, стрельнув болью в кончики пальцев.       Она мне врёт, вспыхнуло вдруг возмущённое осознание, и на секунду полное ужаса омерзение уступило место гневу. Марине захотелось надавить, настоять, заставить сказать правду, а не пристыженно отмолчаться.       — И часто такое происходит? — Кадышева уже успела встать и почти добралась до своего убежища — громадного, неповоротливого стола, который отделил бы их друг от друга и от этой темы, — когда вопрос Марины ударил её в незащищённую спину. — Я про отчисление.       Несколько долгих секунд Кадышева молчала, стиснув перед собой руки. Марина ждала — и одновременно с холодной, деловой отстранённостью перебирала пункты, которые нужно успеть запомнить и рассказать девочкам, потому что больше она карточек с личными делами, скорее всего, не увидит. Учебная программа, список экзаменов в конце года, часто упоминающиеся места для стажировки, средний учебный балл, дальнейшее трудоустройство…       — Случается. — Наконец, ответила Виктория Валерьевна. И, следом, дрогнувшим голосом: — Не забивай себе голову, хорошо?       Что-то раскалённое, ревущее, как пожар, взвилось в Марининой груди, обхватив горячими пальцами горло, обжёгши непрошенными слезами глаза: не смей, не смей поддаваться, не отпускай, дави дальше, дави, дави!..       Но потом Марина вспомнила, сколько раз Кадышева разрешала ей самой соскакивать со сложных тем на что-то простое и понятное, сколько раз она получала блаженную долгожданную передышку, во время которой можно было дать слабину и ни о чём не думать.       И отступила.       — Ладно. Тогда переписываю, как есть, да, без всяких комментариев?       — Да, — выдохнула Виктория Валерьевна с таким облегчением в голосе, что Марина свела плечи, горюя о потерянной правде. — Лучше бы ты иназумские сводки новостей с таким интересом изучала, чем эти старые бумажки.       Марина слабо улыбнулась в ответ, принимая эту попытку оставить позади только что произошедший разговор.       В конце концов, у неё и без карточек с личными делами был вопрос, с которым ей — и девочкам, которые уповали на неё одну, — могла помочь только Виктория Валерьевна, потому что обращаться к матронам или, упаси Царица, наставницам Марина не собиралась даже под страхом зимней молитвы.       — Да ну их, — отмахнулась Марина жизнерадостным голосом, будто и не было никаких отчислений и расформированных групп. — Виктория Валерьевна, вы лучше вот что скажите…       Кадышева повернулась к ней, и под её неожиданно тёплым, полным привязанности взглядом Марина на секунду почувствовала себя под большим, надёжным крылом. Будто вокруг не было Зеркального, не было предстоящего им завтра занятия с Даром, от одной мысли о котором Марину начинало мутить, не было алхимии, в которой Марина с первого занятия ничего не поняла, была только тёмная библиотека со стеллажами из тёмного дерева, некоторые из которых закрывало помутневшее и позеленевшее от времени стекло, и её немногословный, но мудрый и начитанный хранитель, которая почему-то взялась учить вздорного, непоседливого ученика, которому не помешало бы поучиться терпению.       Марина позволила себе подумать, пока пауза в разговоре не затянулась непозволительно надолго, что её ничуть бы не расстроила такая судьба. Никаких Зеркальных Дев, никакой нерушимой клятвы. Только старые книги, после которых она будет возвращаться, иногда чихая от набившейся в нос пыли, домой, в Третий Переулочный, где её будет ждать чёрный горчащий чай и пироги с яйцами, которые пекла мама, где папа будет лениво бренчать на гитаре, которую дядя привёз откуда-то из Фонтани…       Узнай кто о подобных мыслях — отправили бы в карцер, не задумываясь, не дав даже шанса объясниться.       На вечерней молитве Марина покается, обязательно, покается.       — Нас с девочками отправляют на зимний бал Заполярной на День Верных. Вы наша единственная надежда, Виктория Валерьевна, миленькая, вы знаете, откуда можно взять приличные выкройки?