Безупречные

      — Быстрее!       Марина пригнулась от стрелы, подпрыгнула от расцветшего под ногами водного цветка: Машка ещё и выпендривается, узоры на лепестках пеной рисует, — свела руки и спиной нырнула в ставшую уже совсем привычной темноту портала. Тьма раскрыла вязкую пасть ей навстречу, втянула её в себя с тихим свистом, жадно лизнув прохладой взмокший затылок, и хотела уже было потянуть дальше, прочь и прочь от света и жизни, но Марина двинула в пустоту локтем, толкаясь, и, зажмурившись, рванулась обратно, в реальность. Лицо обожгло теплом.       Почти сразу на неё с рёвом двинулась волна, плотной стеной заслонившая вдруг весь зал, Марина даже не поняла, кто её создал, зато среагировать успела: выбросила вперёд раскрытую ладонь, вскидывая с пола собственный гудящий поток, напрягла пальцы и послала его навстречу вражескому. Вода сшиблась с водой, хлынула наземь, заставив Марину отскочить обратно в не успевший закрыться портал.       Спиной, спиной, сколько раз говорили спиной вслепую не запрыгивать!       Ну, говорили тем, кто не умеет на ногах стоять, а Марина, вроде, не жалуется. Уперевшись одной ногой в землю, она крутанулась вокруг своей оси, бросив во все стороны тёмно-синие лепестки и расколов на тысячи крохотных льдинок начавшую было собираться клетку.       — Втроём на одного! — Бездна!..       Марина не успела даже ругнуться, пришлось сразу же прикрываться зеркальными щитами, на случай, если этим самым «одним» вдруг окажется она.       — Дина! — выбрала Дева Ольга.       Какая же глупая, гадкая, подлая затея! Марина повернулась, всё ещё прикрывая фланги отражающими щитами, призвала над головой стрелу — объёмную, скворчащую пеной, но, на самом деле, совсем не сильную.       Такую, какую Дина — под ногами которой уже раскрылась серебристым свечением клетка и в которую уже понеслась другая волна, не такая высокая, какая чуть не поймала Марину, но всё ещё мощная, — смогла бы с лёгкостью отразить.       И всё равно этого оказалось недостаточно — Дина перескочила клетку, встретила стрелу своей, острой, опасной, от которой шёл пар, но к волне успела только обернуться, чтобы встретить её лицом, и едва-едва возвела слабый, мигом пошедший трещинами щит, который под напором воды рассеялся тёмными сгустками тумана, оставив Дину совершенно беззащитной перед напором стихии.       Её накрыло с головой, тёмные волосы разметались из косички, смешавшись с водоворотом, в который закрутило поток.       — Дина! — Марина, охваченная старым, давно оставленным, как ей казалось, позади страхом, бросилась к ней.       — Тренировка ещё не закончилась, Дегтярёва! — предупреждающе крикнула Дева Раиса, и Марина остановилась, как вкопанная, сгребла в кулаках насквозь мокрую ткань штанов.       — Оля, Маша, вы против Марины, Дина, вставай! — и опять эти сокращения, леший же подер-ри!..       Марина раздражённо махнула рукой, разбив Олину клетку босой пяткой ещё до того, как та успела обрасти стенками, и временно заняв её своей собственной, со сверкающим, словно хрустальным куполом, а в Машу швырнув стрелы — одну, вторую, третью, с серебрящимся кончиком, соткавшимся изо льда. От Дининой слабой, неуклюжей атаки она прикрылась зеркалом, надев его водное крепление себе на руку, как щит, его же поставила между собой и резво опомнившейся Машей и снова шагнула в портал спиной, едва успев свести руки.       Голые ступни горели болью от суматошных скачков по камням. Выпрыгнув из портала, Марина повернулась на звук льющейся воды, вскинула левую ладонь, сведя вместе три пальца — вдоль её руки соткалась готовая стрела, брызжущая холодом во все стороны, — и, разглядев сквозь намокшие ресницы стоящих перед ней наставниц, швырнула рвущийся на волю залп в Олю, прямо поверх их голов. Та, явно не ожидавшая, что Марина осмелится атаковать через Дев, неуклюже поймала её слабым щитом, поскользнулась, ударившись коленом об пол, вскрикнула.       Осталась Дина, но она и от прошлой-то атаки оправиться не успела, поэтому Марина просто схлопнула вокруг неё клетку и завершающим приёмом пустила вращаться вокруг себя три тёмно-синие астры — высоко, на уровне груди, чтобы отразить и волну, и клетку, и стрелы.       — Хорошо, стоп! Трое на одного, Оля!       «Особенно ей не давался Дар…»       Сжав кулаки, Марина выиграла четыре секунды бездействия: окружила себя плотными, непроницаемыми щитами, в которых метались безликие тени. Оля еле-еле выбралась из её клетки, какое тут три на одного…       Дождавшись, пока Маша швырнет едва соткавшейся в стрелу водой, а Дина, выпрыгнув из портала в Олиной слепой зоне, кинет в неё на ходу раскрывшимся цветком, Марина снова ограничилась слабой стрелой с ледяным кончиком, с замирающим сердцем ожидая развязки.       Но Оля не растерялась: пригнулась, столкнув между собой два потока, а клетку схватила двумя руками и просто согнула, бросив ледяные осколки в растёкшуюся у её ног лужу. Марина и порадоваться толком не успела, как Оля — Оля! Которая ночами в купальнях тренировалась, чтобы стрелы под потолок не улетали! — запустила в Дину короткий, но мощный залп из четырёх стрел, от которого не устояли даже Динкины щиты, пришлось ей прыгать — или, скорее, заваливаться — в портал. Следом досталось Маше: два цветка закружились вокруг неё изящной узкой спиралью, нещадно хлеща водой по коленям. Маша принялась отбиваться, орудуя стрелами, как копьями, но конструкты держались крепко и, казалось, с каждой секундой вращались всё быстрее.       Девочки вне игры.       Остались они вдвоём, поняла Марина, уже инстинктивно пригнувшись от полетевшей в неё стрелы, огромной, ощерившейся зазубренными лезвиями. Она напрягла руки, вскинула волну. Оля прикрылась щитом, и, молодчина, устояла, но Марина увидела это уже выйдя из портала за её спиной, поэтому следующая стрела влетела Оле в плечо. Не так больно, как в спину: если что, Марина скажет, что не успела расцепить руки, выйдя из портала.       Оля развернулась, швырнула в неё крупным осколком щита — Марина встретила его своим центральным, потрёпанным, оставив два приподнятых по бокам от себя, и ответила цветком. Беспощадная пенистая стена рассекла его на две части, лепестки с жалобным плеском растеклись по полу, мигом обесцветившись из морского синего в блёклый серый, и почти сразу же взлетели обратно, не стрелами даже, а какими-то небольшими узкими лезвиями, которые влетели в щиты, остановившись в дюйме от Марининого лица. Перехватив щит под уже привычное водное крепление, Марина сжала юркую гидро в пальцах и почувствовала, как вода на секунду замерла, приняв нужный ей облик. Размахнувшись, она запустила ощетинившимся щитом в Олю, и та, замешкавшись от необычной атаки, успела только разбить об щит волну.       Вода обрушилась ей на голову, заливаясь в уши и глаза, Оля попятилась, одной рукой создавая то ли клетку, то ли цветок, а другой отчаянно пытаясь убрать воду из глаз.       Марина помедлила: бить в слепого противника казалось подлостью.       — Марина, бей! — хлестнул по ушам приказ Девы Ольги.       Да пожалуйста, Господи! Марина демонстративно послала вперёд узкую стрелу, щёлкнув пальцами. Оля разбила её даже вслепую, всё-таки решила пойти клеткой, из которой Марина спаслась порталом, снова осыпала одногруппницу стрелами, на этот раз справа, потому что левый глаз Оля смогла открыть даже сквозь жгущую чувствительную слизистую воду.       Оборона дрогнула: не успев выставить щиты, Оля просто поймала ледяную воду рукой, с болезненным вскриком прижав её, безвольно повисшую, к себе, Марина даже представить себе не могла, как ей больно. Раскрывшаяся было стрела в нерешительности повисла рядом с ней, отбрасывая мерцающие синие капли на брюки.       — Бей! — прошлось обжигающим хлыстом по позвоночнику.       Безоружного, полуслепого, беззащитного человека?! Марина развернулась на пятках, разодрав на правой распухшую мозоль, и всадила цветок в землю с оглушительным плеском. Дар отозвался резкой короткой дрожью, болезненно отдавшейся куда-то в ключицу, но, в кои-то веки, принялся пульсировать в такт бьющемуся вместе с пульсом гневу.       — А лежачего вы мне тоже добивать прикажете?!       Всё смолкло.       Марина слышала только собственное шумное дыхание, видела, как двигаются губы Девы Ольги, но ответа её не услышала.       Зато почувствовала другое — как её вдруг резко дёрнули за край майки, заставив неловко оступиться и махнуть руками.       — Слушай, ты меня за противника вообще не держишь, что ли? — неожиданно пылко спросила у неё Оля: мокрая, дрожащая, похожая на упавшую в прорубь крысу. — Я понимаю, может, у меня не так хорошо, как у тебя или у Дины получается, но это не значит, что со мной надо, как с ребёнком.       Ошарашенная, испуганная, Марина могла только заморгать, пытаясь убрать с ресниц воду:       — Оль, да ты чего, я…       — Ты поддаёшься, — почти по слогам произнесла Оля, и Марина к своему ужасу увидела у неё в глазах обиженные, злые слёзы. — Марин, я точно такая же студентка старшего отделения, как и ты. Мне не нужны поблажки, мне нужно, чтобы со мной тренировались, как с настоящим противником, а не с маленькой девочкой, которая Дар в руках удержать не может. Только это может называться настоящей подготовкой, а не эти… поддавки несчастные!..       — Какой смысл тебя тупо избивать, когда ты не можешь ни отбиться, ни прикрыться, объясни, будь другом? — взвилась Марина, устав от недомолвок последних нескольких недель. — В чём тут подготовка? Ты думаешь, ты от моих синяков сильнее, что ли, станешь?!       Едва выкрикнув последнее слово Оле в лицо, она осознала собственную ошибку, но было уже поздно: Оля поджала губы и скрестила на груди руки:       — Представь себе, да, специалистка ты наша.       И, задев Марину плечом, прошла мимо, прямиком к раздевалкам, которые они обычно никогда не использовали, утирая мокрое лицо такой же мокрой ладонью.       Марина осталась смотреть ей вслед, бездумно сжав в ладони пульсирующий Дар, который по инерции продолжал бушевать, торопливо гоняя по венам её разгорячённую нагрузкой кровь.       Кажется, Дева Ольга — или Дева Раиса — сказала остальным разойтись, объявив тренировку оконченной. Марина не слушала, продолжая смотреть в тёмный зёв выхода, в котором скрылась низкая фигурка Оли, каждой клеткой своего тела ощущая вес чудовищной ошибки, до которой её довела собственная проклятая вспыльчивость. В голове было предательски пусто, как было пусто несколько минут назад, когда Оля выкрикивала ей в лицо свои отчаянные, горькие обвинения, а Марина могла только защищаться, огрызаясь в ответ, даже не осознавая, в чём толком провинилась.       — Марина, — от ненавистного голоса руки сами собой сжались в кулаки, — пожалуйста, не держи на Олю зла.       Издевается она, что ли? Марина вихрем развернулась на пятках, осознавая, что из правой идёт кровь и что она пачкает ею пол, оказавшись лицом к вуали с Девой Ольгой: странно, они были почти одного роста, и это Дева ещё на каблуках стояла.       — Я? Я-то что? Мне кажется, это она на меня порядком разозлилась, — тоном на грани допустимо грубого ответила Марина, жалея, что не сообразила в своём ступоре удрать из зала вместе со всеми. Да, в раздевалке ей бы тоже мало чего хорошего сказали, но вторую старшую группу она была готова выслушать. Деву Ольгу — очень вряд ли.       — Оля в самом деле очень переживает, что не справляется с программой в полной мере, как это делаете вы, — тем же елейным тоном продолжила Дева, пропустив её замечание мимо ушей, — и, учитывая, что именно на тебя она равняется, твои попытки ей помочь она считает… снисходительной уступкой, а не стремлением поддержать.       — Никто у нас в группе ни на кого не равняется, — пренебрежительно фыркнула Марина: тоже мне, явилась посреди года и воображает, что во всех взаимоотношениях разобралась и всех как на ладони теперь видит.       — Разве? Тогда почему на наших с ней занятиях Оля только о тебе и говорит? — мягко, но настойчиво спросила Благородная Дева. И, не дав Марине времени подумать, продолжила: — Поверь мне, она очень старается. И, думаю, ты тоже видишь, что у неё уже получается гораздо лучше, чем в том году. Это стремление нужно взращивать. Поддерживать. И, конечно, испытывать.       Не думать, осадила себя Марина, не давая бурлившей в лёгких ярости взорваться криком, рёвом, истошным визгом. Да, она тут много чего сказала. Но пока что нельзя об этом думать. Отступившая было пустота заволокла её гнев, спрятав её, как луну за тучами.       — Это всё равно не значит, что нужно продолжать бить человека, который не может поднять щит. Была бы на месте Оли Дина или Маша, я бы точно так же отказалась атаковать. Мало того, что это бессмысленно, это ещё и жестоко.       — Жестоко… — Дева Ольга медленно покачала головой. — Марина, скажи мне, а врагов Её Светлости ты тоже будешь щадить, когда они выронят направленное против твоих соотечественников оружие, потому что это жестоко?       — В-врагов? — секунду назад говорили об одногруппницах на школьной тренировке. Этого Марина вслух говорить не стала: она и так уже сегодня вспылила с колоссальными последствиями.       — Именно их. С которыми вам придётся сражаться уже через два с половиной года. Которые будут пытаться вас убить и которые, поверь мне, совсем не будут размышлять, можно ли поднимать руку на беззащитного и безоружного или нет. Они будут просто бить, а уж блокирует противник удар или нет — это совершенно не их проблемы.       Мысли совсем спутались. В словах Девы Ольги было что-то неправильное: то ли чересчур внезапный скачок с темы на тему, из-за которого произошла либо преднамеренная, либо случайная подмена понятий, то ли просто сомнительная логическая связь, то ли обобщение… Но у неё и так в ушах сердцебиение, рваное и суматошное, мешалось сумрачным водоворотом со словами Оли, режущими больнее самых острых ножей, поэтому Марина только беспомощно заморгала, чувствуя себя очень маленькой и косноязыкой.       — Времени на осознание у вас и без того очень мало, — тихо добавила Благородная Дева. — Мы стараемся вас к этому подготовить любыми способами. Мне надо, чтобы вы, моя группа, запомнили, что драться надо до конца. Не отступать при первом проявлении слабости, а всегда — всегда! — добивать противника. Хотя бы для того, чтобы спасти себя самого от удара в спину.       Наконец, Марина нашла слабое место, за которое могла бы зацепиться, которое Дева Ольга, к тому же, выделила интонационно: будь это разговор с Кадышевой, Марина бы сразу убедилась, что нашла брошенный ей крючок, повод для спора, который надо было поднять, как поднимают меч вызванные на дуэль аристократы, и ответить на него.       — Не Оля ведь напала на меня, а я на Олю. К чему ей бить меня в спину, если это мне от неё нужна моя победа, а не наоборот?       — От того, что противник воздержался от первого удара, он не перестаёт быть твоим врагом. Царица враждует с Тейватом не потому, что Лиюэ нарушает наши торговые договоренности или пересекает наши границы, а Мондштадт ограничивает права наших делегаций, а потому что в будущем, когда придёт время столкнуться с несправедливостью этого мира в её Священной Войне, эти государства выступят против нас и обратят на нас свои оружия, даже не думая, что действуют по чужому приказу, как безвольные марионетки. На нас — на тех, кто пытается спасти их от этого проклятого, бесцельного круга смерти и разорений.       Дева Ольга словно не говорила, а пела или молилась, вдруг заметила Марина, и всё желание спорить вмиг испарилось утренней дымкой, уступив место осторожному подозрению: с эмоционально неустойчивыми собеседниками каши не сваришь. А Дева Ольга даже сейчас, яростно рассуждая о религии и войне против всего белого света — такого красивого, судя по иллюстрациям в подаренной Кадышевой энциклопедии, такого разного, такого бескрайнего… — оставалась внимательным собеседником с очень хорошей памятью.       Любую оговорку Марины — да что там, даже неправильно поднятые брови — она очень хорошо запомнит. Поэтому сегодня, явно не в последний раз, Марина заставила себя промолчать.       — Я понимаю, Благородная Дева, спасибо за вашу мудрость. — Следующие слова оцарапали ей горло, будто она решила проглотить расколотое стекло собственного щита: — Я запомню ваши наставления для наших будущих тренировок.       — О большем я и не прошу, — губы под вуалью изогнулись в улыбке. Дева Ольга положила руки в перчатках на Маринины насквозь мокрые, напряжённые плечи: — Спасибо, милая моя. Я обязательно поговорю с Олей, думаю, бедняжка просто перенервничала.       Я с ней тоже поговорю, подумала Марина, и лишь надеюсь, что моих слов будет достаточно, чтобы хоть частично перебить твои, подлая, злобная гадюка…       — Спасибо, Благородная Дева.       — Ну всё, иди, скорее, к остальным. — Марина до боли стиснула челюсти, чтобы не заорать, и молча направилась к знакомому выходу, молясь, чтобы девочки уже ушли: ей страсть как нужно было побыть одной, хотя бы чтобы не сорваться и не устроить водоворот посреди комнаты. Дар дрожал, отдаваясь болью теперь уже в потянутое во время тренировки бедро. — И, да, Марина?       — Слушаю, Благородная Дева? — спросила Марина, не оборачиваясь.       — Если мне не изменяет память, вчера-сегодня на пограничную заставу должна была приехать ткань для ваших платьев. Поторопитесь — успеете забрать себе лучшие отрезы.       Ага, а первой группе оставим драные обноски, чтобы они нас к празднику совсем возненавидели. Ясно.       Молчи, молчи, Госпожи ради, молчи.       — Спасибо, Благородная Дева. Мы сходим.       В раздевалке осталась одна Маша. Полностью переодетая в сухое, она усадила Марину на скамейку перед собой и принялась нещадно тереть ей полотенцем волосы, пока Марина старалась что-то сделать со своими убитыми ступнями и одновременно отжать обувь.       Дины не было. Марина постаралась не задумываться, почему это показалось ей каким-то мелким предательством.       — Динка пошла успокаивать Олю, — осторожно сказала Маша, будто услышав её невысказанный вопрос, — не знаю, что Дева Ольга ей такого наговорила на этих их встречах, она никогда раньше и словом не упоминала, что её беспокоят наши внутригрупповые тренировки.       — Это я виновата, — бросила Марина тяжело и угрюмо, заклеивая пластырем глубокую ссадину на ноге и осматривая внушительный синяк на большом пальце, которым она приложилась об стену, неудачно рассчитав выход из портала. — Надо было драться в полную силу.       — Марин, что за глупости? — неожиданно резко спросила Маша, но её слова совсем не сочетались с её ласковыми, заботливыми движениями. — Я бы тоже бить не стала, никакой здоровый человек бы не стал.       — А она хочет, чтоб били. Понимаешь?       Маша помолчала, закутала её волосы в полотенце, заткнув край за передний слой этого плотного кокона.       — Нет. И не хочу понимать. И ещё сильнее жду, когда вернётся Дева Иоанна. Как твоя нога?       — Жить буду. Маш, ты в тканях разбираешься?       Подруга хмыкнула, уселась рядом и молча забрала у Марины пластырь, который она теребила в пальцах, пытаясь открыть, рванула его зубами, с лёгкостью разорвав плотную обёртку, но чудом не порвав сам пластырь.       — Дай сюда… — пока Маша с хирургической точностью клеила пластырь на глубокую царапину от осколка, Марина стянула майку и быстрыми, резкими движениями вытерла всё тело, сразу нацепив сверху свитер. — Ещё как! Тебя за выкройками послали, Дина весь Зеркальный оберёт на нитки, ленточки и кружева, а я выберу, на что мы это всё своими разной степени кривости руками будем пришивать. А что такое?       — Дева Ольга заказала нам материал для платьев, он приехал, надо его забрать до того, как это сделает первая группа. Я пойду с тобой, ты одна не утащишь, а я пограничников знаю.       — С мокрой башкой? Зимой? На улицу? Офонарела?       — Спасибо за заботу, — сухо ответила Марина, хотя внутри всё потеплело, и гнев, и доводящее до исступления чувство собственной беспомощности тут же отступили, оставив после себя неприятную ноющую боль, как от растяжения или трещины в кости. — Я шапку надену, кура-наседка.       — Поможет тебе эта шапка… — начала было возмущаться Маша, но махнула рукой, наткнувшись на её упрямый взгляд: — Ты как горный баран, толку с тобой спорить.       На самом деле, Маша сама бы справилась. На худой конец, попросила бы ребят помочь, Митя бы точно не отказался. Но Марине страшно, до тянущей тоски в груди хотелось увидеть единственных взрослых, кто, она была уверена, точно не преследовал никакой высшей цели, разговаривая с ней и предлагая ей сладкий чай с баранками. Она правдами и неправдами, через Дину, выторговала им у кухонных ребят сахара и пирогов с вишней, которые отправила на заставу через знакомую из младшей группы, у которой неподалёку от сторожки была физра, спрятав в пакет с сахаром сентиментальную до ужаса записку-поздравление, но лично зайти никак не получалось.       А теперь, вот, и повод официальный появился. Подумаешь, голова мокрая.       Прижав дублёнкой Дар, который тащить с собой не очень хотелось, но девать было некуда, Марина закуталась плотным шарфом, обернув его вокруг головы, надела сверху ушанку и придавила капюшоном. Маша посмотрела на неё скептически, спрятав нос в собственный шарф, но в итоге махнула рукой:       — Сойдёт.       Темнело на севере рано, поэтому сторожку они нашли, ориентируясь на тёплый свет, льющийся из плотно закрытых окон. На подходе к шлагбауму Маша молча пропустила Марину вперёд, как главного переговорщика, и это был единственный раз, когда Марина с удовольствием постучала в дверь, чтобы поговорить с другими людьми.       Дверь открыл Борис — домашний совсем, без маски — и прищурился:       — Девчат, вы чего?.. — тут в его карих, тёплых-тёплых, как столь любимый им крепкий чай, загорелось узнавание: — Кукушонок, привет! Заходите скорее, чего мёрзнете! Только ногами постучите хорошенько, а то вы больше на сугробы похожи.       — Я ж тебе говорила, — успела шепнуть Марина на ухо отчего-то застеснявшейся Маше, — нормальные ребята.       Разумеется, никакого «быстренько зайти за тканью и сразу уйти обратно» не получилось, их в считанные минуты раскутали и усадили отогреваться у печки, заодно поругав Марину за безответственное отношение к собственному здоровью: ангиной давно не болела, возмутился Митя, увидев её мокрые кудряшки, что ж у вас за срочность-то такая!..       Маша, как новое лицо, немедленно оказалась под прицелом внимания пограничников, но её это, впрочем, особо не смущало: уже через пару минут после представления они вместе трещали о праздниках, о предстоящей поездке, о пресловутых тканях, которые действительно приехали и дожидались своих красавиц-швей, хотя, между нами, можно было и платья сразу заказать, иначе какой же это праздник, если вам всё равно работать придётся!       — Я то же самое сказала, — вставила Марина, набив рот баранкой, и Митя, рассмеявшись, взъерошил ей волосы.       — Да ну вас! — хихикнула Маша, вся раскрасневшаяся от жара: — Хоть попрактикуемся выпускные платья шить!       Пограничники в тканях разбирались ещё хуже, чем Марина, однако помочь дотащить явно нелёгкую ношу вызвались сразу же. Борис ушёл в помещение-кладовую, куда они поставили сундуки, не зная толком, какие тканям нужны температурные условия, но предположив, что морозилка — кое-как сколоченный из старых досок уличный хлев, прикрытый холщовой тканью от снега, — точно всё испортит, прихватив с собой масляный фонарь и Машу, а Марина с Митей остались кипятить свежий чай.       — Ты откуда сахар-то раздобыла, а, кукушонок? — прищурился Митя добродушно, доставая с полок пахучую мяту, чтобы покрошить её в заварочный чайник.       — Новогодний секрет, — невинно поморгала Марина. — Как твой кашель?       — Жить буду, — отмахнулся пограничник.       Стёкла его форменных очков, которые он теперь не снимал даже в помещении, ловили блики от печки, но даже за обманчивыми вспышками света Марина всё равно видела его глаза: внимательные, острые, чем-то напоминавшие птичьи, глаза опытного стрелка. Его ружьё стояло совсем рядом с дверью, из чего Марина сделала вывод, что привозимой дозорным еды было мало и Митя ходил охотиться.       Заметив её взгляд, тот только улыбнулся:       — Пришли б засветло, сводил бы вас на сов поглазеть. В ночном видении, конечно, тоже могу показать, но это, что называется, уже не то.       — У вас тут совы гнездятся?!       — Филины, — гордо кивнул Митя, будто это была лично его заслуга. — Чудные такие, бровастые… Я раньше южнее служил, на границе с Фонтанью, так у нас однажды сипухи завелись в ангаре. Скрежещут, что черти лесные, чес-слово, рядовые ночью… кхм, на улицу выходить боялись, так они орали.       Марина как никогда болезненно ощутила недостаток знаний по биологии:       — Мить, ну я ж их тоже не видела никогда! Как они выглядят-то хоть?       — Как совы. — Честно сказал пограничник. Засмеялся, когда Марина треснула его кулаком в плечо. — Рожа белая, как мелом помазали, а глазищи чёрные-чёрные, посмотрит на тебя такое чудо из темноты, сразу Её Светлости душу отдашь.       Марина хихикнула, представив себе какого-то монстра с черепом вместо лица, а потом почему-то вспомнила Ирину Рыбнову, и весёлое настроение тотчас улетучилось, будто его и не было никогда. Она повесила голову и, пряча помрачневшее лицо, принялась сосредоточенно резать твёрдый сыр, перехватив поудобнее нож.       — Кукушонок? — осторожно поинтересовался Митя откуда-то сверху. — Ты чего скуксилась?       Конечно. Белок на верхней ветки сосны он замечал и снимал с одного патрона, а то, как у стоящей рядом Марины настроение за секунду испортилось, не заметит. На что она вообще надеялась?       — Да я просто… — Марина поколебалась, и этого колебания было достаточно, чтобы качнуть чашу весов в сторону очередного обмана. — Переживаю я из-за этого бала. Не люблю шумные сборища.       — Да вы разговаривать там особо не будете, — пожал плечами Митя, но Марина слишком хорошо его знала, чтобы посчитать это попыткой отмахнуться от её тревоги. — Это же не переговоры и не рабочая встреча, а, скорее… смотрины, что ли.       — Ещё хуже стало, — призналась Марина, и какая-то часть правды вдруг вырвалась на свободу, почти что против её воли: — Я не хочу никуда из Зеркального ехать.       — Ну и не поедешь! — Митя положил тёплую, надёжную ладонь ей на плечо. — Тебе ж сказала эта ваша Дева, надо со всеми поболтать и всем понравиться, чтобы тебя куда-то взяли. Ты стой себе, глазами хлопай, на люстры хрустальные поглядывай, да восхищайся всем, что под руку попадётся. Никаких «мне очень интересна ваша работа» или «ах, а как вам служится в Лиюэ?»       Марина засмеялась, на секунду забыв про свои переживания: больно смешно Митя пародировал институтскую манеру речи.       — Ты так рассказываешь, будто сам на такие смотрины ездил.       — Я — нет, но у меня один сослуживец в Заполярной сейчас расквартирован, как раз при дворце Её Светлости, Витя Гуменник, так вот он ваши группы уже лет пять как встречает… — Митя вдруг моргнул: — Увидишь, кстати, привет передай. Он рыжий, всё равно что ты, усы, вроде, грозился отрастить… Но самое важное — у него на левом глазу бровь и ресницы белые, так точно не обознаешься.       — Постараюсь… — нервно ответила Марина, напуганная возложенной на её плечи важной миссией.       Митя с его орлиным — или совиным — зрением заметил и это:       — Да это если увидитесь, мало ли, нарочно бегать искать не надо! Заодно с ним поболтаешь, если к месту придётся, уже минут тридцать убьёшь на пересказ нашей бытовухи.       Стало так тепло, будто Марина опять уселась поближе к печке. Положив нож, она обошла явно вручную, как и всё в этом домике, сколоченный стул и обняла стоящего к ней боком пограничника, вжавшись носом в пропахший табаком ворот его свитера, почти такого же, как у неё самой, только, видимо, ещё более грубой вязки:       — Мить, спасибо…       — Да будет тебе, кукушонок, — тихо ответил пограничник и чмокнул её в макушку.       Жест был простой, искренний, но Марину вдруг отшвырнуло куда-то далеко, в такой же протопленный печкой небольшой дом, к такому же грубому, ручной сборки столу, покрытому следами гари от неудачно поставленного котелка или сковороды, заставленному глиняными горшками, от которых вился клубами пар, да тарелками и чашками со сколотыми краями: что вы хотите, батюшка, ребёнок в доме… Макушки легко коснулись тёплые родные губы, и одновременно уверенная ладонь легла на плечо: чего ты застеснялась, садись скорее, все свои.       — Так, первой группе осталось всё самое мятое, пусть ищут теперь утюг и сами набивают его углями, авось, прожгут кому-то на заднице пятно! — из кладовки показалась встрёпанная Маша, за ней — нагруженный плотными свёртками Борис, едва втиснувшийся в люк.       — Добрая ты девочка! — пожурил её беззлобно Митя, принимая у сослуживца часть отрезов. — И вы это всё изошьёте?! Мама родная…       — Я с запасом взяла, ничего не знаю, — пожала плечами Маша, принимая у Марины тёплую алюминиевую чашку. Глаза её вдруг загорелись: — Ой, вы с мятой сделали!       В Зеркальный они вернулись уже после ужина. Маринины волосы окончательно высохли, что, в общем, ей не очень помогло, потому что оставшийся в сторожке Митя их всё равно закутал, как на крайний север.       Сгрузив свёртки на Машину кровать, Марина утёрла лоб и, как есть, в уличном, плюхнулась по соседству. Девочки — Дина и Маша — рассыпались в восторгах, прикладывая к себе ткани разного оттенка, Марине сразу отрядили строгую, синюю, самую тёмную из представленных — с твоими-то кудрями, с твоими-то светлыми, мол, глазищами…       Марина почти не слушала их лепет и буравила сосредоточенным взглядом дверь, отсутствующе ковыряя пуговицу на шубе.       В конце концов, она встала, решительно скинула видавшую виды дублёнку по соседству с богатейшими тканями из Заполярной и пошла к двери.       — Ты куда? — тут же отвлеклась Дина.       — Сейчас приду, — откликнулась Марина, не обернувшись.       Какие-то ошибки за неё не могли исправить ни ровные ряды прописей, ни слова других людей, ни сделанная домашка, ни пирожок с кухни. Видит Богиня, у Марины с этим всегда было плохо: извинения приходилось выталкивать, как огромные, тяжёлые камни, страдая всем сердцем и от причинённой другому боли, и от той боли, которую неизбежно вызывало собой разрешение ссоры.       Но сейчас, сегодня, чувства Марины не имели никакого значения. Ей может быть сколько угодно плохо, она может сколько угодно хотеть промолчать, забыть, а завтра снова сплетничать за завтраком, как ни в чём не бывало.       Вот только если она сейчас отступит, Дева Ольга победит. И ничем хорошим это для Оли не закончится.       До купалень Марина долетела широким, солдатским шагом, но тотчас остановилась, услышав шумные всплески воды. Свои ночные тренировки Оля упрямо не забрасывала, даже когда с ней начала заниматься наставница.       Уже протянув было руку, чтобы толкнуть дверь, Марина вдруг застыла, не в силах сдвинуться с места. Сжала руку в кулак, замахнулась было снова — и опять, ничего. Ненавидя, презирая в себе эту гадкую слабость, Марина занесла ладонь в третий раз, думая, что если и сейчас не получится, то она просто пнёт дверь ногой, чтобы сразу задать тон всему разговору и всё испортить…       — Мариш, ты чего с дверью делаешь? — тихо и неуверенно спросили сзади.       Марина обернулась. Посмотрела на Олю. Прислушалась к шуму воды из-за закрытой двери в купальни. Переступила с ноги на ногу.       — Я думала, ты там тренируешься.       Лицо Оли посветлело, озарилось стеснительной, но искренней улыбкой, в тёмных глазах словно солнечные зайчики заплясали:       — Нет! — она засмеялась, прикрывая рот ладошкой. — Боюсь, это просто Серафима Барсукова пытается что-то сделать со своими волосами.       — Ясно.       Повисла тишина. Недолгая, потому что в следующую секунду они обе сделали шаг вперёд и заговорили:       — Слушай, прости меня, пожалуйста…       — Я такой ерунды тебе наговорила, прости…       И осеклись.       Марина подумала было сыграть в вежливость, дать Оле высказаться первой и спасти себя от мучительной необходимости договаривать заготовленную и десять раз про себя отрепетированную фразу, но отмела эту мысль сразу же. Хватит себя уже жалеть. Она здесь не ради себя-любимой.       — Прости меня, Оль, пожалуйста. Я не считаю тебя ни слабее, ни младше, ни какой-то там ещё я тебя не считаю. Я просто… правда не вижу смысла бить по человеку, который не может ударить меня в ответ, это подло и низко, будь этот человек хоть дипломированной Зеркальной Девой.       — Я понимаю, — Оля неловко подошла поближе, взяла Маринины ладони в свои, куда более маленькие, неудивительно, учитывая их разницу в росте, но этот контраст врезался в и без того болящее Маринино сердце, как самая точная гидро-стрела. — Мне Дева Ольга объяснила, правда, я головой куда-то совсем не туда свернула. Наверное, всё из-за этой поездки. Мне прямо каждый день кажется, что я не достойна туда поехать, вот и чудится, что всё вокруг мне об этом говорит, — она вдруг невесело усмехнулась, — как, знаешь, этакое послание от Её Светлости. Чтобы не забывалась.       Чудовищным усилием воли Марина оставила в покое Деву Ольгу. Ей не было места в этом разговоре:       — Оля, всего ты достойна, слышишь? И Заполярной, и бала, и вообще всего-всего ты достойна, как и мы все.       — Но мне ведь правда тяжелее, — терпеливо, словно разъясняя какое-то грамматическое правило, сказала Оля, но она продолжала улыбаться, тепло, даже немножко радостно, и Марина в упор не понимала, что творится сейчас в её голове, — я иногда на вас смотрю и думаю, что зря меня сюда распределили.       — Оля!..       — Но я стараюсь, — продолжала одногруппница, наверняка повторяя чужие слова. Или они были её собственными, просто Марина её слишком плохо знала, чтобы распознать разницу… — И у меня уже начинает получаться. Нужно просто стараться больше. Делать больше. И всё придёт, потому что Царица благосклонна к каждой из нас, иначе нас бы здесь просто не было.       Марина молчала. Она не знала, что на это вообще можно ответить.       — Думаю, это правда просто нервы, — легко продолжила Оля — это всё пройдёт. Прости пожалуйста, что сорвалась на тебя.       —Да за что же ты!.. — почти в отчаянии всплеснула руками Марина, вырвав их из едва ощутимой хватки. — Это же я ерунды какой-то наговорила, потому что затыкаться не умею, и…       — Ну, это мы с тобой так до отбоя будем извиняться, — со смешком перебила Оля и вдруг обняла её, поднявшись на цыпочки и обхватив ладонями Маринины напряжённые плечи. — Вот так. Я на тебя не обижаюсь.       — И я на тебя тоже, — шёпотом, потому что горло сжалось от боли и страха, ответила Марина и обняла Олю в ответ, такую маленькую, что хотелось её всю закрыть собой, и от опасностей, и от тренировок с Залом, и от чёрной кружевной вуали…       — Вот и всё. Это самое главное. — Оля расцепила объятия, но снова взяла Маринину ладонь в свою. — Пойдём? Чудо, что я тебя у дверей перехватила, вот у Симы выдался бы незабываемый вечер.       Невольно прыснув, Марина впервые за весь разговор ответила на Олину улыбку своей. Та, казалось, улыбнулась ещё шире и уверенно потянула её за собой.       Марина позволила ей повести себя обратно в комнату, не сводя взгляда с её одухотворенного, оживлённого лица и отчаянно, безнадёжно сражаясь с цепкой, как репей, мыслью, что всё было бессмысленно и она уже давно проиграла.