Безупречные

      — Я не могу больше видеть эту алхимию! — Дина уронила голову в раскрытый учебник.       — Книгу пожалей, — сухо отозвалась Марина, бившаяся над тем же заданием.       — Библиотекарь недоделанный… — Дина сразу же толкнула её локтем, извиняясь. — А ты делить вот эти штуки пробовала?       — Не то, там тройка в периоде получается.       — Ненавижу…       Они сидели над домашним заданием последние часа два и сдвинулись, дай Боже, процентов на двадцать. Марину то и дело тянуло поглядеть на часы: когда там уже пробьёт пять и она сможет слинять в библиотеку. Оправдание про не терпящую опозданий Кадышеву срабатывало безошибочно, хотя Виктории Валерьевне дела не было, во сколько приходила Марина, до тех пор, пока Марина успевала сделать всю работу.       — Ты дошила платье? — Дина приняла решение за неё: просто с категоричным хлопком закрыла тетрадь и откинула её в сторону, положила подбородок на сцепленные ладони и уставилась на Марину с лисьей усмешкой.       — Я сделала, что могла.       Лучше бы дальше алхимией занимались.       — А причёску придумала?       — Вот с этим-то? — Марина дёрнула себя за кудряшку. — Зачешу и буду молиться, чтобы хоть пол-вечера продержалось.       — Так неинтересно! — протянула подруга, вскочила, покружилась по комнате, безупречно рисуя вальсовый квадрат на старом скрипучем полу. — Я так волнуюсь… Риша, Боже правая, как я волнуюсь!..       Она упала на Маринину кровать, доверчиво раскинув руки, точно собралась на покрывале рисовать снежного ангела. Вздохнув, Марина потрепала её по предплечью, куда дотянулась, и продолжила писать.       В отличие от всех остальных она старалась не думать о поездке вообще. По словам Кадышевой, последние несколько выпусков ни в какую Заполярную не ездили, и большая часть Дев-наставниц не переносила подобного рода отлучки, а уж на «стажировки» в других институтах вовсе смотрела свысока и отпускала крайне неохотно.       Дине об этом рассказывать не хотелось. Это Марине было проще жить, имея перед глазами бессмысленную россыпь деталей и постоянно пытаясь сопоставить её в логичный пазл. Дина жила импровизацией, любые сложности она решала играючи, только когда полагалась на собственное понимание происходящего. Для неё бал был желанным, необходимым забвением, отдушиной, а в долгосрочной перспективе — возможно, даже спасением. Выбором, который позволил бы Дине Кузнецовой не повторить судьбу Ирины Рыбновой.       От этой мысли Марине самой становилось легче. Она не боялась за себя — с собой всё было просто, себя защитить легко. За девочек, самостоятельных, взрослых людей, она переживала куда сильнее, потому что не могла укрыть их от каждой опасности, не могла контролировать каждое слово, которое они произносили в стенах Зеркального, не могла залезть им в головы и научить быть осторожными и недоверчивыми. Собственный страх нещадно глодал рёбра, как тощая псина в промёрзшей будке глодает брошенную две недели назад кость, застилал взгляд стерильно белой вьюгой.       После бала должно стать полегче, успокаивала она себя бессонными ночами, глядя в потолок широко раскрытыми глазами и баюкая растревоженный рассудок. Все вернутся довольными, обласканными вниманием столицы, сытыми и согретыми. Должно стать полегче.       Сон не шёл к ней всю неделю, поэтому самый важный день Марина безбожно проспала.       — …ин! Марин! Ну не успеешь же собраться! — бесплотный голос прорезал вязкую плёнку очередного кошмара, в котором не было лиц, но был мороз, жар и чужой, странный бой церковных колоколов. — …Сама напросилась!       В лицо брызнула холодная вода.       Марина вскочила с кровати, пытаясь проморгаться, испуганная, с колотящимся сердцем, вслепую замахнулась на звук.       — Зато сразу и волосы… Марин, Марин, ты чего?! — Машина тёплая и влажная от Дара ладонь крепко схватила её за запястье. — Не проснулась?       Марина вздрогнула. Мир вокруг приобрёл знакомые очертания: комната, плотно закрытое окно, под трухлеющие, пропускающие ветер ставни подоткнуто чьё-то полотенце, которое «забыли» отнести в стирку. Кровати убраны, на них лежат платья, на Машиной их два — её, насыщенно-зелёное, и Маринино, тёмно-синее, что парадные кители у военных, из самой плотной ткани. Дины и Оли нет, в коридоре и на улице одинаковые тишина, холодрыга и темень.       Сон.       — Прости. — Маша отпустила её руку, чтобы приложить ладонь ко лбу. — Где эти?       — Моются. А мы с вечера сходили. Чтобы с утра не сушиться. Помнишь? — от осторожной тревоги в её голосе Марина досадливо поморщилась. Что с ней, в самом-то деле?       — Да… да, вроде бы, — она растерянно прочесала пятёрней свою высохшую за ночь копну, даже без зеркала осознав масштаб катастрофы. — Может, состричь их, а? Ножницами для шитья.       — Ой, ду-ура… — протянула Маша. — Слава Светлости, хоть растолкала тебя.       Марина плохо слушающимися пальцами натянула на себя платье, пошитое по моде времён молодости Кадышевой: закрытое, с двумя столбцами золочёных пуговиц, невесть где раздобытых Динкой, и пышной юбкой, такого цвета, какого иногда получалась пропасть портала во время тренировки с Даром — что-то среднее между синим и чёрным. Девочки охали, ахали и всячески восхищались, но Дева Ольга на обязательном смотре за неделю до бала посоветовала — читай, приказала — прицепить на ровный воротник и длинные рукава кружева, из-за чего впечатление, конечно, порушилось.       Зато, мол, изящно. Как подобает «юной леди».       Юной леди, которая должна уметь вышивать, танцевать, говорить на двух иностранных, ориентироваться по картам и добивать безоружного.       — Давай, — Маша постучала деревянным гребнем по стулу. На столе перед ним стояло крупное зеркало-трюмо. — Попробуем уложиться.       — Что б я без тебя делала… — засмеялась Марина, пристегнув Дар к груди, у сердца, как причудливую брошь.       Она зачем-то взглянула на себя в зеркало. Удивлённо подняла брови: куда-то делся нажитый за лето загар. Зачем-то вспомнила разговор с двумя мальчишками на почте, казалось, целую жизнь назад. Изменилась ли она по сравнению с той серьёзной молодой женщиной, смотревшей на неё с потускневшего стекла?       Стала ли старше?..       Сияющая, точно алмаз, Заполярная раскинула свои владения далеко на севере, отдалившись от Снежной — как её единственная хозяйка отдалилась от своих подданных, чтобы наблюдать за ними и наставлять их издалека, — чтобы подавать пример и чтобы воплощать собой то, что в глазах всего мира являла страна: холод, снег и тёмное звёздное небо. В отличие от несчастных вестников, которым приходилось гнать лошадей через всю страну, на ходу суматошно придумывая, где бы раздобыть шубу потеплее, воспитанницы Зеркального, как бы странно это ни звучало, наслаждались близостью к столице: у них на путешествие уходило от силы несколько часов.       За ними прислали сани — настоящие, из светлого дерева, украшенные позолочённой резьбой. Марина ожидала увидеть те же чёрные кареты, на которых уезжали выпускницы, поэтому застыла столпом в дверях, пока в неё не врезались девочки и, по сути, не вытолкнули её на улицу. Только знакомые чёрные лошади — высокие, величественные, хмуро бьющие по притоптанному снегу громадными копытами, остались теми же.       — Почему не снегоходы? — поинтересовалась Марина у Дины после того, как та уговорила одного из неразговорчивых извозчиков в парадном красном кафтане разрешить им погладить коней.       Конечно, у Дины откуда-то оказалась с собой морковка, которую она разделила с Мариной. Немного побаиваясь, Марина протянула морковку на доверчиво раскрытой варежке крайнему левому жеребцу. Тот скосил на неё внимательный тёмный глаз и величаво склонил гривастую голову, смешно защекотал тёплыми губами варежку, забирая лакомство, и позволил осторожно погладить себя по голове, легонько прядая ушами.       — Да ты чего, какие ж снегоходы на такое мероприятие! — возмутилась Динка. — Мы же почётные гостьи Её Светлости, Её будущие служанки, разве Она бы прислала за нами снегоходы?       — Зато в снегоходах ноги не отморозишь, — возмутилась Марина, вспомнив свою поездку на почту. — Об двигатель хотя бы можно погреться.       — Да ладно тебе, мы быстро доедем, не успеешь замёрзнуть. Да? Да, мой хороший? — это Динин конь толкнул её в плечо, выпрашивая ещё еды, и та, засмеявшись, извлекла откуда-то ещё и яблоко.       Когда, Боже правая, когда Дина успевала обо всём подумать и всё предусмотреть?       — Я з-замёрзла, — категорично сообщила эта же самая предусмотрительная Дина спустя примерно час после отъезда от пансиона. Она прижалась к Марине всем телом, и даже сквозь две дублёнки чувствовалось, как её трясёт.       — Как тебе помочь? — беспомощно спросила Марина, обняв её за плечи и притянув к себе. Маша с Олей сидели напротив практически в обнимку, отчаянно стуча зубами, у Оли на ресницах уже не таяли снежинки. — Может, спросить, долго нам ещё?       Дева Ольга, при всём своём «богатом опыте полевой работы» была той ещё дурой, злобно подумала Марина, ощутив, как знакомым жаром разлился в груди гнев. Толку было надевать их прекрасные платья и отправляться на бал, если они туда приедут с полноценным обморожением и минимум час будут отогреваться у ближайшего камина, желательно опустив ноги в таз с горячей водой.       — Д-да нет, наверное, — Динка обернулась, аккуратно коснулась рукава того же хмурого извозчика. — Извините, Кирилл Ефимыч, далеко ли до столицы?       — Полчаса потерпите, — отозвался тот, — в городе тоже холодно, но там хоть застроено всё, дуть будет поменьше.       Вторая старшая группа протянула в ответ жалобное «спасибо».       Их сани ехали вторыми, прямо по ровному пути, который проложили сани наставниц. Может, продвинутые носители Дара умели его использовать, чтобы согреться? И это был такой своеобразный урок на сообразительность? Кто догадается, как использовать гидро, чтобы спастись от мороза, тот доживёт до Заполярной?       Марина — опять, как всегда, — злилась не столько за себя, потому что она не то чтобы чудовищно мёрзла, а за девочек, которые сидели хмурые и усталые, надвинув ушанки на лбы и спрятав руки в рукава дублёнки.       Через мучительно долгие полчаса извозчик сам обернулся к ним:       — Девчат, гляньте, что впереди, — в его голосе звучала гордая улыбка человека, возвращающегося домой, — сразу согреетесь.       Впереди была Заполярная.       Сначала вынырнувшей из неприятной дремоты Марине показалось, что они едут навстречу огромному костру, поднимающемуся до самых небес, взмывающему в ночной сумрак золотыми, серебристыми, алыми и белыми огнями. Потом её сонный взгляд различил очертания огромного города, раскинувшегося на трёх невысоких холмах.       Заполярная была чем-то похожа на имбирный пряник, который им вынесли на праздничный ужин, только если бы этот пряник изображал не один домик, а целый город. Большая часть зданий была построена из тёмно-красного кирпича, который под сотнями, тысячами тёплых электрических ламп казался светлым и словно игрушечным. Окна каждого второго дома украшали бесчисленные резные наличники, раскрашенные в самые разные цвета и увенчанные самыми разными фигурками, их было так много, и все такие продуманные, что видно было даже издалека. Белый снег, лежавший на крышах, казался сладкой глазурью, а не мерзкой ледяной морошкой, которая летела им в лицо последние полтора часа.       В низине между двумя передними холмами вилась увешанная самыми разными мостами река, которая перед склоном третьего превращалась в украшенное плавучими фонарями озеро, из-за этого напоминая силуэтом раскрывшую капюшон кобру.       На третьем холме возвышался белокаменный дворец, над которым реяла целая стая флагов. Государственный, поднятый выше остальных, чуть ниже — два флага Фатуи, а затем, по бокам от главной троицы, ещё несколько, каждый со своим символом, не сосчитать даже всех, так суматошно они развевались на суровом зимнем ветру.       — Это флаги предвестников, — заметила всезнающая Динка. — Видимо, у Царицы сегодня много гостей.       — Много, но не все, — ответила прищуривавшаяся Маша, — чего ты хочешь, День Верных!       — На День Верных могли бы и приехать, — ответила Марина, просто чтобы поучаствовать в разговоре: на самом деле, она никак не могла оторвать взгляда от сияющего города за алыми стенами.       Чем ближе они подъезжали, тем ярче становился город — путеводная звезда всех странников, всех детей Снежной, возвращающихся домой после долгих странствий по чуждому, непонимающему, слепому миру. Символ надежды всей страны, её самый главный город, живое доказательство, на что способны люди, отказывающиеся слепо преклоняться перед волей Селестии.       Их ждали: тяжёлые металлические ворота, которые были словно врезаны в толстые краснокаменные стены, ощерившиеся пушками из узких бойниц, раскрылись сами собой, ночные дозорные приветственно вскинули ружья.       Боже милостивая, сколько же внутри было света.       Свитые из золочённой или бронзовой проволоки фигуры — раскинувшие крылья жар-птицы, вставшие на дыбы медведи, бегущие стаей волки, горделиво поднимающие рогатые головы олени — были укутаны разноцветными гирляндами с маленькими, с ноготок размером, лампочками, и горели так ярко, что стоявшие по бокам узких улиц чёрные масляные фонари — все, как на подбор, со своей чугунной резьбой, — казались лишь милым городскому сердцу памятником прошлого, нежели источником освещения.       Марина крутила головой во все стороны, пытаясь запомнить каждую заснеженную улочку, каждый трактир со сделанными вручную вывесками, каждый указатель, нет-нет да приукрашенный каким-то лихим вензелем, каждую крохотную площадь, посреди которой стояли то суровые тёмные статуи: поэтов, писателей, учёных, воинов, отмеченных золочёнными плашками у основания постамента, — то выключенные на зиму белоснежные фонтаны, внутри которых тоже высились пёстро украшенные фигуры из стекла, льда и камня.       Это был красивый город. Марина хотела бы в нём жить.       Поймав себя на этой мысли, она отшатнулась, прижала руку к вмиг пустившемуся вскачь сердцу, прося у Царицы прощения за подобную слабость.       Она не смела. Смели другие: те, кому досталось право жить, строить, надеяться и любить. Марине досталась иная участь — воевать и защищать их беспомощные и искренние чаяния. Нравилось ей это или нет, значения не имело.       Значение имела только победа Её Светлости. Вот и всё.       Им были рады: девочки то и дело махали варежками в ответ на приветственные крики, дёргали друг друга за рукава, указывая на вереницы флажков, которыми многие горожане украшали крыльца своих домов: получалась красно-черная лента, яростно вьющаяся на гулявшем по улицам ветру. Цвета Фатуи.       Их цвета.       — Смотрите, смотрите, река! — Марина краем глаза заметила, как улыбнулся их извозчик, нарочито пришпорив коней, чтобы они влетели на мост и вдруг на секунду замерли над чёрной водой, прежде чем понестись дальше. Лица случайных прохожих сливались в одно, по бокам неслись вслед за ними сказочные светящиеся звери.       — Надо же, река не замёрзла?       — Под водой лежат трубы, подающие отопление в дома, — отозвался Кирилл Ефимыч, — а вечерами по реке плавают корабли, для желающих посмотреть на Центральную полосу с воды. Зрелище то ещё.       Река, не замерзающая зимой! Чудо какое-то. Марина знала, что Заполярная была центром государства во всех смыслах этого слова, в том числе, в технологическом, но она и представить себе не могла, что такое возможно: обеспечивать комфортным теплом такой громадный город так далеко на севере. Они в пансионе-то мёрзли, даже когда топить начинали, а тут…       За мостом лежал совсем другой квартал: красно-кирпичные дома сменились на белокаменные, с такой же белой лепниной, с колоннами, украшавшими парадные подъезды, они перемежались с небольшими парками, следуя какому-то громадному, но очень точному чертежу: никакого хаотичного лабиринта улочек, переулков, тупиков и больших широких бульваров, как на той стороне реки, только строгая геометрия. Особняки один крупнее другого нависали над не особо широкими улицами, проволочные фигуры уступили место фонарям и странной подсветке, исходившей откуда-то из-под краёв таких же одинаковых ровных и белых крыш.       Марине не давало покоя странное чувство, что в какой бы поворот они ни свернули, любая выбранная дорога привела бы их туда, куда, в конечном итоге, и выехали их сани.       К огромному озеру, перед которым на самом низком из трёх холмов стоял дворец Её Светлости.       То, что Марина издалека приняла за водные фонари на самом деле оказалось небольшими плавучими платформами, на которых роскошно одетые люди — все в тёплых норковых и соболиных шубах, с изящно-хрупкими бокалами в затянутых в обманчиво тонкие перчатки руках, — о чём-то разговаривали между собой, то и дело изящно переступая с одной платформы на другую, когда те подплывали друг к другу достаточно близко.       Среди них Марина вдруг заметила высокого мужчину в тяжёлой шубе с белоснежным воротом, к которому остальные гости не столько подходили, сколько подползали, как собака подползает на брюхе к строгому хозяину, опасаясь пинка. Тот поднял взгляд, стоило ей задержать на нём внимание дольше, чем на три секунды, и Марину пронзило каким-то чужим, иномирным холодом, лившимся из его наполненных усталым безразличием старых глаз.       — Первый Предвестник, — горячо зашептала ей на ухо Динка, — ну голову хоть опусти, Риша, что ты пялишься-то!..       Марина послушно изобразила поклон из положения сидя. Первый Предвестник равнодушно скользнул по их саням взглядом и отвернулся к своему дрожащему — и явно не от холода — собеседнику.       — Если уж он приехал, то я не понимаю, где прохлаждаются остальные, и боюсь представить, что им за это будет, — в ответ на их с Диной недоумевающие — и до сих пор частично испуганные — взгляды, Маша показала подбородком на флаги. — Их правда только шестеро. Причём… — она вдруг подняла брови: — Здесь и Синьора!       Мондстат. Дева Иоанна. Почему не вернулся остальной отряд, если вернулся их руководитель?       У Марины нехорошо кольнуло где-то в груди, прямо под Даром.       По сравнению с дворцом Зеркальный казался прошлым веком. Сани остановились прямо перед широкой мраморной лестницей, по краям которой на каждой ступени стояли стрельцы, все, как на подбор, в красно-чёрных зимних кафтанах с эмблемой Фатуи, вышитой на спине. Поднимаясь на одеревеневших от холода ногах, Марина вглядывалась в каждое наполовину скрытое ушанкой или высоким воротом лицо и пыталась найти человека со светлыми ресницами и бровью, которого сказал искать Митя, но наставницы уже ждали их у распахнутых дверей, откуда предательски тянуло теплом, а с тыла наседала первая группа.       Стоило им пересечь порог, как низкие девушки в скромных, но сшитых из крепкой и качественной ткани платьях, сплошь исшитых морозом кружев, окружили их птичьей стайкой, одновременно умудряясь и командовать — «не забудьте отряхнуть ноги от снега!» — и стягивать их куда более простые и колючие дублёнки с плеч, чтобы унести их в неизвестном направлении. Марина растерянно топнула одной ногой, второй, сбивая с туфель едва успевший налипнуть снег, одёрнула рукава и поспешила к Деве Раисе, которая возвышалась над щебечущей толпой, как безмолвный страж — или стрелец, потому что она одна из гостей Зеркального вместо платья выбрала жакет и брюки.       — Спаслась? — неожиданно мягко спросила наставница.       — Да, — отозвалась Марина, у которой всё ещё немножко кружилась голова. — Тут так… шумно.       Не столько потому, что прибывавшие во дворец гости беспрестанно гомонили, подзывали к себе слуг, скидывали с плеч заснеженные шубы, кокетливо поправляли украшения и то и дело хохотали над чьим-то наспех придуманным каламбуром. Нет, Дворец просто был… слишком.       Слишком яркий — всюду позолота, на каждом ордере, на каждой раме громадных натюрмортов и исторических портретов, которыми была увешана парадная — главным образом Предвестники, как нынешние, так и дети минувших веков. Всюду насыщенное, бордовое — ковры, занавеси, вино в хрустальных бокалах, на которых искуснейшие стеклодувы выдули ни разу не повторяющиеся снежинки, бархатные накидки на опрометчиво открытых плечах придворных дам. Лишь изредка режет взгляд алое — стрельцы, всегда ходящие парами и с ружьями навскидку, будто во дворце Её Светлости кому-то может угрожать опасность. Всё гудит.       — Вы к толпам непривыкшие, — заметила Дева Раиса с той же нехарактерной для неё мягкостью в голосе, — сейчас чуть-чуть обвыкнешься, и пройдёт.       Марина её почти не услышала, потому что совсем рядом какая-то девица в золотистом шёлковом — шёлковом! Как же она сюда доехала в такой холод, никакая шуба ведь не поможет! — платье принялась отчитывать кого-то из слуг, что тот, де, не успел подать благородной даме тёплого вина, согреться с мороза.       Вино! Боже Светлая, это же придётся постоянно отказываться. Марине стало совсем дурно и неприятно, и она от всего сердца порадовалась, что Дева Раиса явно не торопилась отправиться в зал, в отличие от Девы Ольги, которая со стремительностью хищной птицы отлавливала остальных девочек, когда их отпускали дворцовые служанки, собирала их вокруг себя, и, кажется, напрочь забыла о Маринином тихом существовании рядом.       Вдруг к ним подошёл один из стрельцов — без шапки, в не таком тёплом кафтане, но той же расцветки — и приветственно стукнул ружьём об пол:       — Благородные Девы, — Дева Раиса ограничилась кивком, Марина моментально опустилась в книксен — и, глянув из-под упавшей на лицо прядки на стрельца, вдруг увидела и светлые ресницы, и белую бровь над ними, и уложенные гелем рыжие волосы, и аккуратные усы. — Рад приветствовать вас в Заполярном дворце, позвольте, я вас провожу.       Ладно, подумала Марина, Виктор Гуменник, увидимся ещё.       Она подавила детское и недостойное воспитанницы Зеркального желание запроситься домой. Ей не нравилось во дворце. День Верных — почти святой для их института праздник, который всегда отмечали со всей торжественностью, в день которого они молились на два часа больше, чтобы Царица наделила своих слуг силой, мудростью и, хоть чуть-чуть, но всё же удачей, дабы выстоять против целого мира… Но во дворце никто не молился, никто, казалось, и не вспоминал, чем Снежная обязана вернейшим солдатам Её Светлости. Марина сомневалась, что кто-нибудь из разодетых в костюмы пижонов, у которых едва-едва фрак на брюхе сходился, хоть раз в жизни брал в руки оружие. Что они делают на Дне Верных? Что есть у них, чего не заслужили остальные ученицы пансиона, которым пришлось остаться дома и довольствоваться одним выходным и долгой молитвой?       — Девочки, старайтесь держаться вместе! — тёплая ладонь Девы Раисы легла Марине на спину и легонько её подтолкнула.       — Иди к остальным, не бойся.       Марина ничего не боялась. Ей просто очень сильно хотелось домой.       Она замедлила перед первой ступенькой, подняла голову — не так высоко, чтобы изучить хрустальную люстру на сотни маленьких лампочек, а так, чтобы окинуть взглядом всю парадную лестницу. Она разделялась на две, которые, поднимаясь, окружали небольшой выступ второго этажа, который уже был занят гостями — и изящным ажурным столиком с какой-то едой.       Некстати вспомнилось, что они выехали так рано, что не успели даже позавтракать.       Сдавшись, Марина подобрала подол юбки, чтобы не отдавить его во время подъёма, и сделала шаг вперёд. Стоило ей снова посмотреть на узкие ступени, как вдруг — всего на секунду, но этого хватило — ей показалось, что алый ковёр — это не ткань, а река крови, льющаяся сплошным потоком из танцевального зала, и Марина только что ступила в эту кровь, которая уже запачкала туфли, залилась в чулки и вот-вот окрасит багряным подол платья, а потом и вовсе поднимется по пояс, дотянется до груди, где беспомощно будет поблёскивать Дар, и, в конце концов, захлестнёт Марину — и девочек, и наставниц, и стрельца-сослуживца Мити, и всех этих придворных, и хлынет из раскрытых дверей на улицу, превратит снег в красную вязкую глину, оттуда выльется прямо в озеро, опрокинет друг на друга эти хлипкие и беспомощные платформы и будет литься всё дальше и дальше, пока не зальёт всю Снежную, а потом — и весь Тейват…       Марина пришла в себя на вершине лестницы, взмокшая, с колотящимся сердцем и ничего не видящими глазами. Дар болезненно пульсировал холодом, стреляя в кости так, что аж пальцы кололо.       Гости теперь обращали на них внимание: совещались друг с другом, украдкой поглядывая на низких девочек в куда более скромных платьях, кто-то опускал взгляд, торопясь уйти с дороги Зеркальных Дев, и на секунду проклятый гул отступил. Марина шла по ковру — кровь, кровь, кровь… — и глотала тёплый, как будто влажный воздух, пытаясь успокоиться. Как назло, Дина с Машей оказались в переднем ряду, Оля шла где-то впереди, под руку со своей тёзкой, а соседкой Марины оказалась девочка из первой группы, которую она даже по имени не помнила.       — Пансион «Зеркальный»! — объявил церемониймейстер в чёрной ливрее, пропуская их вперёд. Виктор Гуменник остался у дверей в танцевальный зал, сменив своего безымянного и безликого сослуживца, пошагавшего обратно в парадную.       Марина понадеялась, что больше смен караула не предвидится.       Стены зала оказались зеркальные. Стеклянные панели взлетали прямо в потолок, где оканчивались очередными мраморными ордерами, к которым крепились покрытые настоящим инеем вазы с цветами, из-за чего помещение казалось бесконечно огромным. Марина зачем-то поймала своё отражение, умноженное на десятки таких же, уменьшающихся и отдаляющихся, и поморщилась: взгляд загнанный, волосы чуть ли не дыбом стоят. Хороша, институтка!       Она дрожащей ладонью провела по волосам, убрала выпавшие прядки за уши, пытаясь сделать вид, что причёска и была так задумана.       Среди небольших человеческих компаний с нечеловеческой проворностью сновали официанты с подносами, на которых стояли высокие узкие бокалы — уже с другой резьбой в виде крохотных снежинок-звёздочек. В бокалах что-то зловеще шипело и пузырилось.       — Шампанское! — рядом загадочным образом снова оказалась Динка, послала безымянной девочке из первой группы улыбку-оскал и утянула Марину к остальным. — Хоть бы глоточек попробовать…       — Дина, нам нельзя алкоголь! — в ужасе зашипела Марина, чуть не споткнувшись об чьё-то платье и одновременно наслаждаясь тёплым чувством облегчения, затопившим её с ног до головы: рядом свои, можно выдохнуть.       — Да ладно тебе, всего разочек! — заговорщицки подмигнула Дина. Щёки у неё раскраснелись от волнения.       — Девочки, напоминаю, вы представляете собой весь наш пансион, — разнёсся над их головами обманчиво дружелюбный голос Девы Ольги. — Ведите себя исключительно достойно и позволяйте себе ровно столько лишнего, — её голос вдруг приобрёл отвратительно-понимающую интонацию, — сколько сможете потом проконтролировать. Я рассчитываю на вашу осознанность и ответственность.       Сжав в кулаках ткань платья, Марина опустила голову, пытаясь успокоиться. То же мне, преданность идеалам, то же мне, аскетичное служение!.. Да чем они тогда лучше всех этих разодетых… барышень, которые и Дара-то недостойны?       Дева Ольга поймала Ульяну и ещё кого-то, кто не успел увернуться, и повела их с кем-то знакомить. Дина сжала Маринину ладонь своей и потянула её в противоположном направлении:       — Мы и сами найдём, чем заняться, да?       Больше всего на свете Марине хотелось встать у стены и простоять так весь вечер, пока не прикажут идти обратно в сани. Чуть-чуть меньше ей хотелось прокрасться обратно к выходу и найти Виктора Гуменника — хоть одного человека, в репутации и адекватности которого она была уверена.       В итоге она беспомощно потащилась за Диной.       — Смотри, это Доктор? — ещё Предвестники? Хотя, тут же нахмурилась на себя Марина, было бы странно, если бы их тут не было, флаги-то реют, чего им вместе с Первым на улице мёрзнуть… — Ходят слухи, что он настоящий специалист по алхимии.       — Иди спроси у него, как в домашке третью реакцию уравнять, сразу на стажировку позовёт, — кое-как отшутилась Марина…       — А вот пойду, и спрошу! — …и с ужасом повисла у Дины на руке мёртвым весом.       — Сдурела?! Дин, я тебя умоляю, я на кого угодно согласна, кроме Дотторе…       — Да ладно тебе, — Дина потянула её сильнее, а, почувствовав, что Марина намёртво вмёрзла в пол, просто отпустила её руку, спросила с пока что слабым, но раздражением: — Ну что случилось?       — Мне не нравится эта идея, — честно призналась ей Марина, давя желание вжать голову в плечи: они остановились почти в самом центре зала и ей казалось, что все, от официантов до Предвестников, смотрят на них, на неё… — Вообще вся эта идея с этими смотринами с перспективой стажировки.       Дина заметно расстроилась:       — Ты чего? Почему? — её вмиг погрустневший взгляд впился Марине под рёбра ржавым ножом, который тут же принялись проворачивать, превращая лёгкие в кровавое месиво.       Она заставила себя ответить:       — А как потом выбирать, куда ты больше хочешь? Вот поедет кто-то из нас к какому-нибудь Панталоне, деньги в банке считать и всякие мины да шахты расчищать, чтобы сырьё добывать, и захочет там остаться. Там, а не в Зеркальном. И как после этого дальше готовиться к клятве Зеркальной Девы? Если ты в глубине души уже другого будешь хотеть, а другого нельзя хотеть, нам показали, что бывает с теми, кто хочет…       Марина слишком поздно поняла, что ошиблась.       Она даже не успела назвать Ирину Рыбнову по имени. У Дины вмиг застекленели глаза и застыла безупречной фарфоровой маской улыбка:       — Ты слишком сильно волнуешься, — прощебетала она фальшиво-беззаботным тоном, от которого у Марины волоски на загривке встали дыбом, настолько он был лживым и неправильным. — В общем, я пойду, всё-таки, поболтаю, от разговора же ничего не будет, да? — и, сморгнув с глаз слёзы, она добавила, уже обернувшись через плечо: — А ты, если захочешь, тоже подходи. Я только рада буду.       И вмиг потерялась в какой-то толпе, решившей перебраться от одной стены к другой. Марина снова осталась одна и судорожно шарахнулась в сторону от пронёсшегося мимо официанта, едва не врезалась в другого, занявшего наблюдательную позицию в поисках гостей, которые остались без напитков.       Издевательское лукавство девы Ольги пронеслось у неё в голове сухим пустынным вихрем. Марина, действуя из недостойного, низкого, эгоистичного желания насолить наставнице хоть чем-то, схватила с подноса бокал и легко развернулась на одной ноге, как на тренировке, сначала спрятавшись за колонну, а потом следующим шагом ловко обогнув тройку щебечущих молодых девушек, собравшихся вокруг строгого вида женщины — то ли матери, то ли бабушки.       Если превратить это стеклянное блестящее великолепие в залитый водой тренировочный зал со скользкими полами, сразу станет понятно, как себя вести. Уворачивайся, следи за противниками и не подставляй под удар спину. Противников, правда, было сильно больше, чем три, но и Марина училась в одной из самых сильных групп своего выпуска.       Выбрав более-менее спокойную часть комнаты, она всё-таки встала у стеклянной стены и осмелилась отпить из трофейного бокала. Кислая, шипучая жидкость обожгла горло холодом и ударила в нос, она чуть не закашлялась, судорожно сжав пальцы на холодном стекле. И вот этого им приказывали остерегаться? Да кто по своей воле вообще станет пить такую кислятину!       Марина чисто из вредности сделала ещё один глоток — второй пошёл легче — и, увидев, что в бокале осталось всего ничего, залпом опрокинула в себя остаток и легко крутанулась на каблуке, выискивая взглядом очередного официанта. Приземлив пустой бокал на чей-то поднос, она снова принялась изучать зал. В голове чуть-чуть шумело, а собственные шаги казались слишком широкими и какими-то… шаркающими. Алкоголь Марине не понравился: мало того, что мерзко, так ещё и ноги не слушаются.       Медленно, как подбитое пулей животное, пытающееся понять, насколько сильно его ранили, она прошла вдоль зеркальной стены, огибая колонны — с запасом, чтобы ненароком в них не врезаться, — и часто моргая. Тяжесть усилилась через несколько минут, и она замедлилась почти до молитвенного темпа, в котором они обычно ходили крестным ходом.       Нет. Всё. Даже назло Деве Ольге — больше никакого шампанского.       Слава Её Светлости, бокалы, как она заметила через несколько долгих неприятных минут, не наполняли доверху, а так, на треть или едва ли на половину, так что выветрился алкоголь быстрее, чем если бы она, не остановившись в своём стремлении опозориться, выпила два бокала — а ведь такая мысль у неё тоже мелькала.       Заняв новую наблюдательную позицию подальше от центра внимания, на сей раз в северной точке зала, Марина с облегчением выдохнула. Да, её по-прежнему то и дело заносило влево, но в голове перестало шуметь, её перестало постоянно бросать в жар, разве что от стыда за свою ошибку, и, самое главное, больше не тянуло бездумно хихикать над столичным акцентом. Кадышева вместо разучивания порядка танцев могла бы предупредить её воздержаться от дегустации алкогольных напитков, подумала Марина, чтобы привычно свалить вину на кого-то ещё. Потом, вздохнув, подумала, что Кадышева наверняка сочла её достаточно умным человеком, который в такого рода предупреждениях просто не нуждается.       Когда она поняла, что скучает даже по Виктории Валерьевне с её замечаниями, стало совсем тоскливо. Домой захотелось ещё пуще прежнего.       Тут в её поле зрения мелькнуло что-то белое: светлый шар, окружённый листами металла, невесть как держащимися в воздухе. Марина оттолкнулась от стены, сфокусировала взгляд на странном объекте — и на человеке в пышной шубе с чёрным воротом и красным подбоем, за которым этот объект следовал.       Синьора. Очередной Предвестник, с которым на очередную миссию отправилась Дева Иоанна.       Марина приказала себе остаться на месте. Я же не Дина, взмолилась она практически отчаянно, обращаясь к самой себе, я же не умею разговаривать с людьми так, чтобы им это нравилось, я и предложение-то сейчас приличное не составлю.       Тревога не стихала. А если не врать, то тревога эта только усиливалась с тех пор, как она увидела флаг Синьоры над дворцом. Марина шумно вздохнула и, уворачиваясь от машущих руками почтенных джентльменов и их политико-социальных обсуждений, пошла через весь зал прямо к Восьмой Предвестнице. Та была занята разговором с какими-то незнакомыми мужчинами — один седой, с бакенбардами, с целой плеядой отполированных орденов на красном мундире, другой помоложе, повыше и постройнее, но всего с двумя медальками. Марина остановилась на вежливом расстоянии от группы чтобы не показаться слишком навязчивой, но достаточно близко, чтобы её можно было заметить боковым зрением. Когда леди Синьора взглянула в её сторону, Марина сделала книксен — и, стиснув зубы, осталась стоять.       В светлых глазах мелькнул интерес. Белый шар скользнул Марине за спину, обдав неприятным холодком.       — Благодарю, господа, — улыбнулась Синьора своим собеседникам, — я вас услышала. — Те немедленно отошли и растворились в толпе, словно получив команду. Марина не успела и моргнуть, как всё внимание Предвестницы сосредоточилось на ней. — Я тебя слушаю, девочка.       — Простите, леди Предвестница, — Марина для верности ещё раз сделала книксен, суматошно соображая, почему она не придумала слова заранее, что ей теперь говорить?.. — Меня зовут Марина Дегтярёва, моей наставницей в Зеркальном была Дева Иоанна, которая, отправилась в Мондстат на совместную миссию с вами. С тех пор я — мы, моя группа — ничего от неё не слышали, и я хотела спросить у вас…       Марина осеклась, потому что с лица Синьоры пропала улыбка. Шар снова крутанулся вокруг них и повис над их плечами, словно пряча их от взглядов толпы.       — Марина, — начала она. Помолчала. Марина воспользовалась передышкой, чтобы выдохнуть и снова набрать кислорода в лёгкие. — Я думаю, ты должна была узнать об этом как-то иначе, но не вижу смысла отказывать в ответе тому, кто задал нужный вопрос.       Вздох застрял в лёгких нехорошим предчувствием.       — Дева Иоанна погибла в Мондстате во время исполнения своих обязанностей, — ровным голосом произнесла Синьора.       Зал пропал. Марина отстранённо удивилась: надо же, как стало тихо. Потом удивилась снова: у Синьоры родинка на левой скуле, крохотная совсем, как снежинка, только чёрная. Потом задумалась: как ей пришло в голову, что снежинка может быть чёрной.       Потом попыталась вспомнить, какие последние слова сказала ей Дева Иоанна. А какие последние слова сказала ей Марина?       В памяти ничего не было. Вокруг ничего не было — только навязчивое белое свечение с правого глаза. Оно резало глаза, поэтому Марина моргнула. Ещё раз моргнула. И ещё. И ещё.       Что она ещё хотела сказать леди Предвестнице? Что надо сказать?       Почему, почему она вечно не знает, что надо сказать, когда люди умирают?!       — Мне жаль, Марина, — на плечо — тоже правое — легла неожиданно тёплая рука, нет, не тёплая, горячая, словно под кожей леди Синьоры жило пламя, надо же, как удобно, наверное, она никогда не мёрзла... — Согласно официальной версии, которую мы согласовали с мондстатскими рыцарями, как того требовала дипломатия, это был несчастный случай.       — Несчастный случай? — оцепеневшими губами повторила Марина, силясь понять, в какую точку лица Синьоры — необычное было лицо, красивое, по такому даже примерно не получается определить возраст, — можно смотреть.       — Дипломатия, милая моя. Одно из самых страшных оружий, придуманных человечеством. Предположительно, твоя наставница встретилась с крайне редким созданием, обитающим в окрестностях города, крио-орхидеей. Единственное, чем могла защититься Зеркальная Дева, это гидро, но против крио… — Синьора сделала паузу, на секунду в её взгляде мелькнуло сомнение. Марина возненавидела это сомнение всем сердцем — она терпеть не могла, когда ей чего-то недоговаривают, — и посмотрела на неё в ответ, стараясь передать это одним взглядом. Приказать, как никогда не посмела бы приказать вслух: «Говорите». — У нас не осталось даже тела, которое мы могли бы похоронить.       — Опытная Зеркальная Дева, — повторила Марина, чувствуя, как переполнившая её боль горьким ядом легла на язык, — умерла, потому что одна, в чужом государстве, наткнулась на хищный крио-цветок?       — Следователей рыцарей Фавония устроило это объяснение.       Марине стало дурно. Треклятый бокал шампанского подкатил к горлу вязкой кислятиной, и она сжала дрожащие губы, представляя, какой будет кошмар, если её вырвет посреди бального зала на глазах у Восьмой Предвестницы. Воображение не останавливалось, думало, представляло: заледеневший силуэт, летящая в него ледяная стрела, осколки, осколки, в которых нет ничего человеческого…       — Вот как, — выдавила она, чтобы сказать хоть что-нибудь. Синьора терпеливо ждала, но в её взгляде больше не было сомнения — оно уступило место чему-то другому, не предполагающему лжи и недомолвок. — Спасибо, миледи. Мондстатский язык, его народ и его культура — часть моего учебного плана. Я думаю, наш разговор очень поможет мне в изучении этой дисциплины.       Синьора снова улыбнулась — не той равнодушной улыбкой, какой отправила прочь военных, с которыми беседовала ранее, и тогда Марина, наконец, поняла, какая эмоция читалась в её глазах.       Это было одобрение.       — Иоанна — Дева Иоанна — рассказывала мне о вашей группе, — сказала она, словно в награду за Маринину стойкость. Стало только хуже. — Ей не терпелось вернуться к вам. Учить, как она говорила, ей за последние годы полюбилось куда сильнее, чем воевать. Теперь я понимаю, почему.       Это комплимент, среагировало что-то тяжёлое и холодное в голове Марины: то же самое, что помогало ей прятаться от учителей, что спасло их с Диной от егерей, пришедших забрать тело Ирины Рыбновой, что придумывало каждый её обман и ловко выговаривало его её губами, что когда-то давно заставило её забыть Таню Кожевникову, чтобы выжить в Зеркальном. Принимай.       — Я очень ценила её мудрость и сделаю всё, чтобы не посрамить её память. Спасибо за вашу честность, леди Синьора, — внутри всё горело, всё жгло. Марине хотелось забиться в какой-нибудь угол и там переждать, пока отпустит. Плакать нельзя. До конца вечера, до четырнадцатой комнаты, где она сможет рассказать всё девочкам, плакать нельзя. — Простите, что отвлекла вас.       — Отвлекла? — Синьора рассмеялась, словно взвилась на пару мгновений зимняя вьюга. — Марина, что знают эти титулованные генералы о нашей службе? О её тяготах и лишениях, на которых строится наша верность? Разве могу я назвать их своими боевыми товарищами? — она подняла взгляд к огромному флагу Фатуи, висевшему на противоположной входу стене. — Я сожалею о твоей потере — и салютую той твёрдости, с которой ты её встретила и приняла.       Твёрдости? Да Марине хотелось в окно выпрыгнуть и разбиться насмерть, чтобы больше ничего не чувствовать, какая, к дьяволу…       — Пойдём со мной, — Предвестница вдруг отвернулась от флага. Марина последовала за ней, привыкшая исполнять чужие приказы. — Когда будет время, ты ещё оплачешь свою потерю, разделишь её со своими соратницами, потому что такова наша людская природа, и через горе ваше прошлое сделает вас сильнее, — а потом она произнесла слова, пробравшие Марину холодом до костей: — Но сейчас я бы хотела, чтобы ты увидела своё возможное будущее.