Безупречные

      Одна из стеклянных панелей оказалась дверью, которую, видимо, могли открыть только носители элементальной энергии: на стекле не было ничего, даже отдалённо напоминающего дверную ручку, и Синьоре было достаточно просто взмахнуть рукой, чтобы одно зеркало выдвинулось вперёд и наехало на другое. Леди Предвестница вошла в образовавшийся проход, не оглядываясь на Марину, уверенная, что та последует за ней. Марина и последовала: не то чтобы у неё была возможность отказаться. И она не хотела заставлять никого ждать. Подавив боязливое желание вжать голову в плечи и зажмуриться, она перешагнула через невысокий порожек и после мраморного паркета, по которому громко клацали даже её невысокие каблуки, вновь почувствовала под ногами очередной красный ковер.       Боковое помещение оказалось чем-то вроде малой столовой без окон, уже с обычными каменными стенами, которые заменяли огромные полотна пейзажей Снежной: Марина узнала Златую, сияющей лентой несущуюся сквозь зелёную низину, узнала Громовое Нагорье, оскалившееся клыками ребристых скал, узнала даже Заполярную, зарисованную словно с высоты птичьего полета… другие места она не встречала даже в учебниках, поэтому могла только смотреть, завороженно остановившись перед вернувшейся на место панелью: на седое пепельное море под хмурым тёмно-оранжевым небом без солнца, растревоженное ветром; на глубокую долину, окружённую и покрытую зеленью, в которую стекались несколько рек, чтобы слиться в одну, вокруг и на которой стоял белокаменный город; на взмывающее в небо дерево, которое не назвать было ни дубом, ни сосной, ни тополем, в ветвях которого тоже прятались аккуратные домики…       — Это город Сумеру, — подсказали сбоку. Марина резко вздрогнула, зачем-то спрятав руки за спину, будто застигнутая за воровством в чужом доме, развернулась на каблуках, как обычно разворачивалась на тренировке навстречу летящей в лицо стреле, чтобы поймать её на щит. — Здесь же расположено главное отделение Академии, самого крупного и продуктивного научного центра в Тейвате. Доктор расскажет вам больше, если изволит к нам присоединиться. Возможно, даже сподобится объяснить, как он умудряется тратить на взаимодействие с господами-академиками так много денег.       Лорд Панталоне прохладно улыбнулся в ответ на её настороженный взгляд:       — Наука, видите ли, вещь хорошая. Но дорогая.       — Милый мой Леонид, кто начинает разговор с бюджетных прений?       — Я, — отозвался Девятый Предвестник, но, кашлянув, указал Марине на сидевших за столом людей: — Мисс, прошу, мои коллеги: Синьору вы, по всей видимости, знаете, Пульчинелла, — невысокий человек с тонким длинным носом и неуютно внимательными жёлтыми глазами, который заговорил первым, довольно склонил голову, — и Капитано, — высокий, выше Пьерро, мужчина в тяжёлой чёрной броне и закрытом шлеме коротко кивнул.       Болезненно остро ощущая собственную беспомощность, Марина, не дожидаясь, пока леди Синьора сочтёт её некомпетентной дурой и пожалеет о собственном приглашении, опустилась в низкий книксен:       — Марина Дегтярёва, воспитанница Зеркального. Для меня честь знакомство с вами, лорды Предвестники.       — Вы — и гидро? — от низкого, гулкого голоса Капитано у неё словно задрожали кости. — Необычный выбор.       Марина от неожиданности выпрямилась, чувствуя, как всё похолодело внутри.       — Поверьте мне на слово, мой одержимый эффективностью друг, в Зеркальном знают, кому доверить Дар Царицы, — прохладно заметила Синьора, после чего вытянула изящную ладонь и почти неуловимо теплее обратилась к Марине: — Садись.       Выполнив очередной приказ, Марина сразу отказалась от очередного бокала шампанского, еле заметно помотав головой. Предложивший Панталоне не стал ни смеяться, ни уговаривать, а просто молча налил ей воды, такой холодной, что от одного глотка свело зубы.       — Как вам Заполярная? — спросил Пульчинелла, которого в силу возраста и внешности очень легко было посчитать самым безобидным из собравшихся, и Марина почти было так и сделала, но от расчётливого интереса в его как будто птичьих глазах у неё мурашки побежали по спине. — Мне всегда казалось странным, что мы так редко видим Зеркальный на наших встречах. Чем вы отличаетесь, положим, от стрелкового училища или от академии цицинов?       — Это очень красивый город. И очень разный, — добавила Марина, поддавшись на секунду тёплому очарованию того города, который мерцал цветными огнями на другой стороне реки. Больше секунды она себе позволить не могла: ей нужно было ответить. — Благородные Девы считают, нам не стоит отвлекаться от учёбы и служения. Жизнь Девы должна быть скромна и аскетична, к этому тоже нужно… привыкнуть.       О каких-то других училищах и академиях она подумает потом, пока нужно их просто запомнить.       — По вашей сопровождающей так не скажешь, поверьте профессиональному банкиру, — вроде добродушно заметил Панталоне.       Что-то ей подсказывало, что он не про Деву Раису говорит. Марина чудом удержала серьёзно-вдохновлённое выражение лица, но, судя по тому, как улыбнулась Синьора, обмануть ей их не удалось.       — У каждой Девы свой путь к служению и своё понимание веры, — но религиозное стремление — всё, что она знала, всё, чему их учили, всё, чего от них ждали, всё, для чего они были нужны, — уронит её репутацию в Бездну. Нужно что-то ещё, что-то поинтереснее скромной «девушки из церковного хора». Себя настоящую — испуганную, ненавидящую, бегавшую в подвал, чтобы закрыть глаза Ирине Рыбновой, — она показать не смела, боялась, что дело кончится зимней молитвой, если не чем похуже. Предвестники не простят такого неуважения к решению Её Светлости. Кто был ещё? Воспитанница мёртвой Девы? Марина позволила насмешке отличницы просочиться в свой голос: — Мы не смеем судить остальных. С собой бы сначала разобраться.       — С вашей программой немудрено запутаться, — тепло заметил Пульчинелла, ну прямо добрый дедушка.       — Скорее, сложно разобраться в чём-то, что вы не выбирали, — снова прогудел Капитано. Марина обернулась к нему, напрягши плечи: она же ничего не успела натворить, почему она ему так не нравится? — Как вы оказались в Зеркальном?       Марина посмотрела ему в лицо, туда, где под чёрной панелью шлема должны были быть глаза.       — Я не помню, милорд, это было очень давно.       Капитано придвинулся ближе. Неодобрение исходило от него удушливыми чёрными волнами. Марина чуть-чуть поёрзала на краешке кресла и глотнула воды, неуклюже схватившись за стакан взмокшей ладонью. Когда её загоняли в угол на тренировках, она либо пряталась в портал, что здесь исполнить было бы проблематично, либо бросалась в атаку сама, чтобы проиграли и она, и противник.       Митя говорил ни в коем случае не проявлять заинтересованность, но Митя же не мог предугадать, что она окажется в одной комнате с Предвестниками в полном одиночестве.       Но прежде, чем Марина успела придумать уместный вопрос, Капитано продолжил над ней издеваться:       — И вам легко даётся это привыкание? И служение?       — Зеркальный присылает в столицу только лучших, — процедила Синьора уже однозначно прохладным тоном, не поворачивая головы от Панталоне, с которым о чём-то шепталась секунду назад.       — Я спрашиваю не об этом и не тебя, Розалина.       — Было бы ложью ответить, что да, ваша светлость, — сказала Марина честно. — Нет, мне тяжело. Я знаю, что мои смертные несовершенства — моя вспыльчивость, моя самонадеянность и моя невнимательность — мешают службе. Поэтому моя наставница, — горечь, окрасившая её речь, была неподдельной. Услышав это, Четвёртый Предвестник перестал нависать над ней, откинувшись на спинку кресла, — даже отправила меня в библиотеку, поучиться терпению.       — Лишь об этом я и говорю, — уже спокойнее сказал Капитано, повернув голову к Синьоре. Та тоже повернулась посмотреть на него. — Обычно таких гидро не нужно учить терпению. Они и так послушные.       — Тем лучше для Марины, — мягко вмешался Панталоне из-за плеча Синьоры, занимая её сторону. — Что может быть хуже, чем быть посредственностью?       — Философы доморощенные, — сокрушённо покачал головой Пульчинелла. — Марина, расскажите нам лучше что-нибудь, что узнали из библиотеки Зеркального, там наверняка масса всего интересного.       Марина бросила быстрый взгляд на стены. Пришло время ученицы Виктории Валерьевны.       — Громовое Нагорье, — сказала она, указав ладонью на нужную картину, — в одной из летописей мне встречалась теория, что часть этих гор, как и в Лиюэ, были созданы богом-драконом Мораксом во время войны, когда он метал каменные копья с небес.       — Лиюэ увлекаетесь? — оживились одновременно и Синьора, и Панталоне.       — В библиотеке Лиюэ встречается даже чаще, чем мой официальный второй регион, Мондстат, — пожала плечами Марина. — Волей-неволей начнёшь.       — Жаль Чайлда уже отослали, — сказал Пульчинелла, — мальчик терпеть не мог сидеть за учебниками, может, на слух воспринял бы информацию лучше.       — Нагорье славится своими богатыми залежами железа, так что картина довольно старая и уже не показывает его во всей красе, сейчас там всё раскопано, сплошь шахты. Ещё иногда мы находим там кристальные жеоды, — Панталоне пожал плечами: — Я эту легенду не слышал, но, если подумать… — он вдруг поправил очки: — Да, Пьерро советовал нам рассматривать скалы как уходящие в землю столпы — или копья, — он улыбнулся: — Будете в Лиюэ — спросите у местных, что там по металлам в их каменных лесах. Может, оптимизируете мне одно предприятие, я в долгу не останусь.       — Я уточню, — сказала Синьора. — Видишь, — обратилась она к Марине, — не зря время проводишь.       — Дева Иоанна знала, что делает, — ответила Марина. И замолчала, почувствовав, к своему ужасу, как защипало глаза и свело горло. Плачут дети. Плачут гражданские. Плачут грешники. Зеркальные Девы не плачут. — Я благодарна ей за её наставления.       — Страшно, конечно, получилось… — сокрушённо покачал головой Пульчинелла. — Что они выдумали? Стража руин с заряженными ракетами?       — Орхидею, — во рту было пресно и сухо. — Ледяную орхидею.       Пульчинелла вздохнул и положил неожиданно холодную руку ей на локоть.       — Вы знаете, Марина, не хуже меня, что клятва верности Царице и её стремлениям — тяжёлая, ужасно тяжёлая ноша. Многих она пугает, потому что в глубине души они знают, что никогда её не вынесут, никогда не смогут представить себе, что может заслуживать таких жертв. Они боятся нас, верных, слепо верующих и надеющихся на Её Светлость. А что люди боятся — они стараются уничтожить, думая, что таким образом предотвратят войну. Увы, это не так. Всё, что они делают, это убивают хороших, честных людей, слишком рано узнавших чудовищную правду о том, что ждёт Тейват, и рискнувших всем, чтобы изменить это страшное будущее.       У Марины что-то тихо стучало за глазами, будто кто-то маленький внутри её головы, какой-то безликий, крохотный человечек, взял горячие молоточки, раскалённые добела, и принялся со всей силы молотить ими по задним стенкам её глазных яблок, как по упругим барабанам, обтянутым влажной склизкой кожей. Она не понимала ни слова. Какую войну, какое будущее, всё, что они делают, это поют гимны на староснежном да умоляют Её Светлость быть справедливой к грешникам и милосердной к праведникам! Какой благородный риск, какая правда, их просто учат убивать с помощью гидро-лезвий и хвалят тех, кому хватает духу добить безоружного! Верные и надеющиеся — на что? На какую идею? Её Светлость — Архонт Любви, но разве это любовь?       А если идея — не в любви? Что это тогда? Мудрость? Ересь?       Голова раскалывалась. Милостивая Богиня, как же сильно она хотела домой.       — Дева Иоанна хотела воспитать вас так, чтобы вам хватило сил встретить будущее лицом к лицу, а не бежать от него, прикрываясь давно изгнившими идеями о свободе и ветряной безмятежности, — закончил Пульчинелла. — Раз вы сидите здесь, перед нами, у неё это получилось.       Дом далеко. Рядом никого нет. Марина закрыла глаза, тщательно, выговаривая в своих мыслях каждый звук родного певучего снежного, досчитала до трёх и снова посмотрела на низкого Предвестника, прямо во внимательные, птичьи глаза, в которых сочувствие мешалось с терпеливым ожиданием: он хотел знать, какую реакцию вызовут его слова.       — Я никогда не побегу. Я знаю — нет. Я верю. Вы очень мудры, ваша светлость.       Вот только её вера больше не была слепой. С тех пор, как она увидела окоченевший труп Ирины Рыбновой в морозильной камере в пяти метрах от кухни, где готовили вкусные обеды и где весело трещали друг с другом поварята, с тех пор, как посмотрела в её мёртвые заледеневшие глаза, доверчиво обнажённые перед чернотой небытия, её вера была болезненно, отчётливо зрячей, запомнившей всё до последней морщинки, до последней почерневшей венки на впалой сухой щеке, покрытой солёными дорожками давно высохших слёз.       И Марина не думала, что это уже когда-нибудь изменится.       Пульчинелла отечески похлопал её по локтю и ловко втянул их всех в разговор о последних новинках Центрального Театра, где ставили очередную балетную постановку. Марина о балете знала всего ничего, но, по счастью, читала на литературе книжный первоисточник, поэтому поддакивала в такт и вспоминала имена второстепенных персонажей.       Внимательный взгляд Капитано, который подчёркнуто не участвовал в разговоре, обжигал щёку. Марина хребтом чувствовала, что тот не поверил ни единому её лживому слову.       Когда в беседе возникла естественная пауза — Синьора отослала подальше маячащий над её плечом механизм, Марина с благодарным кивком приняла у Панталоне, который, как она только сейчас поняла, тоже весь вечер пил одну воду, очередной ледяной стакан, Пульчинелла с довольным вздохом отодвинулся подальше от стола, оглядывая их всех довольными птичьими глазами из-под седых кустистых бровей… — Марина с ужасом заметила, как чёрная фигура повернула голову в её сторону.       Что угодно, взмолилась она, если ты меня слышишь, что угодно сделай, я не хочу с ним разговаривать, я не хочу на зимнюю молитву, меня не за что туда отправлять!..       Дверь снова отъехала в сторону. Марина, впервые услышавшая странный шорох изнутри помещения, а не снаружи, судорожно вздрогнула, обернувшись на звук.       Ей показалось, что кто-то взял ледяной осколок и всадил ей его прямо в сердце.       Динка чуть удивлённо приподняла брови, но сразу же облегчённо улыбнулась и, ловко убрав руку с локтя своего спутника, указала изящной бледной ладонью на Марину, после чего повернула к новоприбывшему сияющее, беззаботное лицо:       — …во всяком случае, не лучше Марины, — после чего, изящно, как фарфоровая статуэтка, особенно в своём светлом, серебристом платье, опустилась в поклоне. — Лорды Предвестники. Леди Предвестница.       — Вот как, — хрипловато отозвался Дотторе, скользнув по Марине задумчивым взглядом, от которого у неё зачесались ладони. Он положил одну руку Динке на талию — Марина почувствовала, как дрожь пробежала по тому же месту на её собственном теле, — и легонько подтолкнул её вперёд. — Дина Кузнецова, одно из немногочисленных достижений Зеркального последних лет, заслуживающее внимания. А вот сидит второе, как я понимаю, — он кивнул Марине.       Марина сообразила низко склонить голову в ответ. Всё внутри неё рвалось на части, от зияющей дыры в сердце волнами расходился жар.       Порхая по комнате с изящной лёгкостью молодой кукушки, Динка отвесила парочку ничего не значащих, но красноречивых комплиментов картинам, с девичьей непосредственностью поинтересовалась у Панталоне, почему они с Дотторе никак не могут договориться о финансировании какого-то проекта, об название которого Марина язык бы сломала и, наконец, уселась рядом, быстрым и незаметным жестом положив свою ладонь поверх Марининой.       Пальцы у неё были ледяные.       — Не рассиживайся, — небрежно бросил Дотторе, и Дина чуть было не вскочила обратно, как заведённый робот, оставшись сидеть только потому, что Доктор продолжил говорить: — Нас ждут, господа и дамы. Вот-вот начнутся танцы.       — Разумеется! — хлопнул в ладоши Пульчинелла, поднявшись со своего места. — Какой же первый бал без танцев? — обратился он к Дине и Марине.       — Не зря мы оттаптывали друг другу ноги, разучивая в Зеркальном кадриль! — немедленно нашлась Дина и всё-таки поднялась на ноги, аккуратно, уверенно, без единого лишнего движения. Марина в принципе чувствовала себя косоногой уткой, а рядом с ней — и подавно.       Вернуться в зал вместе им не дали. Дотторе предложил локоть, за который Дина немедленно взялась, поправив сползшую перчатку и успев только бросить в сторону Марины взгляд, полный… да Богиня поди пойми, чего полный: Марина с гнетущим чувством отчаяния осознала, что вообще перестала понимать, чего Динка хочет добиться и что пытается ей сказать. Они вышли так же быстро, как и зашли.       Панталоне с сокрушённым вздохом предложил Синьоре руку:       — Каждый год одно и то же. Толку?       — Только так политика и делается, — мягко заметил Пульчинелла. Марина, к своему стыду, помнила только первую троицу, дальше номера сидящих вокруг неё людей начинали предательски путаться, но судя по тому, как Панталоне молча склонил голову, командовал в отсутствие Дотторе именно Пульчинелла. — Марина, душенька, вы танцуете?       — Я? — Марина осеклась, убрала за спину ладони и с силой схватилась одной за другую, чтобы не выдать охватившую её паническую дрожь. — Зеркальных Дев обучают и танцам тоже, разумеется, чтобы мы могли со всем достоинством представлять пансион, в каком бы обществе ни оказались, и я, конечно, почту за честь…       — Вот от вопросов таких действительно толку ноль, — раздражённым жаром обожгло загривок: Капитано тоже поднялся на ноги, возвышаясь над ней на добрые полторы головы. — Хотите вы танцевать или нет?       Из всего, что Марина успела узнать об этом человеке — человеке ли? — сейчас имело значение только одно. Врать ему нельзя. И раскусит, и, в отличие от некоторых своих коллег, разозлится.       Она всё равно боялась ему даже вслух ответить. Губы просто не слушались. Марина молча помотала головой, ощущая, как метнулись туда-сюда кудряшки.       — Ну вот и всё, — всё ещё с тенью раздражения пророкотал Предвестник. — На ваше счастье, я тоже не любитель. Что-нибудь придумаем.       Пульчинелла, судя по блеснувшим глазам, хотел было что-то добавить, но Капитано хватило одного сурового наклона головы:       — Нет значит нет, Пульчинелла. Иди к остальным.       Судя по всему, иерархия у Предвестников была строгая — и Марина неправильно её просчитала, пока обсуждала с ними балет и картины. Раз Пульчинелла склонил перед Капитано голову так же, как ему самому минутами ранее поклонился, не осмелившись начать спорить, Панталоне, она ошиблась, купившись на неразговорчивость и замкнутость.       — Подождите, — уронил Капитано, едва за его коллегой закрылась дверь и Марина сделала первый робкий шажочек к подвижной панели. — Что вам рассказывают о нашей братии в Зеркальном?       Марина остановилась. Она плохо слышала его слова, потому что в ушах гулко бухала кровь. Ничто не помешает ему просто свернуть ей шею в этой богами забытой комнате, о которой знает только избранная гвардия Царицы, если он что-то почуял, если каким-то образом распознал за её ложью самый страшный грех, которым может запятнать свою честь фатуус, — сомнение. Ему даже сила стихий не понадобится: Марина сейчас и капельки гидро не сотворит, просто пальцы в нужный жест свести не сможет, ладони, такое ощущение, друг к другу намертво приклеились.       — Вы — ближайшие соратники Её Светлости. Вестники Её воли во всём Тейвате. Работать с вами — большая честь.       — По вашим же словам получается, что и служить большая честь, и работать с Предвестниками тоже. Значит, честь — понятие измеряемое? Что тогда стоит на первом месте?       Марина уставилась на него, беспомощная, загнанная в угол, и совсем, совсем одна. К её ужасу, вода в оставленных стаканах мелко-мелко задрожала, выдавая её с головой.       — Ваша светлость, — прошептала она, с трудом проталкивая слова сквозь пересохшее горло, сама не зная, чего хочет сказать. Молить о пощаде? Бессмысленно, это Четвёртый Предвестник, а не матрона. Извиниться? Его это разозлит ещё сильнее, чем ложь. Обман — её главное, проверенное средство, сейчас оказался не просто бессилен, так ещё и вреден, а другого способа вести разговор Марина не знала. У неё в принципе мало опыта было в разговорах, одна Виктория Валерьевна её из скорлупы уже целую зиму выковыривала, и то с переменным успехом.       — Это не экзамен, — наконец, сказал Капитано, когда она так и не нашлась, чем продолжить своё обращение. — И не исповедь. Это, скорее, мой несколько оторванный от …своеобразных, надо сказать, реалий вашей институтской жизни интерес. На него нет правильных и неправильных ответов.       — Дело не в том, насколько правилен мой ответ, ваша светлость. Я… я боюсь, мне придётся признать, что я в принципе не могу вам его дать. Я… — все рассказы Девы Ольги про престиж, про счастливое светлое будущее бок о бок с каким-нибудь Дотторе, про важность пробивания по карьерной лестнице, про необходимость нравиться слились в её голове в неразличимый гул, перебивая все прочие установки, которые им вдалбливала каждая матрона с тех пор, как Марина впервые шагнула под крышу пансиона: служи, молись, верь, не задавай вопросов, подчиняйся и ещё раз молись. — Я не знаю. Мне кажется, — она невесело усмехнулась и, отведя взгляд от непроницаемого шлема, уставилась на ровную поверхность стола, — в Зеркальном вам и то общего ответа на этот вопрос дать не смогут. Там у всех тоже… разные, оказывается, ценности.       — Люди в принципе сложнее, чем их идеи, Марина, — неожиданно мягко ответил Капитано, когда она замолчала, не в силах поднять на него глаза. — Это нормально.       — Если вы чаще разговариваете с людьми, чем слушаете их идеи, то, возможно, и нормально. — Капитано вдруг склонил голову к плечу, будто не ожидая от неё такого ответа. Марина продолжила, пока не кончился внезапный приступ храбрости: — Когда я сказала вам, что не помню, как попала в Зеркальный, я не лгала, ваша светлость. Я правда не помню. Моё самое раннее воспоминание уже связано с учёбой, а не с поступлением.       В пальцы стрельнуло давно прошедшей, фантомной болью — она неправильно взяла молитвенник.       За такое били. Сначала — по рукам.       — И что это за воспоминание? — рокочущий голос сделался, казалось, ещё мягче.       — Мы молимся в часовне. — Стоило ей закрыть глаза, как знакомые стены выросли вокруг неё. — Я забываю слова сорок первого гимна. Меня оставляют без ужина и отправляют помолиться в одиночку, когда все лягут спать, чтобы я поняла всю тяжесть своего неуважительного проступка. Мой единственный страх — мне не хватит сил, чтобы открыть сюда двери, потому что они очень тяжёлые. Я весь день думаю, будет ли моя молитва и моё раскаяние такими же искренними, если я буду молиться перед входом в церковь, а не внутри неё.       Какое-то время Капитано молчал.       — …Тебя чему-то научило это событие? — на секунду ей захотелось засмеяться, потому что закованное в доспехи существо вдруг превратилось в мужскую версию Виктории Валерьевны, может, лет на пятнадцать помоложе оригинала. Тоже задаёт какие-то вопросы, каких Марина никогда в жизни не должна была услышать, и тоже со всей серьёзностью ждёт ответа, доверчиво наклонившись к ней поближе, видимо, ожидая, что Марина от такого жеста тоже начнёт ему доверять.       — Да, ваша светлость. — Марина открыла глаза и посмотрела туда, где должно быть его лицо. — Я заучила гимны и больше никогда, со времён младшей школы, их не забывала.       Она знала, что у неё выступили слёзы на глазах. Если Капитано не слепой под этим шлемом, он тоже должен это увидеть. Ей оставалось лишь надеяться, что у него, со всеми его принципами, хватит совести не доводить человека до слёз.       — Спасибо, Марина, — тяжело сказал Капитано.       — За что?       — Как минимум, за честность. Ты пойдёшь обратно к своим?       Марина вспомнила гвардейца с белой бровью и решила рискнуть. В конце концов, то, что она приняла за неприязнь, оказалось чем-то совершенно другим, она вообще слабо представляла, чем именно, но, похоже, чем-то положительным.       — Я могу попросить вашу светлость об услуге?       — Можешь.       — Вы можете придумать мне какой-то повод выйти из зала? — напрямую спросила Марина, вдруг устав притворяться и осознав бессмысленность своего внешнего лоска в этом разговоре. Капитано, такое ощущение, эти сборища не любил похлеще её самой, он даже смотрелся неправильно на этой пёстрой ярмарке парадных мундиров с десятком одинаковых медалей за выслугу лет. — Я хочу… подышать воздухом. Одна. Ну или хотя бы не в толпе.       — Если тебя хватятся, я скажу, что отправил тебя прислать ко мне капитана караула дворцовой стражи. Стрельцы — тоже товарищи неразговорчивые, постой где-нибудь с ними.       Марина удивлённо заморгала. Впервые в её жизни что-то сложилось само собой, без дополнительных усилий с её стороны. Она-то уже успела испугаться, что он пошлёт её позвать в зал и Пьерро, мало ли, Первому Предвестнику тоже надо открутить с кем-то пару кругов вальса для приличия.       Капитано терпеливо смотрел на неё, ожидая ответа. Марина запоздало отмерла, присела в книксене:       — Спасибо, ваша светлость.       Четвёртый Предвестник молча прошёл к двери, одним взмахом затянутой в чёрное ладони, в которой поместилась бы вся Маринина голова, заставил стеклянную панель отъехать в сторону и вежливо остановился у выхода, пропуская её в соответствии с правилами этикета.       — Марина, — позвал он, когда она перешагнула порог, — что бы ни говорили в Зеркальном, живые люди важнее абстрактных идей. Без первых вторые просто не смогут существовать. Я прошу тебя об этом помнить.       Если бы мы с вами встретились полгода назад, хотела ответить Марина, вы бы очень многое во мне изменили.       Но она только отказалась от идеи лгать Капитано, а не приняла решение ему довериться.       Поэтому она лишь низко склонила голову в благодарности — не за опоздавший совет, который сейчас принёс больше вреда, чем пользы, а за простое человеческое отношение.       И вышла первой, чувствуя спиной пристальный, внимательный взгляд человека, который когда-то давно принял решение научиться разбираться в людях, а не в мыслях, которым они себя посвящали.       Не оборачиваясь, Марина нацепила на лицо важную сосредоточенную мину и полетела к по-прежнему широко распахнутым дверям бального зала, с лёгкостью уворачиваясь от танцующих парочек. Среди мимо вышитых серебром платьев и озолочённых медалями дублетов мелькали лица, то ли до боли знакомые, то ли совсем чужие: она своими руками лишила себя возможности присмотреться и понять, поэтому почти об этом не задумывалась.       Оказавшись в коридоре, Марина первым делом удивилась тому, как в нём было темно. Всего несколько секунд в зале, где сияли даже стены, и у неё уже заболела голова, а от пришедшего на смену свету приятного полумрака глаза неприятно защипало. Не хватало ещё, чтобы первый попавшийся стрелец решил, что она, точно барышня на первом танце, решила разрыдаться от разбитого сердца или ещё какой-то подобной ерунды. Сердито утерев глаза рукой и порадовавшись, что никакой косметики в Зеркальном отродясь не водилось, как бы Динка о ней ни мечтала, Марина осмотрелась, выпрямив спину.       — У вас всё хорошо? — неожиданно тихо спросили рядом.       Водные цветы раскрылись смертоносными лезвиями в её руках. Отшатнувшись к колонне, чтобы прикрыть спину, Марина выставила их перед собой, одну повыше, другую пониже — так они изрежут незадачливому нападающему и руки, и ноги — и приготовилась, бросив вращаться цветы, нырнуть в портал… как вдруг сообразила, где находится, и поспешно хлопнула в ладоши. В воздух взметнулись шебутные брызги, Дар сердито обжёг грудь — его используют только с конкретной целью, а не потому что подпрыгивают от каждого шороха!       — …Простите, — так же тихо ответила Марина Виктору Гуменнику, который остался на месте, не моргнув и глазом, с ружьём на вытяжку.       Из-за разного цвета бровей ей показалось, что одна из них будто бы была постоянно изогнута, придавая лицу насмешливое выражение.       — Это вы простите, — ответил стрелец предельно вежливо, будто она не попыталась швырнуть в него самое страшное оружие Зеркальной Девы. — Я не хотел вас пугать. Вам нужна помощь?       Митя, наверное, просто притягивал к себе всё хорошее. По правилу подобного к подобному, которое они на алхимии проходили на одном из первых занятий. А Марина как раз была досадливым исключением, косноязыким и неуклюжим, про какое вечно забываешь на полугодовой контрольной, потому что его только на ней и вспоминают.       — Нет?.. — ответила она со странно скакнувшей интонацией и поморщилась: то же мне, воспитанница Зеркального, безупречная служанка Её Светлости. Тебе по определению не нужна помощь, потому что Царица уже помогла, одарив тебя частичкой своей мощи. — А вам Митя привет передавал. — Теперь поднялась уже и рыжая бровь. — То есть, Дмитрий. Он у нас в пансионе на заградительном посту служит, мы общаемся… господи, это звучит, как письмо на деревню дедушке, я ведь даже фамилии его не знаю…       — Белозёрский, — подсказал Виктор Гуменник столь же невозмутимо. И вдруг улыбнулся, сразу помолодев на добрый десяток лет. — Митя Белозёрский, чёрт возьми, забудешь его! Как у него дела? У вас, говорите, он сейчас? Странно даже, что его к Зеркальному прикрепили.       — А куда ещё его могли прикрепить? — нахмурилась Марина. Потом быстро прогнала в голове всё, что услышала сегодня от Предвестников, и намеренно ударила подальше от центра мишени: — К цицинам?       — Да хоть бы и к ним, — Виктор Гуменник посмотрел на неё одобрительно. — А знаете, ведь обычно Зеркальный напрочь уверен в собственной уникальности. Митя, что ли, вам всё рассказал?       — Нет, — пошла на попятную Марина: подставлять друга не хотелось. — Давайте это оставим между нами, но я очень люблю погреть уши. Вот и услышала. Где-то. По случайности. А Митя про ваше училище вообще никогда не рассказывал, даже странно, что я с вами про это разговариваю, а не с ним…       — Да Мите это училище было, как мёртвому припарка. Он и без пиро-пушки стрелял так, что мы вешались, — Виктор Гуменник вдруг помрачнел. — Не нравилось ему там. Да и кому бы понравилось: холодно, темно по пол-года…       Ещё дальше на севере, чем Зеркальный… Марина постаралась представить себе тёплого и светлого Митю, круглыми сутками высиживающего в темноте в поисках какой-нибудь интересной птахи и нешуточно расстроилась.       — Вы служили вместе?       — На границе с Фонтанью, да. Вас там не хватятся?       Марина проследила за его взглядом в зал и покачала головой:       — Не должны.       — Просто долгая эта история, — Виктор Гуменник приглашающе повёл плечом, и они пошли дальше от оживлённого гула в необитаемый, словно заброшенный коридор. Попадавшиеся им по дороге стрельцы на страже не стояли: двое в карты резались, ругая друг друга жарким шёпотом, один дремал, надвинув на глаза пушистую шапку, ещё один кивнул им, даже не поднимая головы от крохотного толстого томика, который держал в руках.       В ответ на недоумевающий взгляд Марины Виктор Гуменник только усмехнулся:       — Не волнуйтесь. Надо будет, вспомнят, что у них ружья под рукой и пиро в кармане.       Они остановились у одного из огромных окон, из которого открывался вид на плавучие платформы. Марина осознанно встала к ним боком, так, чтобы обзор на озеро закрывали полупрозрачные шторы с золотистой вышивкой: не хотелось отвлекаться от разговора на наблюдение за Первым Предвестником, который, наверное, по-прежнему внушал ужас всем празднующим, бродя где-то внизу.       — Раз Митя вас прислал, не думаю, что он расстроится, если я вам это скажу. Да и вы с виду не сахарная, в истерику не ударитесь, — Виктор Гуменник легко облокотился локтем на подоконник и свободную руку протянул ей: — Не представился даже, я Виктор.       — Марина, — рукопожатие у него было тёплое и крепкое.       От их сцепленных ладоней поднялся пар, от чего Марина чуть не превратилась в помидор от стыда, а Виктор Гуменник только рассмеялся:       — А ваши наставники-то на совесть работают! Как вы этими цветками, ух… Лепесточки, небось, похуже лезвий будут?       — Они ещё и холодные, — кивнула Марина.       — Я холод тоже с училища не переношу, — передёрнул плечами Виктор Гуменник. — Да, мы с Митей служили вместе. Были одним из самых лучших выпусков, безупречный аттестат, прицел с точностью за девяносто пять процентов, лучшие нормативы… Я у них как был старостой, так и стал старшиной в отряде. Нас отправили на границу, это самый-самый край Бурелома, юго-восточная граница. Позиция была выгодная: граница проходит по речке, и с нашей стороны там утёс метров семь, пешком никак не заберёшься, только в обход на милю, а с их — идеально ровный берег, хоть купайся ходи, если нервов хватит.       Марина лихорадочно запоминала названия и пыталась нарисовать в голове карту, похожую на те, которые были в атласе, подаренном Викторией Валерьевной. Зачем она это делала? Спроси у неё сама Царица, Марина не смогла бы ей ничего ответить.       — Служба была спокойная, делать толком ничего не надо было. Отслужи лет семь, ну десять, максимум, если разведотряд какой проворонишь, да и отправляйся в какой-нибудь гарнизон на Златой, нагонять послужной срок. Митька со скуки развлекался, белок с верхних веток снимал — до сих пор не пойму, как он это без прицела делал. Родители его нас на эту точку пристроили, мы им всем отрядом письма сочиняли — все графья Длинные, как на подбор.       Виктор Гуменник вдруг усмехнулся, но теперь Марина наоборот увидела, как его лицо изрезали ранние морщины.       — А потом как-то… вечером дело было, мы сидим у костра, в карты играем, зайца жарим, сов шугаем, когда орать начинают. И тут — как вылетит из Бурелома… что-то. Видит её Светлость, я и сообразить не успел, что оно живое и что это не зверушка какая, а человек, а он уже р-раз к утёсу — и рыбкой в реку. Река там на редкость глубокая, не разобьёшься, но течение быстрое. Следом из Бурелома вылетают агенты с борзыми — те лают, пеной дохают, а эти орут — быстрее, сволочь, удерёт же. А мы — выпускники вчерашние, мама дорогая, даже за ружья похвататься не успели, гордость Стрелкового-Ноль-Первого.       — Так это человек был? Шпион?       — Да если бы… — Виктор Гуменник помрачнел совсем, бросил на неё не то смущённый, не то виноватый взгляд. — Я сам не видел ни черта, тьма стояла тьмущая, ещё вот-вот дождь польёт, но из агентовской брани понял, что удрал какой-то Снежевич. Вы не знаете? — удивился он, видимо, увидев её непонимание. — У Арлекино целый приют таких беспризорников. Их находят, отлавливают с улиц, обувают, одевают, кормят — а они потом долг перед страной службой отрабатывают. Не знаю уж, чему их там учат, но они в поле страшнее любого разведчика — и это без стихий!       Марина подумала, чисто чтобы отвлечься от накатившей с затылка темноты, что сейчас будет, если она очень громко закричит. Вот прямо заткнёт ладонями уши, закроет глаза, чтобы отрезать себя от этой истории и от Виктора Гуменника, который может так спокойно об этом рассказывать и хвалить её ледяные цветы, и будет кричать, кричать, кричать, пока не сорвёт связки, пока не охрипнет, пока не лишится голоса и не умрёт, выпустив из лёгких весь воздух ради этого одного крика.       — Так вот, мы палить принялись, да без толку, его унесло уже метров на десять. Сёрега Вишневский Митьку вперёд пихает, мол, давай, ты ж белок снимаешь, а тут, вон, и макушку видно, и тряпьё это их серое, сиротское…       Всё сжалось. Виктор Гуменник, сам того не зная, держал в руках остатки того, что осталось от её здравого рассудка.       — Пьерровские следаки на него тоже орут, мол, чего стоишь, сволота, пали по нему, пока под суд следом за этой блошиной норой не отправился. Трибуналом угрожают, расстрелом в помойной яме… — Виктор Гуменник сглотнул и вдруг отвернул лицо в тень. — Митя ружьё-то взял, только когда ему его в руки всучили. Прицелился, палец на курок положил. И я же знал, что он может попасть! Никто из нас, двадцати здоровых лбов, не смог бы, Пьерровские вручную отобранные «кадры» не смогли бы, а он бы хоть всю обойму разрядил — и всю в цель. А он промазал.       Марине показалось, что ноги её сейчас не удержат и она грохнется на пол. В груди испуганно бухало что-то большое и красное, жаркое, как живший за очками-прицелами огонь в карих глазах.       — Такой скандал был… Мы-то выговором отделались и потом на границе с Натланом годик прозябали, пепел жрали вместе с рационами, простите мне мой фонтаньский. А Митю отец его только чудом из-под трибунала вытащил и — уж не знаю, как — вымолил ссылку сюда. В Село Образовательное, как весь наш выпуск шутит.       — Как-то странно, — вырвалось у Марины чужим голосом. Этот голос не дрожал, не боролся со слезами, не собирал все силы из каждой клеточки организма перед ответом. Этим голосом она врала, отмахивалась, дерзила и выпутывалась, даже когда где-то внутри себя, с каждым таким разом всё глубже и глубже, думала, что на этот-то раз всё точно кончено. — Отправлять человека, который не смог выстрелить в сбежавшего из образовательного учреждения подростка… — всё встало на место в её голове, как чудовищный в своей простоте пазл. — Следить за другими подростками в образовательных учреждениях?       — А хер их разберёт, — вдруг вспылил Виктор Гуменник, но не на неё, судя по мигом округлившимся глазам. Марина махнула рукой, мол, пустое, хотя сама сжала убранную за спину правую руку в кулак, вокруг которого снова собралась вода. — Может, решили, что его это уму-разуму научит. Или показали, что дают вот такой вот шанс исправиться — мол, смотри, теперь выбирай правильно, а мы следить будем — и второй раз не простим такого. Это страшные люди, Марина. Не дай вам Царица с ними как-нибудь встретиться.       — Да как же Царица это допускает? — вырвалось у Марины отчаянное, истерзанное, наивное. — Разве же это нормально? Разве же это… правильно?       — Так где Её Светлость и Её вечные идеалы, а где Морозный Комитет. Две совершенно разные вещи. Боремся, вроде, за одно, и Царице на встречах в Заполярном про ледяные стены вокруг её городов рассказываем, а по факту… — Виктор Гуменник вдруг выпрямился во весь рост и положил ей руку на плечо. — А хорошо, всё-таки, что вы у Мити есть, Марина. Добрый вы человек. Мы ему, конечно, пишем, но нас к нему уже никогда не пустят, а его к нам и подавно. Передавайте ему тоже привет.       — Передам, — Марина сморгнула с глаз слёзы. — Спасибо, что рассказали.       — Вы своим особо не рассказывайте. Греть уши всегда полезнее, чем языком чесать, — посоветовал Виктор и, прищурившись в направлении зала, вдруг быстро предложил ей локоть: — Если у вас была какая-то отговорка, готовьтесь её использовать, если нет, на моё «честь имею» ответьте «очень признательна», я дальше разберусь.       — Отговорка есть, — успела шепнуть Марина, и они довольно резвой походкой, минуя мигом выпрямившихся по струнке часовых, пошагали к высыпавшим из зала воспитанницам Зеркального, вокруг которых двумя скорбными воронами кружили Девы в поисках одной потерявшейся. — Лорд Капитано велел прислать ему начальника караула, — обратилась она к Деве Раисе.       — Честь имею, — прищёлкнул каблуками Виктор Гуменник. — Благородные Девы, — обратился он к наставницам, поклонившись при этом одной Марине.       И, развернувшись, с лёгкостью скрылся среди танцующих.       Марина осталась одна.       То есть, конечно, нет.       — Не вечер, а просто настоящая сказка! — Динка схватила её за руку обеими ладонями. Она вся раскраснелась и разлохматилась — видно, как обещали, закончили танцы кадрилью. — Правда? Марин, ну? Ну правда же?       — Да, — ответила Марина одеревеневшим голосом, наблюдая, как Виктор Гуменник обращается к Капитано и как они оба поворачиваются через весь зал посмотреть на неё. — А самое главное, с хорошим концом.