Безупречные

      Весна выдалась долгая, но холодная. Топить перестали первого марта, как по часам, но спать под двумя одеялами пришлось до апреля. И даже в мае светало ещё медленно, неохотно, словно тьма на востоке не хотела выпускать из своих вязких объятий и без того плохо греющее солнце.       Марина возвращалась с прогулки, переступая через едва-едва переставшие замерзать за ночь лужи и придерживая подол сарафана. Ему это не помогало, всё равно приходилось чистить, но тридцать минут тишины между утренними и дневными занятиями того стоили. После занятия с Даром, милостиво завершившим очередной учебный день, у неё осталось какое-то время на себя: Кадышева считала, что дышать воздухом ей полезнее, чем книжной пылью, поэтому, только прознав о Марининых внеурочных скитаниях, с радостью подвинула её рабочие часы ближе к вечеру, заодно похитив свою помощницу с сестринских вечеров.       Сложно было сказать, кого эта успешная кража радовала сильнее: Кадышеву, любившую работать по ночам, или Марину, которая растягивала этот несчастный час на два и бессовестным образом пропускала эти вымученные посиделки. Когда-то, не совсем в прошлой жизни, но за каким-то пройденным рубежом нынешней, Таня Кожевникова рассказывала Марине Дегтярёвой про чаепития, на которых они с подружками вышивали, практиковали иностранные языки, как в настоящих столичных салонах, и иногда, если разрешали наставницы, обсуждали свои планы на будущее. У кого они были, разумеется.       Теперь эти чаепития стали частью и Марининой жизни тоже. Из чего сейчас состояла жизнь Тани — Марина не хотела даже задумываться. Тяжело было. И страшно.       У Марины эти самые планы — точнее сказать, перспективы, — тоже были, если пришедшее в дождливом, гадком апреле письмо с красно-чёрной печатью Восьмой Предвестницы что-то значило. Просто она их строить не торопилась. Посыльной — строгой девушке в чёрном кафтане, по которой даже не сказать было, что она цицин, — хватило совести не вручать ей письмо при всех. Она отловила Марину на выходе из столовой, быстро всунула ей в руки конверт и сразу свернула к выходу, у которого её дожидались рокочущие мотором сани — новенькие, не чета их, пограничным, заводившимся только с пинка.       Синьора ничего обязывающего не писала. Просто рассказала, что каменные копья Моракса действительно могли остаться на территории Снежной, потому что это чешуйчатое чудовище с кем только не повоевало в свои годы, тому даже есть документальные подтверждения — они, мол, им гордятся, представляете?..       Марина не представляла. Она за всю жизнь побывала только в Зеркальном и в Заполярной. Ей вообще трудно было представлять — пожалуй, ещё труднее, чем разговаривать.       Впрочем, нет. Было ещё одно место.       В нём жили мужчина по имени Алексей и женщина, от которой пахло тёплым молоком и дегтярным мылом.       Запах к Марине пришёл почти случайно. Она как-то стирала вещи — отмывала от крови, неудачно порезалась об Машин цветок на тренировке, в последнее время такие раны стали обычным явлением: они друг друга больше не щадили. И вдруг уронила в раковину мыло — мелкий совсем кусок, а у неё от холодной воды задубели руки. Пока шарила, почти что вслепую, плохо гнущимися пальцами, невольно глубоко вздохнула — и память вдруг отозвалась на этот усталый вздох, ответила истошным криком, вспышкой, громом посреди ночи.       А потом Маша, и без того места себе весь день не находившая, зачем-то зашла в купальни — и застала её безутешно рыдающей над скомканными штанами. Марина часто вдыхала носом, глубоко, так, что голова кружилась, пытаясь среди терпкого запаха дёгтя снова уловить хоть чуть-чуть молочной сладости, и плакала так отчаянно, с таким беспомощным надрывом, что Маша — бедная, явно не так рассчитывавшая провести вечер, — бросилась её успокаивать и извиняться.       Отца звали Алексей, мама пахла молоком и мылом. Вот и всё, что Марина помнила о своих родителях.       Может, их она искала в своих бесцельных блужданиях по лесу. Или необязательно их, а хоть ещё одно воспоминание о них — даже самое маленькое, совсем незначительное. Запах, цвет, улыбку. Что угодно. А может, старалась разглядеть среди однообразных деревьев очертания соседнего училища, где, небось, учили стрелять в спину и простреливать убегающей жертве колени, как их учили добивать, не смотря ни на что. Логика подсказывала, что дело было бесполезное: раз воспитанницы Зеркального не должны были ничего знать об учениках первого Стрелкового, то вряд ли эти два здания поставили бы в получасе ходьбы друг от друга.       Митя мог бы сказать точнее, но Марина пока так и не набралась храбрости заговорить с ним об этом. Это не значит, что она в принципе перестала навещать пограничников, наоборот, отучала себя от привычки забегать к ним каждый день: совести не хватало уничтожать их запасы чая и баранок.       Даже сейчас, когда, наконец, расцвёл по-весеннему май, у Марины было пусто и сумрачно на душе. Она подумала было свернуть к сторожке, но она уже была там и вчера, и позавчера, и пять дней назад, когда на полдник подавали подогретое молоко, куда добавили совсем немного сливок, и она опять чуть не разрыдалась на всю столовую.       Вместо этого она решила спрятаться в комнате. Если повезёт, девочки будут отдыхать. Или их не будет в комнате вовсе.       Марина ненавидела себя за это, но ей было бы проще сейчас остаться ненадолго только со своими проблемами, а не с проблемами четырёх человек одновременно. У неё с трудом находились силы вставать по утрам с постели, что уж тут говорить о спасении Оли от Девы Ольги и о полночных разговорах с Диной.       Дина…       Марина так долго крутила в голове и на языке такое родное и близкое имя, всё не решаясь к нему подступиться, даже мысленно, что сама не заметила, как дошла до комнаты и толкнула дверь.       — Мама! — подпрыгнула Динка, стоявшая посреди комнаты с разодранным конвертом в одной руке и развернутым письмом — в другой. Лохматая, явно спросонья, босоногая, с розоватым отпечатком подушки на щеке, она была похожа на кого угодно, только не на будущую Зеркальную Деву. — Риша, ну что ж ты так пугаешь!       — Ты кого-то ещё ждала? — неловко отшутилась Марина — почему-то все её разговоры с Диной теперь носили какой-то отпечаток неловкости.       — Ждать не ждала, но вот тебя — дожидалась! — Динка, нетерпеливо подпрыгивая, еле-еле дотерпела, пока Марина снимет плащ с капюшоном и повесит его на крючок сушиться, весь мокрый, и сунула ей в такие же мокрые и холодные ладони письмо. — Читай! Ну, Риша, читай!       Маша и Оля, каждая со своей кровати, только головами покачали: Оля пряча улыбку, Маша — просто тихо, спокойно и внимательно наблюдая за Мариной.       Чувствуя себя цирковой лошадкой, от которой все ждут интересных трюков, Марина послушно вчиталась.       Взгляд выхватил какие-то случайные слова — «честь», «научные изыскания», «Сумеру», «выгодное партнёрство», «следующий год», «уникально»…       «С уважением, Ваш…»       Марина так не смогла заставить себя прочитать письмо целиком. Чудом, только чудом она заставила себя расслабить ладонь, а не скомкать эту бумагу и не разорвать её в клочья — хоть бумажку, если самого Дотторе не получится. Потом закрыла глаза — на мгновение дать себе отдохнуть в темноте, дольше нельзя. Динка сейчас хоть и счастливая до одури, но не отупевшая и не ослепшая. Она всегда такие вещи подмечает — и запоминает. Понимать они друг друга стали хуже, но знать пока ещё хорошо знали.       — Ну ты даёшь! — покачала головой Марина, вложив в голос побольше недоверчивости. Нагадала, отозвалось что-то тоскливое и жалостливое в груди, вот ведь нагадала себе, а… — Всё, тебя Дева Ольга теперь на чаепития звать перестанет, ты ж там больше всех трещать будешь.       — И будто бы не заслуженно, а? — Динка с нескрываемым облегчением взяла её ладони, всё ещё сжимавшие письмо, и прижала всю эту груду вещей к груди, чмокнула Марину в щёку тёплыми сухими губами. — Ты представляешь себе, как я рада? А помнишь, мы думали, гадали… — она загадочно замолчала, но в её глазах искрилась их с Мариной тайна, их полночный разговор после того неудачного ночного гадания. Про будущее, про перемены и про человека со светлыми волосами…       — Всё, как ты хотела, — тепло отозвалась Марина. Тепло — и грустно, но она сама-то себя на этой грусти через раз ловила, до того нежной, изящной сеточкой она ложилась на каждую её мысль, куда уж тут оглохшей от радости Дине. — Но смотри, алхимию ведь придётся выучить!       — Слушай, я об этом пока не думаю, — отмахнулась Дина, но тут же посерьёзнела: — Вообще, да, надо. Приду к вам в библиотеку искать учебники.       У Марины было плохо со словами. Ещё ей было плохо от одной мысли, что Дина оставит Зеркальный — страшный, тёмный, жуткий Зеркальный с его трупами в морозильнике, родной, близкий, единственный им знакомый Зеркальный, с пропахшими церковным ладаном коридорами и пыльными классами, — ради этого чудовищного человека с красными звериными глазами и его экспериментов.       Но это… это же была Дина: родная, близкая, тёплая Дина с заговорщицкими искорками в глазах, с её смешной манерой капризно морщить нос, с её быстрыми мыслями и сложнейшей рыболовной сетью планов, знаний, слухов, которой она орудовала ловчее, чем даже Даром — а это значит, владела почти в совершенстве. Это была Дина, с которой они гадали, танцевали, заплетали друг другу волосы, смеялись, стирали пролитую друг другом кровь, прощали, плакали, молились, хоронили.       Попытку её отговорить Дина сочтёт не просто обидой, а предательством. Нужно придумать что-то ещё. Нужно сделать что-то ещё, потому что сказать Марина ничего не могла — на язык будто наковальню уронили, тяжёлую, с едким привкусом железа. Или крови.       — Дин, ну здорово же. Поедешь?       — Куда я денусь! Проект стартует в начале следующего года, календарного, не академического, уж минимум год должен будет продлиться, я, может, сюда только на экзамены уже приеду, Марина, Марина! — Динка снова подпрыгнула и прокружила её по комнате в какой-то неуклюжей имитации вальса. Любви к танцам у Марины не прибавилось, поэтому она просто кое-как переступила мокрыми ногами следом за ней, больше всего мечтая уйти. Хоть куда-нибудь. На улицу, в купальни, в библиотеку. Куда угодно. — Ты рада? Честно только!       — Я за тебя очень рада, — солгала Марина.       И, видимо, не дотянула.       Дина вдруг прекратила плясать, упёрла руки в боки, повернувшись к ней и хлестнув по одежде волосами:       — Честно? — и уставилась на неё так требовательно, будто от ответа Марины зависело, встанет ли завтра солнце.       Обманывать близких всегда было сложно.       Сложно — но не невозможно.       — Честно-честно, — сказала Марина и, отложив ненавистную бумажку куда-то на кровать, хотя место ей было в помойной яме, обняла Дину за плечи.       Та расслабилась, обмякла даже, шумно фыркнула ей в шею, сразу же обхватила обеими руками, словно плющом обвила, прижалась всем телом, так, что Марина даже сквозь несколько слоёв одежды почувствовала, как колотится у Дины сердце.       — Мы не станем, как она, — вдруг горячечным, лихорадочным шёпотом пробормотала Динка ей на ухо. — Не станем, да? Марин, скажи мне, что не станем, никогда. Мы же не замёрзнем, правда?       Марина сгребла в пальцах ткань её сорочки, сжала так сильно, что сама испугалась, что вот-вот порвёт и без того старую ткань.       Ну разве она могла винить Дину за желание просто выжить? Разве за такое вообще можно винить? Любое живое существо, если отнять у него веру, убеждения, прочие социальные надстройки, которые оно приобретает, пока взрослеет в обществе, хочет одного — просто жить.       Так просто. Жить.       — Никогда, — прошептала она в ответ и стиснула Дину в объятиях, пытаясь жестом передать то, что больше никогда не сможет высказать словами, потому что Дина больше не понимала её слова так, как понимала раньше. — Всё хорошо.       Та отстранилась первой, вытерла слёзы, но даже тогда Марина различила в её взгляде какую-то смутную тень. Словно Дина теперь даже в ней сомневалась, даже ей не до конца верила.       Остаток дня прошёл без приключений: Марина посидела с девочками лишний час, выпила прибережённого для неё на полднике чая, почти не остывшего, съела сухой сырник, сделала вид, что позанималась мондстатским, послушала Олино безупречное сочинение на нём же, а потом, когда остальные принялись собираться на чайные посиделки с Девой Ольгой, тоже начала собираться — только в библиотеку.       — Может, сходишь всё-таки с нами, для приличия? — тихо спросила у неё Маша, когда Марина собрала отросшие — скоро надо будет ножницами отмахнуть — волосы в неопрятный хвост. — Дева Ольга про тебя и про твою работу с Синьорой вечно спрашивает.       Марине немедленно захотелось огрызнуться: а чего только про Синьору? Может, там ещё Капитано на горизонте нарисуется! А что, человек-то она, как выяснилось, полезный, таких с руками отрывают!       Но Маша была не виновата. Не нужно было свои психозы перекладывать на другого человека. Марина вымученно улыбнулась и покачала головой.       Все они просто хотели друг другу, как лучше. Толку от этого.       — Правда, Риш, ну сходи с нами, — Дина подошла с другой стороны, перебирая в руках несчастное письмо, уже замявшееся с верхнего уголка. — Там никто не кусается! Да и вообще, сегодня меня только обсуждать будем, ты сиди, молчи, да одобряюще кивай.       Отчаянно рванув воротник и оторвав, такое ощущение, часть кружева от сарафана, Марина опять тряхнула головой, разворошив собственный хвост:       — Нет, девчат. Давайте без меня.       Лицо Дины окаменело. Хотя она продолжила улыбаться и смотреть, казалось, с той же теплотой. Марине впервые подумалось, что, возможно, она не одна на весь Зеркальный такая хорошая обманщица.       — Ну, ты лучше знаешь, — она ещё раз приобняла Марину, что-то там сказала про библиотеку, и выпорхнула из комнаты, уводя за собой вторую старшую группу.       Марина с ненавистью дёрнула за приставший к одежде Дар и оторвала кружево воротника окончательно. Швырнув на кровать получившуюся композицию, она захлопнула за собой дверь и пошагала в библиотеку.       Стоило ей поздороваться и сесть за своё место, как Виктория Валерьевна подняла голову — и, судя по тому, что она отложила ручку, разговор предстоял не из приятных. Марина сама не заметила, как разговоры на внеучебные темы стала считать приятными — может, не всегда простыми, но однозначно интересными. А вот вынужденные обсуждения Зеркальной повседневности вызывали у неё скуку и какое-то неприятное желание вымыть руки. Словно в библиотеке не было места долгу Зеркальной Девы — в ней могли существовать только книги, знания да и вообще весь остальной Тейват.       — Я всё жду, когда же ты у меня попросишь отгул на эти ваши чаепития, — заметила Кадышева как бы невзначай.       Марина чуть громче, чем необходимо, положила карандаш — тоже как бы невзначай.       — Мне здесь больше нравится, — и, потому что её все вымотали, выжали досуха, добавила едким, противным тоном: — Я вам мешаю?       — Напротив, — покачала головой Виктория Валерьевна. И продолжила дальше, очень осторожным, тихим голосом, от которого у Марины мурашки по спине поползли. Таким же голосом Кадышева ещё в прошлом году рассказывала ей об отчислениях из пансиона. — Но если уже даже у меня спрашивают, чем таким важным ты тут целыми вечерами занимаешься и не может ли это важное денёк-другой в неделю подождать…       — Я! Выполняю! Приказ! Дева Иоанна велела мне учиться терпению в библиотеке! Очень жаль, но из могилы она его отменить никак не сможет!       Что ж им неймётся всем, что ж они её все загоняют, как… как… как животное какое-то!       — Я понимаю, что тебе не хочется, — терпеливо, будто Марина не нагрубила и не перебила её, произнесла Кадышева. — Марина, я всё понимаю. Но надо. Хотя бы в понедельник и в четверг.       Марина шумно втянула носом воздух, готовясь грудью броситься на наставленные на неё копья — и вдруг осеклась.       Понедельник и четверг. Два самых противных дня, которые, в принципе, сложно было сделать ещё противнее. Марина подняла взгляд на библиотекаршу. Та смотрела на неё из-за очков-половинок, и на столе у неё, в разделе с важными бумагами, лежало расписание старших групп, где второй столбец был обведён красными чернилами.       Она это не от балды предложила. Она знала, в какие дни Марину так выматывали занятия, что она, даже если бы захотела, не смогла бы ни с кем поссориться, а только вяло кивала и бурчала что-то односложное в ответ на предложение вступить в беседу.       — Ладно, — сдалась Марина, опустив плечи. Кадышева продолжала смотреть на неё, внимательно и печально, боясь даже сдвинуться с места. Марине всегда было неловко, когда на неё так смотрели, неважно даже кто: Кадышева, Митя, Борис, даже Капитано… Будто это с ней было что-то не то. Будто она какие-то жуткие вещи говорила, а не они ей голову ломали, пытаясь разговорить то жалкое, бледное, лживое существо, жившее где-то внутри институтки-отличницы.       — Ладно, — с облегчением в голосе согласилась Виктория Валерьевна и протянула ей туго свёрнутый свиток. — А во вторники и пятницы будешь приходить ко мне жаловаться.       — Смотрите, вы сами попросили, — безрадостно, но уже без тени гнева отмахнулась Марина.       Нравится ей это или нет, но вечно бегать не получится.       Видимо, в честь заключения мирного соглашения, Кадышева отпустила её пораньше. Марина сама собиралась брать отгул, поэтому отказываться не стала. Но в комнату она не пошла. Нет, Марина повесила на плечо пустую сумку, из которой выгрузила обратно в библиотеку пару талмудов по истории Фонтаньского права, плотно закрыла за собой дверь, дошла до редко используемой северной лестницы… но не для того, чтобы спуститься, а чтобы с лёгкостью ступить на скрипучие деревянные ступеньки, ведущие вверх — прямо под крышу. Строго говоря, запрета подниматься под крышу не существовало, но никакой воспитаннице Зеркального не пришло бы в голову подниматься по этой обветшавшей, еле держащейся лестнице в тесное помещение с низкими потолками, продуваемое всеми ветрами и собравшее в себе всех пауков мира. Хорошо, если только их.       Собственно, поэтому-то дверь на ключ и не запирали. Дряхлая щеколда вылетела с одного решительного удара, и Марина, пригнув голову, ступила под крышу. Холод стоял страшный, её моментально начало знобить. Сунув ладони в подмышки, она переступила одну полусгнившую ступеньку, запрыгнула на сваленные в кучу парты, взялась рукой за одну сиротливо взметнувшуюся вверх железную ножку. Не видно было ни зги, но Марине не нужен был свет, чтобы сориентироваться в этом крохотном пространстве.       Она безошибочно определила среди кучи мелких свалок нужную и прошла к ней. Это были остатки стульев, которые кто-то шибко умный сложил эдаким домиком. Внизу, окружённый со всех сторон щербатыми спинками, с одной из которых Марина тут же, неосторожно сунув руку, сняла занозу, лежал крепко перевязанный верёвкой холщовый мешок, который для верности был засунут в ещё один мешок.       А вот уже в нём лежала красивая кожаная сумка. Марина подтянула её к себе, зажмурившись от боли, вдруг от ребёр разошедшейся по каждой косточке тела, вплоть до мизинцев на ногах, и, задержав дыхание, расщёлкнула оловянный замочек.       Всё было на месте, пыльное, конечно, но нетронутое. Конспекты по алхимии — первая лекция, вторая, третья, и так до пятидесятой. Полностью решённый задачник — безупречный почерк, изящнейшие переносы строк, уравненный везде кислород, для верности подсчитанный карандашиком над каждым примером.       Последний подарок Тани Кожевниковой.       Сумка была набита так плотно, что с трудом застёгивалась. Марина положила её себе на колени, стараясь думать только о том, как неловко будет выглядеть с двумя сумками — по одной на каждое плечо, потому что одна мысль о том, для чего ей нужны эти конспекты, была ещё болезненнее мыслей о той, кто их написал.       Почему, ну почему она только и делает, что теряет людей?       Марина провела кончиком пальца по фамилии, огладила вычурную, с хвостиком, букву «К».       В какой-то момент ей стало так больно жить сплошным чужим обещанием, что она поняла, что видеть больше не может эту сумку. Может, это случилось на пятый месяц без писем. Может, это случилось после дня рождения — тоже, разумеется, без письма.       Хорошо хоть, не выкинула, хватило ума просто спрятать с глаз долой. Марина зачем-то вытерла абсолютно сухие глаза, почему-то думая, что уже наверняка давно заплакала и просто этого не заметила. Взвалила сумку на свободное плечо. Поднялась. Отряхнула юбку от пыли, сделав всё только хуже.       Ещё раз с силой потёрла глаза.       После чего, тщательно отмеряя каждый шаг, она вышла из комнаты, задвинула за собой щеколду, посадив ещё одну занозу, и стала спускаться, отсутствующе ковыряя ногтем врезавшиеся в кожу щепки и даже не пытаясь запутать следы, случись ей наткнуться на кого-то из матрон-надзирательниц. Одну она откинула пальцем ещё на лестнице. Другую, заразу, глубоко засевшую, — уже на этаже, куда-то в направлении цветочного горшка. Невесть откуда взявшуюся третью, противную, меж пальцев, выкинула в окно. Странно, даже больно не было, хотя вот она, кровь, из всех ранок выступила, опять одежду об неё пачкать.       Только почему-то всё тянуло потереть глаза.       В комнате неожиданно обнаружилась одна Маша. Марина, поводя уставшими от тяжёлого веса плечами, бросила на кровать вещи, затем бросилась следом, лицом в покрывало.       — А ты чего одна?       — Дева Ольга решила отдельно поздравить Дину, — ответила Маша. Она сидела на своём любимом подоконнике и смотрела в окно. — Разумеется, не преминув подметить, что как-то странно на столь значимом для Дины событии видеть нас не в полном составе.       Сука. Вот же сука, а.       Марина беспомощно ударила кулаком по подушке.       — Да что ж этой мымре надо, а!..       — Боже её знает, — пожала плечами Маша. И, наконец, посмотрела на Марину: — Но Дина, такое ощущение, её послушала, иначе нашла бы способ не задерживаться.       — Маш, я не могу радоваться, что она едет к этому уроду. Ну не могу.       — Дина считает, что для неё это лучшее будущее из всех возможных. А ты судишь её по себе.       — Не надо быть мной, чтобы понять, что он двинутый на голову ублюдок!       — Думаешь, Дина не справится?       Марина подняла голову от подушки. Маша смотрела на неё серьёзно и сдержанно, без вызова, без разочарования в слегка мерцающих в темноте глазах, точно причудливая ночная птица.       — Ты ведёшь себя так, — медленно повторила Маша, чуть наклонившись, — потому что думаешь, что Дина с этим не справится?       Ненавидя себя, ненавидя проницательность Маши, ненавидя ту Деву, что отправила на Зимнюю молитву Ирину Рыбникову на глазах у всей столовой, на глазах у второй группы, на глазах у Дины, ненавидя сам Зеркальный и всю Снежную, Марина кивнула.       Больше они сказать ничего не успели, потому что в комнату прокрались девочки. Увидев, как медленно, заговорщицки опустилась дверная ручка, Марина змеёй метнулась к своей контрабандной сумке и сунула её под подушку, едва успев бросить Маше предупреждающий взгляд — мол, ни слова.       Время было позднее, отбой уже прозвучал, поэтому шедшая второй Динка сразу повернула в двери старый ключ и с облегчением выдохнула.       — Очень мне нравится это абсолютное неуважение к нашему расписанию, — пожаловалась она как бы в воздух, но Марина даже за этим показным возмущением видела, как она довольна вечером. Похвала, щедро расточаемая Девой Ольгой, горела румянцем на её вечно бледных щеках, мерцала в глазах одновременно с непроходящей лихорадкой, алела на так и норовящих растянуться в улыбке губах. Честное слово, не знай Марина причину этой всепоглощающей радости, любовалась бы круглые сутки, глаз не открывая, такая Дина делалась хорошая.       — Ой, да ладно, — Оля беззаботно уселась на свою кровать, распутывая левую косичку, — она прекрасно знает, в какое время по какому этажу ходят.       — Откуда ты знаешь?       — Ну я же не попалась ни разу. А я-то явно почаще вашего во внеурочное время возвращаюсь.       Дина только в плечо Олю толкнула, а не нахмурилась, встревоженно и печально, как сделала бы ранее, а затем плюхнулась на кровать рядом с всё ещё распростёртой посреди матраса Мариной.       — Виктория Валерьевна всё-таки проиграла Деве Ольге, да?       — К сожалению, — буркнула Марина, пытаясь успокоиться и начать дышать нормально, а не пыхтеть паровозом. Она грудью чувствовала бугор, который оставила на подушке спрятанная сумка. — Будете терпеть мою хмурую физиономию.       — Я буду очень рада её потерпеть, — Дина осторожно, самыми кончиками пальцев погладила её по напряжённой спине. — Всё нормально? Ты бледная какая-то.       — Сплю плохо, — отозвалась Марина откуда-то из глубин покрывала и, повернув голову, посмотрела на неё из-под копны собственных волос. — Довольная какая, слов нет…       Дина закатила глаза, раскрасневшись ещё сильнее, но ладонь с лопаток не убрала. Марине хотелось вечно так лежать, даже бог с ним, с колючим покрывалом и разодранной занозами ладонью. Чтобы тихо, темно, спокойно, тепло — и Динка гладит её по спине, успокаивая.       — Ты, если что, будь готова, что Дева Ольга послезавтра будет атаковать прицельно тебя, — Дина притворно раздосадованно повесила голову. — Слава, в конце концов, долго не живёт.       — Разберусь, — неохотно буркнула Марина и подставила ей вторую лопатку. — Спать давайте?       В ту ночь Марина накаркала себе кошмары. Жуткие кошмары, чудовищные.       Самое жуткое в них то, что они больше напоминали хорошо забытые воспоминания, чем порождения уставшего и измученного учёбой и обманами рассудка.       В её воспоминаниях, о которых она так мечтала, пока гуляла по лесу, высокая женщина с серыми глазами, светлыми-светлыми, как облака, из которых никогда не идёт ливень, а всегда летит какая-то противная зябкая морось, застилающая всё туманом, наступала на стоящую в дверном проёме фигуру, затянутую во всё темное.       — Покажи мне лицо! Сними эту тряпку, я хочу видеть твоё лицо! — кричала женщина, и в этом крике не было и сотой доли той нежности, с которой она просила Алексея Дегтярёва поставить на землю маленькую Марину, в этом крике не было почти ничего человеческого — только звериная, истошная ярость.       Какую тряпку, пыталась сказать Марина, но не могла — губы жгло огнём, она никак не могла их раскрыть, она даже с места сдвинуться не могла, потому что кто-то крепко держал её за плечи, до боли сильно держал, не давая даже носу высунуть из-за какого-то белого сооружения… печка, конечно, это печка, Марине вечно разрешали на ней спать, потому что там совсем не холодно, даже зимой, в лютый туда к ней даже кошку туда пускали, там тепло-тепло, а Марина всегда, с детства любила тепло.       — Покажи лицо! — кричала женщина, и слёзы текли из её широко распахнутых глаз, в которых Марина признавала свои собственные, которые она каждый день видела в зеркале.       Ночь всё длилась и длилась, тёмная, душная, страшная.       Всё крепче и крепче сжимал Маринины плечи человек, не давая ей броситься к матери, у которой не было имени, но которая защищала Марину, не давая чужаку пройти в дом.       — Покажи мне своё лицо! — кричала мама, имени которой Марина не помнила, но фигура не отступала, не уходила, нависала чёрной тенью, и в какую-то секунду за её спиной Марине почудился зловещий силуэт отлитого изо льда Зеркального.       Тогда Марина закричала тоже, потому что это был сон, потому что во сне она могла не молчать, могла думать, делать, что хочет, — но даже когда её крик вырвался наружу, разомкнув обожжённые губы, когда обжёг лёгкие, щёки, даже слизистую глаз, словно рванувшееся из печки пламя, когда охватил стены, и стол, и скатерть, и снежный угол, и руки Алексея Дегтярёва, изо всех сил прижимавшего её к себе…       Даже тогда Марина не смогла проснуться.