Безупречные

      — А, Марина! — Дева Ольга поднялась ей навстречу, стоило Марине остановиться, насупившись, на входе в её просторные комнаты. Благородные Девы, в отличие от их воспитанниц, в одной комнате вчетвером не ютились, и места в их распоряжении было заметно побольше. — Спасибо, что пришла.       — Вы вызывали меня, Благородная Дева, — вежливо напомнила Марина, сцепив руки за спиной.       Крайне неожиданно, стоит сказать. После обеда, когда Марина уже надевала обувь, чтобы пойти бесцельно бродить по бурелому, к ним в комнату постучалась девушка из выпускной группы, чьё имя она не видела смысла запоминать, и, чуть-чуть отсутствующе поглаживая приколотый к блузке Дар, попросила «Марину» как можно скорее подойти к Деве Ольге, если её это не затруднит.       Разумеется, Марину, которая предпочитала, чтобы наставницы — кроме Виктории Валерьевны — обращались к ней по фамилии, это крайне затрудняло. Но она молча кивнула, сменила уличную обувь на туфли, заколола криво обрезанные волосы — заодно вытащив парочку; почему-то они беспрестанно лезли, да так, что она расчёску не успевала чистить, — и, демонстративно оставив Дар на кровати, вышла из комнаты.       Ей почти не было страшно. Марина неторопливо шла по коридору, тщательно выставляя одну ногу перед другой, как учили ещё в младшем отделении, больно учили, так, чтобы запомнилось, били по лопаткам тонкой хлёсткой указкой — а по ушам визгливым окриком: «Плечи!» — и заставляли ходить босиком по дощатому холодному полу. Вытаскивать занозы ногтями Марина научилась где-то на второй месяц своего обучения.       Вместо страха она испытывала облегчение: девочки ушли полдничать, пообещав украсть ей фрукты, поэтому про вызов ничего не знали. Ей не хотелось думать, что вообразит себе Динка, увидев её уличную обувь и не увидев саму Марину.       К страху добавилась слабая надежда, что она успеет вернуться раньше, чем девочки.       — Да, да, — Дева Ольга расцепила и снова сложила перед собой ладони лодочкой, словно собиралась открыть портал. Не испытывай Марина к этой женщине всепоглощающей неприязни, решила бы, что та нервничает. — Мне не хотелось отвлекать тебя от работы, но это… важно. Не пройдёшься со мной?       — Как пожелаете, Благородная Дева.       Марина старалась держаться чуть-чуть позади, но Дева Ольга постоянно поворачивала к ней закрытое непрозрачной вуалью лицо, будто желая убедиться, что Марина идёт рядом.       — Тебе правда так нравится работать в библиотеке? — спросила она наконец, едва выдержав молчание по дороге до лестницы. — Виктория Валерьевна говорит, что у неё давно не было такой толковой помощницы.       — Мне это очень помогает, — признала Марина, потому что отмалчиваться в ответ на прямой вопрос точно не стоило. — Но мы договорились, что она будет отпускать меня на несколько дней, чтобы я могла принимать участие в ваших собраниях.       — Спасибо за твоё понимание, — Дева Ольга положила затянутую в полупрозрачную чёрную перчатку ладонь Марине на предплечье, подойдя к ней ещё ближе. Марина, вытянувшаяся за год и костляво-худощавая, возвышалась над Девой Ольгой почти на добрую голову. — Мне бы очень не хотелось, чтобы ты отдалялась от своей группы. В конце концов, в будущем многие из вас, возможно, будут работать в команде.       Откуда ей-то знать, что у них происходит внутри группы, что ж за самоуверенная, напыщенная…       Они начали спускаться по лестнице. Минули второй этаж. Спустились на первый. Марина повернула было к дверям на этаж, но рука на предплечье вдруг сжалась на локте ледяной тяжестью:       — Подожди, Марина. Нам ниже.       Марина не показала никакой реакции, но внутри у неё всё испуганно сжалось. Она впервые повернула голову сама, чтобы посмотреть на наставницу:       — У меня будет тренировка? Прошу прощения, у меня нет с собой Дара. — Воспитанницы Зеркального ничего не должны были знать о подземных уровнях, кроме того, что на одном из них располагались тренировочные залы, до которых было принято добираться одним общеизвестным маршрутом, а именно через лестницу на противоположной стороне здания. Благодаря Дине Марина примерно представляла, где в этом промёрзлом лабиринте находится кухня. Благодаря Тане Кожевниковой — где находится всё остальное. — Прикажете за ним сходить? — вежливо поинтересовалась Марина, когда Дева Ольга ничего не ответила.       — Нет, нет, нет, не стоит, — та успокаивающе похлопала её по предплечью. — Это не тренировка. Я просто хочу, чтобы ты меня кое-куда сопроводила.       Стиснув челюсти, Марина почтительно опустила голову и они пошли дальше. Теперь она не пыталась первой свернуть в коридор, дожидаясь приказа.       Когда перед ними оказались смутно знакомые Марине запутанные переходы, сырые, пропахшие затхлой землёй, холодом и смертью, Дева Ольга не стала останавливаться. Вместо этого она, придерживая свободной рукой подол юбки, подошла к стене и надавила на один из покрытых влагой булыжников. Тот отъехал в сторону, а вместе с ним с гулким рокотом откуда-то из-под земли — ещё глубже — поехал в сторону потайной люк.       Сильно сужаясь, лестница, на которой с трудом поместился бы и один человек, вела дальше вниз. Обычные лампы сменились на небольшие пробитые в камне отверстия, в которых горели призрачные синие огоньки, с виду ничем не поддерживаемые.       — Проходи, — еле слышно прошелестела Дева Ольга.       Марина впервые за всё их знакомство пожалела, что не видит её глаз — только чёрный безликий силуэт, затянутый в скорбное чёрное с ног до головы. Ей казалось, что перед ней больше не живой человек, а тень, словно Благородную Деву захватил чей-то неупокоенный призрак, теперь утягивающий её в могильник, который на самом деле представлял собой Зеркальный.       И Марине придётся спуститься туда, потому что Благородная Дева всегда выполняет данный ей приказ, каким бы он ни был, потому что её жизнь состоит в служении Царице, а значит, и всем, кто поддерживает её дело. Причём спуститься ей придётся первой — по незнакомой лестнице, в пустоту, без Дара, никому не сказав, куда отправилась, в компании человека, которому ни на йоту не доверяла и который, как ей казалось, ни на йоту не доверял ей.       Сглотнув, она сделала первый осторожный шаг. Унижаться и хвататься за скользкие камни она точно не станет. Вымеряя каждый свой шаг и отчаянно напрягая слух, Марина спускалась вниз, слыша за собой шаги Девы Ольги и её ровное, спокойное дыхание.       А вот своё собственное, надсадное, торопливое и неглубокое, Марина в какой-то момент увидела — когда перед лицом повисло белое облачко пара. Она остановилась от неожиданности, моргнула, давая отдых слезящимся от яркого потустороннего света глазам, и ещё раз выдохнула, чтобы убедиться, что ей ничего не почудилось. Но зрение её не обманывало, её дыхание действительно развеивалось в воздухе полупрозрачной дымкой.       Только тогда она осознала, как же вокруг стало холодно. Когда она подняла ладони, чтобы растереть предплечья, Марина увидела, как у неё дрожат побелевшие пальцы.       — Почти пришли, — скользнул мимо уха вкрадчивый шёпот, и Марина рефлекторно впилась ногтями в кожу, чтобы не закричать от неожиданности.       Она заставила себя сделать следующий шаг, как заставляла давным-давно, когда от бесконечных упражнений на осанку и от жестоких ударов хворостиной так сильно болели спина и плечи, что, казалось, она просто не сможет сдвинуться с места, не повалившись на пол беспомощной искалеченной куклой. Просто один крохотный шажок, говорила самой себе Марина с каким-то тупым упрямством, это же совсем не трудно, одну ногу поднял, поставил перед другой, к ней быстро добавил вторую и поставил её ещё чуть-чуть впереди.       Это помогало — притворяться, что так ты делаешь всего один шаг, а не два.       Ещё одна ступенька. А потом ещё одна. И, раз уж это совсем не так сложно, ещё одна.       Лестница кончилась неожиданно. Марина споткнулась об ровный пол и чуть было не полетела вперёд носом. Рвано взмахнув руками, она удержала равновесие и огляделась, как выпущенное в клетку животное оглядывается в поисках спасения. То, что она на лестнице приняла за простые синие огни, оказалось льдом. Это были созданные элементальной энергией льдинки, которые не таяли при температуре выше нуля и источали холодный, пронзительно яркий свет, проникавший даже сквозь закрытые веки, как холод Снежной проникал даже сквозь самую тёплую одежду.       Марина поняла это, потому что второй подземный этаж Зеркального был полностью покрыт льдом. Ледяные сталактиты нависали над её головой, переливаясь голубоватым перламутром, извивающиеся причудливыми змеями скульптуры росли прямо из пола, она видела в них своё изуродованное отражение. Лёд вился изморозью по стенам, рисуя на них замысловатые узоры, прямо как на хрустальных бокалах в тёплой и живой Заполярной, лёд шёл плотной кромкой по потолку, припорошённый снежной крошкой лёд покрывал даже пол, лёд был повсюду.       Её затрясло. Марина сама не могла сказать, от холода ли или от ужаса.       — Что это за место, Благородная Дева? — спросила она у вставшей справа от неё Девы Ольги, ожидая увидеть вместо покрытого вуалью лица почерневший от холода череп.       И зачем вы меня сюда привели?       — Идём, — всё так же тихо ответила та. — Осторожно, не поскользнись.       Наученная долгими тренировками и болезненными падениями, Марина шла по льду так же легко, как шла бы по земле. Глаза жгло и от холода, и от света, каждый вдох резью проходился по носу и горлу, таким холодным и разреженным был воздух, словно они поднялись на вершину горы, а не спустились куда-то под землю. Стены давили со всех сторон — Марине казалось, что ледяные шпили, торчащие из стен, тянутся к ней, чтобы ударить со спины и впиться в сердце, превратив его в кусок льда, а саму Марину — в обледеневший труп, как…       Как Ирину Рыбнову.       Когда Дева Ольга остановилась посреди коридора, Марина уже знала, что увидит сбоку от неё, когда преодолеет разделившую их дистанцию.       Это была тяжёлая, железная дверь, запертая на чугунный засов, который Марина без помощи Дара не смогла бы даже сдвинуть с места. Она была покрыта льдом от основания до самого потолка, из громоздкой замочной скважины торчали три ледяные иглы, словно специально наточенные умелым оружейником. Единственный свободный от мерзлоты участок двери был окошком с грубо вытесанной ручкой. Деревянная перегородка отодвигалась в сторону, и в образовавшееся отверстие, шириной в две её ладони, если не меньше, вставляли еду.       Или заглядывали.       Вот, значит, что хотела показать ей Дева Ольга.       Когда наставница, отодвинув перегородку, поднесла лицо ближе к отверстию, Марине захотелось надавить ей на затылок и держать так, пока царящий в камере холод — а может, и трупный смрад, если могильщики не успели перетащить тело с одного этаж на другой — не выжжет ей лёгкие, чтобы оставить её здесь же, посреди этого нечеловеческого, жестокого холода, не знающей мирных похорон, цепенеть до скончания времён.       — Взгляни, — голос Девы Ольги, такой же глухой и странно отстранённый, вырвал Марину из размышлений. — Я хочу, чтобы ты знала, о чём я тебя сегодня попросила.       Марина молчала. Ей тоже много чего хотелось. Ей хотелось разрушить до основания это здание и похоронить эту темницу под его же обломками. Ей хотелось схватить Деву Ольгу за плечи и кричать ей в лицо, пока не сядет голос, что она сумасшедшая больная тварь, что ей не будет покоя после смерти, чтоб земля ей была не пухом, а стеклом битым, чтоб её холод сожрал до костей, как сожрал всех, кого она и её товарки сюда притаскивали, как провинившихся рабов. Глаза по-прежнему жгло — но больше не от холода.       И не от слёз.       Марине просто казалось, что у неё внутри всё горит пламенем. Уже всё равно, каким: синим, как этот лёд, или обычным оранжевым, как у Мити.       Просто горит. И всё.       — Как пожелаете, Благородная Дева, — отозвалось тело Марины Марининым голосом.       Она заставила себя сделать два последних шага. Трудно было только наклониться, заставив себя сгорбить плечи и невольно вжав в них голову, ожидая хлёсткого свиста хворостины. Она не собиралась закрывать глаза. Нет, Марина ведь всегда, зачем-то, сама не до конца понимая, почему, выбирала смотреть. Видеть, осознавать и запоминать.       Жизнь ведь могла быть куда проще, если бы она просто почаще закрывала глаза и возвращалась в комнату с пустыми руками. Жизнь ведь могла бы даже быть счастливой, если бы она ничего из этого не знала.       Марина прикоснулась рукой к деревянной раме зрительного отверстия и заглянула в камеру, где незнакомая ей девушка читала Зимнюю молитву.       В нос ударил стойкий запах немытого, гниющего в собственных нечистотах тела, пробивающийся даже сквозь холод.       Сначала ей показалось, что серый комок посреди крохотного — всего два на два метра — помещения был просто тряпками. Что камеру просто недавно освободили, после того, как в ней умерла очередная девочка, не выдержавшая этого холода, что трупы всегда раздевают, прежде чем от них избавиться, вот тряпьё и осталось…       Потом она увидела, что комок шевелится. Что человека — человека! Это был живой человек! — склонившегося перед пустой ледяной стеной в молитвенном поклоне, прижавшегося лбом к такому же ледяному полу, бьёт крупная истеричная дрожь.       А потом, прислушавшись, она услышала слова — хриплые, едва слышные, сопровождаемые странным скрипом.       — Сохрани-спаси-и-помилуй, и да пребудет Царствие вечное твоё, и да снизойдёт милость твоя на праведников и на грешников, и да славится вечное милосердие твоё, матушка-Царица, я благодарю, благодарю, пощади, пощади, прости же меня грешную, сохрани, спаси и помилуй, да прибудет на устах истинно верующих имя твоё…       Девушка еле слышно скребла посиневшими пальцами по льду, задыхаясь после каждого слова, то и дело содрогаясь всем телом от сухих рыданий. Сбоку от неё стоял поднос с нетронутой горбушкой хлеба и жестяной кружкой с водой, которая тоже давно превратилась в лёд.       Марина смотрела на неё, не смея моргнуть, не смея отвести взгляд, словно такая слабость, такая гадкая, жалкая трусость оказалась бы предательством, страшнее любого богохульства.       Она ведь даже имени её не знала.       Может, оно и к лучшему. Увидь Марина её лицо, узнай она в этом человеке близкую душу, она бы точно больше ни часу в Зеркальном не выдержала. Она бы на белом свете ни часу больше не выдержала.       Медленно, с трудом передвигая оцепеневшими от ужаса конечностями, Марина отняла лицо от отверстия и резко задвинула его одеревеневшей рукой. На перегородке остались чёрные следы — может, она, пока спускалась, всё-таки схватилась за стену и испачкала пальцы?..       Как странно, ей больше совсем не было холодно.       — Это Катя Митрофанова из четвёртой старшей группы, — сказала Дева Ольга, когда Марина обратила к ней лицо, молясь всем богам, чтобы на нём не отражалось ничего из того, что она пыталась пережить. — На год старше вас. К сожалению, та чернь, что посеяла среди этого выпуска Ирина Рыбнова, глубоко пустила свои корни.       Марина молчала.       — Ты можешь посчитать мой поступок эгоистичным. Я попросила тебя сопроводить меня, потому что мне всегда очень тяжело приходить сюда в одиночку, — продолжила Дева Ольга, отвернувшись от Марины и двинувшись дальше по коридору — мимо всё новых и новых дверей, тоже запертых и промёрзших насквозь. — Путь Зеркальной Девы тернист и тяжёл, не все способны его выдержать, не поддавшись мирским слабостям. Мы прощаем небольшие огрехи, ибо разделяем милосердие нашей владычицы и верим в его силу. Но если в наших рядах заводится гниль, — её голос сделался жёстче и холоднее. — Её нужно иссекать. Какой бы тяжёлой ни была цена такого лечения, оно необходимо, чтобы Зеркальный мог существовать дальше, а мы все могли нести свою благородную службу. Мы не можем от него отказаться.       Марина молчала.       — Но мы можем попытаться остановить болезнь, пока дело не дошло до подобной стадии, — Дева Ольга остановилась и повернулась к ней. — Я хочу, чтобы ты поняла, почему я так сильно настаиваю на проведении наших встреч. Эти разговоры — в тепле, с чашкой чая, в кругу близких людей — позволяют нам, вашим наставницам на вашем духовном пути, понять, что движет вами и какие мысли мешают вашей учёбе или наоборот мотивируют вас развиваться, становиться лучше, преданнее и яростнее служить Её Светлости. Пока у нас есть возможность разговаривать, просвещать и указывать на ошибки, которые человек ещё может исправить, чтобы вернуться на путь истинно верующего, мы стараемся ею пользоваться. И я не хочу терять эту связь ни с кем из вашего выпуска, потому что знаю, что в глубине души никто из вас не пошёл бы на такое предательство. И хочу помочь вам выстоять против любых сомнений, с которыми вы можете столкнуться.       Марина молчала.       — Поэтому я попросила Викторию Валерьевну иногда выпускать тебя из библиотеки. Суть нашего обучения — в разговоре поколений. В передаче опыта от нас, кто уже познал Девичество, вам, кто готовится принять его обеты. Просить о помощи не просто нормально, Марина, это нужно делать! Понимаешь?       — Да, Благородная Дева.       — Это хорошо.       На несколько мгновений в подземном аду воцарилась тишина.       Только тишина эта была иллюзией.       Марина слышала тянущееся к ней со всех сторон, отовсюду, из каждой запертой камеры, отчаянное, шепчущее, исступлённое:       «Спаси, сохрани, пощади, помилуй…»       — Нужно возвращаться, — Дева Ольга вдруг положила ледяную ладонь на Маринину не менее ледяную щёку. — Ты совсем замёрзла.       Марине по-прежнему не было холодно. Она чувствовала только хорошо знакомое оцепенение, из-за которого смотрела на всё с равнодушной отстранённостью. Словно кто-то нашёл рычажок у неё в голове и выключил всё: и ужас, и ненависть, и боль, и страх, и всё остальное, чему она не знала названия, но что однозначно испытывала, и оставил только деловитые, спокойные рассуждения да инструкции: здесь подтаяло, скользко, надо обойти. Руки надо держать по швам, чтобы сохранить равновесие. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Здесь небольшой подъём, пяткой наступить сильнее.       И больше ничего.       Когда они поднялись на второй этаж и снова вышли с лестницы в коридор, Марина вдруг осознала, как сильно замёрзла. Странное ощущение тепла покинуло её тело, оставив только пустоту, у которой не было температуры.       Ей очень сильно хотелось спать.       — Марина, — позвала её Дева Ольга.       — Да, Благородная Дева?       — Ты ничего не хочешь мне рассказать?       Марина посмотрела на неё — на эту невысокую женщину без лица, без глаз, без тела.       И всё вдруг оказалось так просто. И так понятно. Перед Мариной словно сложилась настоящая протоптанная дорога, ведущая в её очевидное будущее. Даже странно, что она раньше не поняла, чего Дева Ольга хотела добиться всей этой… демонстрацией.       Чуть ли не захихикав, по-девичьи визгливо, прямо как Динка в последнее время, от приступа странной, неуместной радости — кто тут теперь умный, а? Кто тут теперь кого перехитрил? — Марина расправила плечи, взглянула Деве Ольге туда, где должны были быть её глаза, выдержала долгую, тяжёлую паузу.       И ответила:       — Никак нет, Благородная Дева, — и, пока между ними повисла тишина, добавила, едва удержав задрожавшие губы от просившейся ухмылки: — Я могу идти?       — …Конечно, — Дева Ольга, естественно, попыталась что-то сделать с нанесённым ей ударом: — Увидимся вечером.       — Да, я помню. Спасибо за вашу мудрость, Благородная Дева.       Марина низко поклонилась своей наставнице и пошла по коридору прочь, ни разу на неё не обернувшись.       В комнате по-прежнему никого не было. Перед её кроватью стояла нетронутая уличная обувь. Нахмурившись, Марина бросила быстрый взгляд на часы и удивлённо моргнула. Весь их спуск в подземелье не занял и часа, девочки, небось, полдничали ещё и забот не знали.       Надо же. Минут пятьдесят максимум. Марине казалось, что на дворе уже ночь и что она больше никогда не увидит солнечного света.       Она села на кровать, пережидая, пока пройдёт внезапный приступ тошноты с головокружением, и достала из-под своей подушки несчастную сумку с конспектами. Надо бы там всё просмотреть, конечно, потому что засохшие от старости краски и цветные мелки Динке без надобности, но отдать алхимию нужно сегодня, пусть изучает и наизусть вызубривает.       Марина могла сколько угодно ненавидеть Дотторе, могла сколько угодно презирать его эксперименты и его самого, могла сколько угодно не одобрять выбранный Динкой способ спасения от судьбы Ирины Рыбновой.       Вот только спасение это теперь было вопросом принципиальным. Марине было решительно всё равно, как именно она спасёт близкого человека от Зимней молитвы и сколькими убеждениями для этого поступится.       Самое главное, что Дина отсюда навсегда уедет.       Стоило ей открыть сумку и взяться за первую кипу бумажек, как дверь открылась.       — О, Риша! Быстро ты. Погода плохая? Там холодно, вроде, с утра было… — Дина, собственной персоной, по привычке рухнула рядом с ней на кровать. — На, держи, они ещё даже остыть не успели, — она водрузила ей на колени тёплый кулёк с, судя по запаху, сырниками. — Маша с Олей пошли клянчить у соседней группы темы эссе по философии.       — Привет, — с трудом пропустив через себя весь этот сумбурный поток информации, Марина вяло улыбнулась. — Да, там сыро. И накрапывает. Решила вернуться пораньше. А ты чего не с ними?       — Сочинять пришла, — Дина помахала письмом с хорошо знакомой Марине разорванной печатью. — Поможешь мне? Буду рассказывать всё, что мне известно про трансмутацию, а потом, видимо, получу на эту тему дополнительную информацию. Мне кажется, спать вообще перестану — но это же круто, а? Буду у вас тут вся такая учёная, обзавидуетесь…       — Да, конечно, — ответила Марина, пытаясь вспомнить, как строить предложения длиннее, чем из пяти слов. — Это очень хорошо.       И поморщилась, сама осознав, какую допустила ошибку.       — Марин, в чём дело? — вдруг нахмурилась Дина. — На тебе третьи сутки лица нет. Я уже даже рассказывать про эту стажировку несчастную боюсь, потому что у тебя реакция каждый раз, как на бубонную чуму, какого чёрта, а?       Господи. Всё, Маринин страшный кошмар сбывался наяву, а она даже не могла себя заставить по-человечески испугаться. Динин голос — высокий, резкий — долетал до неё как сквозь плотный слой ваты. Вдобавок ко всему прочему, её снова затошнило, где-то в глубине ушей тоненько зазвенело.       — Дин, правда, я очень рада…       — Вот по тебе этого вообще не видно! Всем можешь врать сколько угодно, но мне, уж пожалуйста, не нужно! — Дина ударила себя по коленям и встала. — Я пытаюсь хоть что-то сделать со своим чёртовым будущим, у меня получается, а единственный человек, который знает, почему я это делаю, за меня даже порадоваться нормально не может.       — Дина…       — Я тебя вообще не узнаю в последнее время! Тебе что ни скажи, ты хмуришься и уходишь: то на улицу, то в библиотеку эту свою чёртову, я вообще не помню, когда ты с нами куда-то в последний раз ходила. Можно хоть иногда притворяться, что тебе на других людей не наплевать? На пятый раз я, может быть, и поверю!       Марина стиснула в руках сумку и тоже встала. У неё раскалывалась голова, у неё горело где-то между лёгкими, Дева Ольга пригрозила ей Зимней молитвой в ближайшем будущем, заодно показав, как она будет выглядеть, и Марина даже не могла рассказать об этом Дине, потому что тогда у неё крыша совсем в сторону Натлана отлетит, и всё, не будет больше никакой стажировки, будет помещение с белыми мягкими стенами…       Дина же должна её понимать! Марина же от неё тоже, в конце концов, поддержки ожидала, а не этих идиотских бесконечных предъяв с этим грёбаным, мать его, Дотторе!..       — На, — Марина с размаху треснула Дину сумкой по груди, выбив ей из лёгких воздух, судя по судорожному вздоху. — Там весь продвинутый старший курс по алхимии, конспектами, и ответы на все задачники, которые у нас есть в библиотеке.       У Дины вырвался какой-то полузадушенный слабый звук, который, может, был призван обозначать её имя. Марина не могла смотреть ей в лицо — ей было слишком больно, слишком обидно, да и просто плохо, поэтому смотрела на сумку. Даже так, боковым зрением, она увидела, как Динины глаза наполнились слезами:       — Марин. Риш, извини. Прости меня, пожалуйста.       — Там краски могут быть. И прочее всякое. Для рисования. Наткнёшься — выкинь.       — Риша!       Сделав резкий шаг назад, Марина покачала головой:       — Увидимся у Девы Ольги. Удачи с письмом.       Она схватила Дар с кровати и, задев Дину плечом по дороге к выходу, вышла из комнаты.