Безупречные

      За её спиной тяжело грохнула дверь. Дворник, расчищавший граблями пряную, наполовину сгнившую в весенних лужах листву, проводил её смурным взглядом из-под надвинутой на лоб колючей шапки. Марина запахнула ворот шубы плотнее, сжав пальцы так сильно, что побелели костяшки, и прошла мимо, как будто у неё было такое право. Права у неё не было, до чаепития оставалось чуть больше двух часов, и Марине даже думать не хотелось, как она за это время успеет привести себя в порядок.       Обычно в это время девочки делали домашнее задание, а она сидела в библиотеке, изогнувши спину крючком, и что-то шкрябала грифелем при слабом огоньке свечи.       Сейчас Марина нырнула прямо в заросший бурелом, не разбирая дороги, зацепилась обо что-то юбкой и раздражённо дёрнула за первую попавшуюся складку, даже не поморщившись, когда заношенная ткань ожидаемо порвалась и повисла в её руке жалобным ворохом ниточек. Какая уже, к Бездне, разница, всё равно маслянистое пятно от сырника отстирывать придётся, заодно и дырку зашьёт.       Ноги сами понесли её к сторожке пограничников. Если подумать, Марина успела хорошо изучить прилегающую к Зеркальному чащу, потому что первые пару раз, когда тайком пробиралась в гости к друзьям, умудрилась в ней заблудиться. Сейчас, стряхнув с себя остатки талого снега, лес раздобрел, позеленел и сделался далеко не таким запутанным и страшным, каким был зимой и ранней весной.       Впрочем, это не означало, что в нём теперь было удобно и легко гулять, подумала Марина, угодив ногой в лужу и вспугнув лягушку.       Холод сковал ногу до лодыжки. Марина раздражённо замахнулась рукой, в которой сжимала Дар, и вода отхлынула прочь, впитавшись в и без того влажную землю, брызнула мелкими фонтанчиками, взметнув в воздух пару пожелтевших листочков и потревожив какой-то сорняк.       Когда перед глазами чёрно-белой палкой замаячил шлагбаум, Марина вдруг задумалась. Вокруг Зеркального не было никаких заградительных сооружений. Ни колючей проволоки, которой любили окружать оборонительные объекты, ни минного поля, ни даже забора, через который было бы трудно перелезть.       Это значит, что любой человек, знающий, где находится сторожка и по какому маршруту Митя с Борисом патрулируют периметр, мог бы…       — Кукушонок! — прогрохотали сзади.       Марина развернулась, взбалмошно замахнулась рукой с Даром, выронила его из задрожавших пальцев в очередную лужу, попятилась и чуть не грохнулась задницей в кустарник. Сердце пустилось вскачь, как на лестнице на минус второй этаж подвальных помещений.       Борис — она чудом узнала его голос за тяжёлой крио-маской, закрывавшей всё лицо, — стянул с лица маску, небрежно уронив её на грудь к биноклю, пригладил взвившиеся чубом волосы, и склонил к ней голову:       — Ты чего всполошилась-то так? — и, не получив ответа, повторил, настойчивее и тише, чтобы его никто кроме неё не услышал: — Мариш?       — Т-ты знаешь, что такое Зимняя молитва? — спросила Марина, глядя ему в глаза — спокойные, светлые, но не льдистые, а обычные голубые, как вода в полноводной реке.       Лицо Бориса окаменело. Ожесточилось, осунулось. За одно мгновение он постарел, казалось, лет на десять.       Он молча вытянул к ней руки.       Марина уткнула нос куда-то в ворот его охотничьей куртки, ударившись подбородком об ремень маски, обхватила руками широченную спину, сцепив на ней самые кончики пальцев, и расплакалась, громко и беспомощно, принялась что-то бессвязно лопотать, перемежая рассказ рыданиями, потому что сейчас они стояли посреди глухой чащи, далеко от Зеркального и от всевидящего взгляда Девы Ольги, который проникал под кожу лучше любого холода.       А значит, сейчас никто не смог бы использовать эти слёзы против неё.       — Борь, ну чего ты?.. — раздалось сзади знакомое недовольное ворчание. И, следом, сразу же, медленное, тихое и страшное: — Марина?       — Погоди, — прогудел сверху Борис, поглаживая её большой теплой ладонью по спине. Марине хотелось повернуться и поздороваться с Митей тоже, но он подошёл первый, положил руку ей на плечо — странно, она даже не услышала его шаги, хотя в Зеркальном могла с противоположного конца коридора определить, кто из настоятелей вот-вот выйдет ей навстречу.       Пограничники о чём-то беззвучно переговаривались над её головой — она чувствовала макушкой, как у Бориса двигается подбородок, то и дело чуть-чуть сильнее надавливая ей на волосы. Марина не жаловалась. Ей было тепло и спокойно. Хнычь себе и не бойся, что сейчас по спине огреют хворостиной.       Казалось, прошла маленькая бесконечность, прежде чем Борис мягко похлопал её по спине:       — Кукушонок? — она утробно шмыгнула носом в ответ. — Идите-ка с Митей погуляйте, я дом пока прогрею. Чай сделаю.       — Я сегодня не в библиотеке. Она хочет, чтобы я пришла травиться этой горькой бурдой, которую она называет травяным чаем, — пробурчала Марина.       — Ничего, успеешь, — сказал со спины Митя.       Марина наконец-то нашла в себе силы отцепиться от Бориса и стыдливо утереть тыльной стороной ладони лицо. Начать извиняться она не успела, потому что Митя взял её руки в свои и посмотрел в лицо — он тоже стянул с лица очки, которые оставили глубокие красные полосы вокруг его встревоженных глаз.       — Не вздумай даже извиняться, — предупреждающе сказал он.       Делать было нечего. Марина закатила глаза, пряча за этим жестом болезненную благодарность: хоть кто-то в её жизни ничего — вообще ничего! — от неё не ждал.       Они молча пошли дальше по лесу. Митя придерживал одной рукой ружьё, другой помогал ей перебираться через коряги. Во время очередного пируэта, которому позавидовали бы балерины в Центральном, она порвала юбку — и на этот раз уже сама махнула рукой, когда Митя испуганно вытаращил глаза.       Остановились они у неприметной узкой северной берёзки, притаившейся в тени кого-то большого, крючковатого и хвойного. Митя прислонил ружьё к стволу и достал из наплечной сумки моток верёвки, жестом подозвал её поближе:       — Силки будем плести.       Строго говоря, охотиться им было запрещено, но уж на это нарушение воинского устава все смотрели сквозь пальцы. На пайках, которые Митя забирал с переправы раз в две недели, в такой глуши с таким режимом дня долго не продержаться, особенно зимой, поэтому пограничники стреляли себе дичь, чтобы хоть иногда есть нормальное мясо вместо консервов. Марина иногда слышала, как ночами грохает ружьё и видела, как среди деревьев мелькают огненные вспышки. Но до сегодняшнего дня ни разу не видела ловушек.       — Как я в такие ни разу не наступила? — изумилась она, наблюдая, как Митя ловко переплетает верёвку сложными узлами, как набрасывает сверху листвы и земли, как обвязывает конец вокруг с виду хлипкого ствола. Запуталась она примерно на втором движении.       — А так, что я их не ставлю там, где ты гуляешь, — усмехнулся Митя и поднялся. — Пойдём. Ещё в одном месте расставим, и можно возвращаться.       Место это оказалось совсем неглубоким овражком, стены которого были сплошь изрезаны выступающими старыми корнями, куда Митя изящно съехал, проскользив подошвами по мокрой траве, а Марина медленно спустилась, боязливо прощупывая ногой каждый камень.       — Иди сюда, — Митя достал ещё один моток верёвки, встал поближе. — По-хорошему для ловли кроля надо использовать леску, но у нас её нет, мы люди бедные, будем так. Сначала делаешь маленькую петлю, но накрепко её не затягивай. Потом отмеряем верёвку — тебе нужно где-то четыре оборота вокруг пояса… — он скептически посмотрел на неё. — Нет. Нет, ты пять делай.       — А я тут…       — Затем на другом конце тоже затягиваем петлю, она побольше, дюймов десять, и кончик её просовываем в маленькую. По-хорошему, её б тут отрезать надо, но у нас и так уже всё отрезано. Понятно дело, тебе надо будет отрезать, если что. Ну или зубами оторви. Получаем что-то вроде аркана. Знаешь, что такое аркан? — не дожидаясь ответа, Митя вдруг парой движений превратил этот самый… аркан — разумеется, Марина понятия не имела, что это такое, — обратно в обычную верёвку. — На. Пробуй.       — Мить, у меня не получится ничего, ты что, — Марина в упор не понимала, с чего ему вдруг взбрело в голову провести ей курс молодого бойца. — Давай лучше ты, а то я тебе тут набедокурю…       — Марина, — Митя настойчиво всучил ей в ладони огромный моток, который мигом свесился с её ладоней, задевая кончиками траву. — Пробуй.       — Но зачем мне это? Думаешь, в Зеркальный еду привозить перестанут? Голодать будем? — попыталась отшутиться Марина, но, увидев его лицо, осеклась и передумала протягивать верёвку обратно.       Митя смотрел на неё хмуро и серьёзно, как никогда раньше не смотрел. Что-то тёмное и загнанное пряталось в его глазах.       — Затем, — очень тихо сказал он, — что это самый простой, действенный и незаметный способ разжиться едой, который можно применить в одиночку, не показывая лицо другим людям. Пробуй.       Сердце пропустило удар. А потом забилось — так быстро, что Марина приложила одну руку к груди, чтобы убедиться, что оно оттуда не выскочит. За глазами мелко-мелко застучало, кончики и мотки верёвки пустились в суматошный пляс, подёргиваясь, как ниточки, с которых чей-то ловкий нож срезал марионетку, — это у неё задрожали пальцы.       …Дрожащими пальцами петли вымучивать было куда тяжелее, и в её движениях не было и доли того ловкого изящества, с которыми силки плёл Митя, но он и слова не сказал, когда она запуталась и, сердито шмыгнув носом, начала всё сначала. На четвёртый раз у неё получилась первая петля. Митя помог ей обмотать верёвку вокруг себя, вздохнул, когда пяти полных оборотов оказалось недостаточно, махнул рукой, чтобы она сделала шесть.       Потом, всё так же тихо и спокойно, убрав очки в сумку, он стал объяснять, где лучше всего поставить ловушку. Потом — как найти кроличью тропу, по которой она будет искать это самое хорошее место. Потом — у Марины тошнота подкатила к горлу, но Митя не остановился, а продолжил объяснять, деловито и структурировано, как освежевать пойманное животное и что с ним дальше делать.       — Чтобы приготовить, нужен будет костёр. Искру высечь сумеешь?       — Мить… — Марина схватила его за ладони и почувствовала, что он тоже дрожит. Вот только она дрожала от чего-то нового, странно воздушного, лёгкого и совсем самую малость страшного, вдруг требовательно потянувшего её к границе, вокруг которой — как удобно! — не было ни колючей проволоки, ни минного поля, ни забора, совсем ничего…       А Митю трясло от еле сдерживаемой ярости.       Когда он, достав два камня удобной формы из сумки, поставил их в правильную позицию, чтобы развести огонь, искры сами сорвались с его пальцев, колючие и трескучие — загорелась трава, мигом вспыхнул корень. Митя выругался так, что у Марины уши покраснели, шарахнулся назад, махнул рукой — огонь вспыхнул только ярче, и она вдруг вспомнила про болтающийся на поясе Дар, неуклюже пристёгнутый к поясу.       Её гидро с трудом, но пересилило пиро Мити. Они молча, прислонившись спинами к склону оврага, уставились на то, что должно было стать их костерком: одна с мокрыми ладонями и в промокшей порванной юбке, другой подпаливший рукав куртки и с почерневшими от пепла ладонями.       Марина засмеялась первой — громко, истерично, всхлипывая, упрямо прикрывая рот ладонью, потому что Благородная Дева не должна ржать, как молодая кобыла. Митя засмеялся тоже, но так, словно ему кто-то сердце вырезал, прям по-живому, и так оставил — а он смеялся от того, какая некрасивая дырка осталась у него в груди.       — Сначала быстро, не дави особенно. Потом — один раз сильно, чтобы искру высечь по разогретому, — наконец сказал Митя. Помолчал. Шумно вздохнул и уставился куда-то в серое тоскливое небо. Спросил, не глядя на неё: — Поняла?       — Поняла, — ответила Марина, глядя на его пальцы, оставившие чёрные следы на охотничьей сумке.       — Хорошо. На неделе попробуем, — Митя поднялся на ноги, одним ловким движением поднял и её. — Пошли тогда. Боря сейчас все баранки слопает.       Он сунул многострадальную верёвку ей в руки:       — В Зеркальном сама попробуй, ещё для разнообразия можешь надеть перчатки. Не показывай никому, разумеется.       — Даже моим?       — Ни-ко-му, — процедил по слогам Митя.       Марина не стала ничего спрашивать — чувствовала, что время для этого вопроса ещё не пришло.       Но отказываться не стала тоже.       Митя, склонившись к ней, на мгновение прижался сухими губами к её лбу и повёл её к сторожке.       Марина шла за ним, по привычке хватая протянутую ей руку на каждой луже, и пыталась, изо всех сил пыталась вспомнить имя женщины, которая тоже целовала её в лоб, прежде чем подоткнуть колючее одеяло, пахнущее сеном и дымом, ей под бока и пожелать ей — и Дымке, требовательно бормотала маленькая Марина, убаюканная родным запахом и не менее родным голосом, — конечно, милая, ей и Дымке спокойной ночи.       Впервые за всё то время — совсем небольшое — которое Марина помнила эту женщину, она позволила себе подумать, что ненавидит Зеркальный.       Потому что это Зеркальный — больше было некому — забрал у неё из памяти её имя.       — Просто так тебя никто на Зимнюю молитву отправить не сможет, — огорошил её Борис, стоило ей, разувшись, пройти в закуток, служивший кухней.       — Сдурел совсем? — рявкнул Митя от входа, схватив пошатнувшуюся Марину за плечо.       Борис как ни в чём не бывало выдал Марине закреплённую за ней кружку с терпким чёрным чаем и усадил за стол, пока она ошалело моргала, пытаясь осознать его слова.       — Им нужен повод, — продолжил Борис, опустившись на скамью напротив. — Какой угодно, но повод и доказательство. Просто так, без суда и следствия, ваше руководство использование камеры не согласует. И Рыбнову эту вашу кто-то сдал. Раз девчонка из её группы тоже теперь, — он скривил губы, опустив взгляд, — молится, то это был кто-то чужой. Болтай поменьше.       — Куда уж меньше, — горько отозвалась Марина, вспомнив, как окончился их разговор с Диной.       — Поменьше, — настойчиво повторил Борис. Откинувшись назад, он с силой потёр рукой лицо. — Куда тебя там Синьора зовёт?       — Лиюэ.       — Поезжай. И лучше с ней, чем с Капитано.       — Откуда ты всё это знаешь? — нет, про Предвестников Марина им первым делом рассказала, но Борис вообще не производил впечатление знатока обычаев «Села Образовательного» — издевательское название, которое придумал Виктор Гуменник, накрепко засело в её голове, где-то по соседству с прозвищами, которыми она щедро награждала Деву Ольгу каждый божий день.       — Это я у нас нерукопожатный, — усмехнулся из тёмного угла Митя. — А Боря всех в округе знает.       — Нерукопожатный-то ладно, да ты ведь смотришь на всех диким зверем, с тобой заговаривать боятся, — буркнул Борис. Совсем другим голосом обратился к Марине: — Кукушонок, запомнила? Болтать поменьше, Синьоре льстить почаще, про Лиюэ читать побольше.       Марина обратила внимание, что никто из них не ответил на вопрос, но не стала настаивать. Это было не совсем то же самое, что и её собственная ложь одногруппницам. Если бы она сейчас надавила, то Борис бы ответил. Марина просто хорошо научилась распознавать, когда человек предпочёл бы сменить тему. Виктория Валерьевна помогла — и научила своим примером.       Когда будет надо, Борис ей и это расскажет.       Остаток чая она допила под болтовню пограничников про планы на май. Митя рвался перестраивать сарай и ремонтировать сани, Борис умолял его подождать хотя бы до лета, чтобы дерево и возможные стройматериалы не протухли от постоянных дождей и остающейся после них влаги, а также от бесконечных перепадов температур.       — Да у нас в июле снег может выпасть! — всплеснул он руками.       — Не в этом году, — покачал головой Митя. — Лето должно быть тёплое.       Эти слова не давали Марине покоя всю дорогу обратно до Зеркального. И всю дорогу до комнаты. И все быстрые, оборванные пять минут, в которые она меняла уличную одежду на приличную, с белым фартучком и белыми же бантами, которые абы-как держались на её поредевших и ломающихся волосах.       И даже всю дорогу до комнаты Девы Ольги.       Только остановившись перед знакомой дверью с какой-то резьбой — фонтаньской, определил наученный энциклопедиями мозг, — Марина вдруг поняла, что она, вообще-то, не одна.       Вздрогнув всем телом, она уставилась на Машу, шедшую справа от неё.       Потом оглянулась на Олю с Диной, шедших сзади. Оля посмотрела чуть испуганно.       Дина — просто испуганно.       — Вы чего не болтаете? — поинтересовалась она подозрительно.       — Так ты не отзывалась раз пять, — пожала плечами Маша. — Мы решили, ты так настраиваешься.       Стыд залил щёки густым румянцем. Марина смущённо помотала головой:       — Да нет, конечно, девчат, простите. Я задумалась просто.       Лето будет тёплое. Кроликов будет много. В энциклопедии Тейвата, которую Виктория Валерьевна подарила ей на Новый год, была огромная, детальная карта как всего материка, так и Снежной.       А вокруг Зеркального не было ни проволоки, ни мин, ни забора.       — Просто задумалась, — повторила Марина, и сердце снова сжалось, охваченное каким-то новым чувством, новой эмоцией, название которой ей пока что не предоставилась возможность узнать.       Такой же тихой и задумчивой она вошла в комнаты Девы Ольги. В сгустившемся вечернем полумраке края просторной комнаты терялись в непроницаемой черноте, а заставленный свечами и фарфоровым сервизом стол оказался единственным светлым пятном. В воздухе густо пахло чем-то сладким и пряничным — свечи оказались ароматические.       Марине захотелось открыть окно.       — Садись слева от меня, — сквозь зубы пробормотала Маша.       Был ли у девочек какой-то план или всё было чистой импровизацией, Марина не знала, но противиться ему не стала. Маша оказалась ровно напротив Девы Ольги, которая поприветствовала их кивком, слева от Марины села Дина, Оля же заняла место по Машину правую руку.       То ли они опоздали, то ли первая группа не теряла надежд выслужиться перед наставницей и пришла пораньше, потому что места «в партере», прямо под носом Благородной Девы, были заняты.       Что-то Марине подсказывало, что вторая старшая группа не особо расстроилась.       — Ой, Марина, ты сегодня с нами! — забросила удочку незнакомая девушка из первой группы — с двумя жиденькими косичками, перехваченными комично крупными бантами. Откуда-то она знала Маринино имя. — Как дела в библиотеке?       Надо же. И не только имя.       Марина вежливо улыбнулась, пододвинула к себе чашку, отпила, чудом не поморщившись.       — Не знаю. Я же сейчас не в библиотеке.       Маша прыснула в чай так, что на блюдце брызнули крупные капли, и тут же сделала вид, что крайне досадно поперхнулась. Марина, продолжая держать губы растянутыми в улыбке, похлопала её по лопатке, не столько помогая прочистить лёгкие, сколько предлагая успокоиться.       Разговор не клеился. То и дело кто-то из девочек предлагал какую-то тему, её крайне вяло обсасывали парой десятков реплик, после чего воцарялась неудобная тишина, которая так сильно давила на виски, что в конце концов кто-то не выдерживал и, хватаясь за последние новости училища, как утопающий хватается за соломинку, выдавал очередное фальшиво заинтересованное «а как вы думаете», и колесо агонии давало ещё один мучительно долгий оборот.       Если Девы Ольга хотела их таким образом приучить к светским раутам, то она понятия не имела, что такое светские рауты, либо бывала только на самых скучных. Марина вспомнила Предвестников, которые скакали с темы на тему, не давая ей порой и слова вставить, которые спорили друг с другом и легко отвечали на соседский монолог своим собственным. Разве девочки-институтки, носу дальше Зеркального ни разу не высовывавшие, могли сравниться с повидавшими полмира людьми в искусстве поддержания беседы?       — …Должно быть, для поддержания работы столь сложного механизма требуется регулярное наложение пиро, чтобы обеспечивать производство пара, — Марина заставила себя прислушаться. — Совсем как у нас.       Пары неуклюжих рассуждений ей хватило — кто-то из первой группы вспомнил про отапливаемые города Фонтани, которые работали по какому-то иному принципу, нежели отопление в Снежной.       — Абсолютно не как у нас, — вклинилась она, потому что это было написано в каждом втором учебнике про устройство технологий Фонтани. — Мы нагреваем воду огнём, сжигая дрова, после чего эта вода идёт по трубам, а они на вечно раскалённые кузни, доставшиеся им от Натлана, выливают воду и греют паром, в который эта вода превращается.       — Ну? Это же одно и то же, — нахмурилась та же девочка, которая припомнила ей библиотеку. — Что тут пиро и гидро, что у нас.       — Нет, — вдруг сказала Дина сбоку от Марины, тоже наклонившись вперёд. — Фонтаньский вариант эффективнее.       — С чего вдруг? — подала голос Ульяна, староста. — С каких пор в Фонтани лучше разбираются в технологиях, чем в Снежной?       — Я этого не говорила, — мягко произнесла Дина, но этого хватило, чтобы первая группа замолчала. — Но по закону распределения стихийной энергии пар, который создаёт гидро, будет эффективнее, чем пар, который создаёт пиро.       — Это где это написано? — девочка с косичками захлопала ресницами.       — Девушки… — предупреждающе произнесла Дева Ольга, но взращенные ею гончие уже почуяли кровь и команды не послушали.       Марина не сдержала улыбки, на секунду почувствовав, как от собственной наглости перехватило дыхание:       — В учебнике алхимии за третий курс, — когда, ну когда Динка это всё успела прочитать и запомнить?       Над столом повисла тишина.       — Такой уровень подготовки заслуживает восхищения, Дина, меня поражает твоя ответственность, — заговорила Дева Ольга, пока первая группа оправлялась от поражения, переводя взгляд то на Марину, то на скромно потупившую взгляд Дину. — Марина помогла тебе найти нужные учебники?       — Да, — очень тихо ответила Дина, не поднимая головы. — Я не знаю, что бы я без неё делала.       Марине стало так больно, так тошно и так дурно, что она чудом не вылетела вон из этой провонявшей жжённым сахаром комнаты. Динина надежда, робкая, но осязаемая почти что физически, сгустилась вокруг неё влажным облаком их смешавшегося дыхания.       — Значит, в Фонтани эффективнее развита система отопления? — вклинилась третья девочка из первой группы — Марина прокляла свою неспособность запомнить хотя бы имена своего потока, их было очень неудобно различать: в полумраке она даже не могла понять, какого цвета у этой девушки были волосы. — Даже странно это слышать.       Чего тебе странно, Господи боже, хотелось огрызнуться Марине, как тебе это может быть странно, если ты там не была ни разу, ты кроме этого промёрзшего Зеркального, где мы ползимы спали под тремя одеялами, не видела ничего, а про самое эффективное отопление Снежной прочитала в учебнике, написанном и опубликованном в той же самой Снежной! Естественно, оно там будет так названо! А в мондстатских учебниках будут петь дифирамбы мондстатским винодельням! А в Сумеру будут славить сумерскую науку!       — Я бы не сказала, что оно эффективнее, — заметила Дева Ольга как бы невзначай. Видимо, на этих встречах всё-таки существовала иерархия, и наставница хорошо научила всех участников ей следовать: стоило ей заговорить, как все головы, как по щелчку, повернулись к ней.       Вспомнив минус второй этаж, Марина решила не испытывать судьбу и последовала общему примеру.       — Оно приносит больше пользы, но оно ненадёжно, — мягко объяснила она. — Мы уже очень давно отказались от этой технологии, выбрав более стабильную систему. Безопасность должна быть превыше всего, верно?       Её глаза сверлили в Маринином лице дырку. Марина это кожей чувствовала.       Она так крепко сжимала подлокотники кресла, что боялась, что на бархатистой обивке останутся следы её ногтей.       — В этом и заключается суть нашей с вами службы, — продолжила Дева Ольга, не дождавшись ответа. — Наша Царица строит новый мир, надёжный и безопасный, в котором не будет места страху перед богами. И мы должны сделать так, чтобы это строительство увенчалось успехом.       Её голос опасно опустился, и Марина услышала в следующих словах свой неминуемый, как зимняя лавина, начавшая сходить где-то далеко в горах из-за одного неудачно упавшего камешка, приговор:       — Любой ценой.