Безупречные

      Марина сидела на подоконнике, подставив под Машины пальцы волосы. Маша что-то напевала себе под нос, пытаясь постричь её копну во что-то, напоминающее приличную причёску. То и дело мурлычущее пение прерывалось, превращалось в сосредоточенное пыхтение — это Маша натыкалась на колтун, который принималась упрямо распутывать, закусив кончик языка от усилия. А иногда она делала шумный и глубокий вздох — это очередные пять рыжих волосинок оставались на расчёске, а не на бедовой Марининой голове.       — Что ж они у тебя так лезут? — тихо спросила Маша, чтобы не привлекать к ним внимание: Оля сосредоточенно вращала над ладонью три крохотных водных шарика, Дар мерно пульсировал у неё на шее, отбрасывая синюшные тени на доверчиво открытые ключицы, а Дина корпела над конспектом, зажав уши так, что пальцы побелели.       — Откуда ж я знаю, — ответила Марина. Ей было, признаться, всё равно на собственные волосы: даже под слабым весенним солнцем, которое и не грело-то толком, даже после на редкость долгого восьмичасового сна её тянуло закрыть глаза и задремать. На руки словно кандалы тяжеленные повесили, поэтому она оставила их безвольно свисать меж раздвинутых колен.       Пальцы её невольно повторяли одни и те же движения: маленькая петля, потом придержать большим пальцем обороты, петля покрупнее, кончик просунуть, затянуть. Когда Марине надоедало, она переключалась на невидимые узлы и плела их, представляя, как обвязывает верёвку вокруг узловатых корней, покрытых сухой, осыпающейся корой, которая забивается под ногти и режет пальцы.       Разбуди её Митя посреди ночи, она бы ему их с закрытыми глазами завязала.       Вот только теперь до неё надо было ещё добудиться.       — А как она вообще умудрилась заболеть посреди весны? — спросила вдруг Дина, театрально захлопнув тетрадку, один вид которой до сих пор вызывал у Марины желание забиться куда-нибудь и в тень и зажмуриться от отчаяния, — и тут же, разрушив своё же притворство, пригладила загнувшийся уголок. — Оль?       — Не знаю, — пожала плечами Оля и смахнула три шарика в один, который шутливо запустила в Дину. Та зафыркала, затрясла головой. — Она мне сказала, что спускалась на подземные этажи, может, простыла. Там же холодрыга страшная.       Марина, уже было блаженно задремавшая, вздрогнула всем телом под Машиными бережными руками.       Маша не всполошилась, не заохала, даже не дёрнула расчёской:       — Прости, задела? Вроде эту часть расчесали.       — Нет, — так же тихо ответила Марина. — Всё хорошо, это не ты.       — Мне казалось, ты больше всех обрадуешься, что Дева Ольга заболела, — продолжила мягко расспрашивать Маша.       Марина подумала было промолчать: Митя её так запугал своей постоянной бдительностью, что она уже собственной тени иной раз шугалась. Через секунду, впрочем, ей стало до жара в груди стыдно — кого она собралась в предательстве подозревать, девочек?       — А я и радуюсь, — подтвердила Марина, заслужив возмущённые охи в свою сторону, — я хоть погулять нормально схожу.       — Куда ты вечно уходишь, кстати? Просто круги по улице наматываешь? — поинтересовалась Дина как бы невзначай.       Ещё неделю назад Марина бы предложила ей просто пройтись вместе, в конце концов, Динке от пропущенного полдника ничего не будет, а девочки отнесутся с пониманием и прикроют их обеих. Но что-то внутри у Марины сжалось, стоило ей услышать этот вроде бы невинный вопрос, и она ответила совсем не теми словами, которые отчаянно рвались из груди наружу, нежные, ласковые…       — Да. Так мне тихо и спокойно.       Все неловко замолчали.       — Это хорошо, — еле слышно ответила Дина. И снова опустила голову в книгу.       После этого разговор так и не склеился. Маша заплела ей куцую косичку, из которой всё равно упрямо торчали самые непослушные рыжие прядки, и, ласково чмокнув окончательно проснувшуюся Марину в макушку, осторожно слезла с подоконника.       Марина парой ничего не значащих фраз проводила их на полдник и, натянув уличную обувь, тенью выскользнула из комнаты последней.       Она не стала сразу сворачивать к сторожке пограничников, а свернула к северу, наслаждаясь приятной прохладой. Из свежей травы то и дело подмигивали белые головки подснежников, точно крохотные звёздочки на почему-то позеленевшем небе, вдруг поменявшемся местами с землёй.       После первого хлопка выстрела Марина сразу повернула на звук, туда, откуда взмыли потревоженные птицы, шагая так уверенно, будто не подходила через бурелом к вооруженному пиро-ружьём человеку.       — Охотишься? — спросила она у Мити, вынырнув из-под низкорослой и крючковатой берёзой из-за его левого плеча. И тут же заморгала непонимающе: — А где твои очки?       Митя, ничуть не удивившись её появлению, — кому ж ещё его отвлекать от патруля ровно в то время, в которое весь Зеркальный полдничает, — заговорщицки прижал палец к губам, обернувшись вполоборота:       — Не говори никому, но мне без них иной раз удобнее. — Грохнул очередной выстрел. Прищурившись и кивнув куда-то в заросли, Митя повесил ружьё на плечо, обернулся, одной рукой сгрёб её в охапку и прижал к себе. Марина с готовностью обхватила его за плечи и уткнула нос в пропахший дымом и маслом воротник его охотничьей куртки. Тихо вздохнула, обмякнув. — Что случилось, кукушонок?       — Да ничего, Мить, подожди, — отмахнулась Марина, но это было совсем не похоже на ту осторожность, с которой она разговаривала с девочками, — в смысле, без них удобнее? А в чём тогда суть этого твоего… пиро-устройства?       Даром она его больше не называла: Митя так морщился, что ей каждый раз становилось неловко.       — Устройство моё — это всего лишь очки ночного видения с функцией тепловизора. Ну и отдельно прицел на левый глаз: там линза толще, замечала, наверное. А мне сподручнее правым целиться. Ещё это устройство мне позволяет заряжать пули пиро и… — Митя пожал плечами. — Целиться и левым глазом тоже.       — Но ты же с ним лучше видишь, разве нет? — всё допытывалась Марина. По привычке она хотела было схватиться за пристёгнутый у горла Дар, но, ухватившись за ворот шубы, поняла, что оставила амулет в комнате.       То-то ей аж дышится легче. Дар в последнее время висел на шее удушливой гирей на коротком поводке. Марина боялась представить, как будет сдавать экзамен: в последнее время у неё с гидро ой как не ладилось.       — Может быть. Но мне не нравится, как сильно хуже я стал видеть без него, — нахмурился Митя.       Больше Марина из него ничего вытянуть не смогла: Митя уклонился от расспросов тем, что рассказал невесть где услышанную отвратительнейшую шутку про Моракса, после чего заставил её завязать по очереди все узлы, проверил, как она умеет определять ветер, стороны света, а затем, оглянувшись, достал из внутреннего кармана куртки свиток, перевязанный кожаным шнурком.       Это была карта. Марина достаточно просидела в библиотеке, чтобы сразу узнать северную часть Снежной, такую глубокую, что даже в подаренной Викторией Валерьевной энциклопедии на ней только пару самых крупных городов вокруг Заполярной отметили крохотными красненькими звёздочками, а остальное зарисовали лесами да степями. Только та карта была печатная, цветная, с красивой легендой внизу страницы, а эта — одноцветная, в паре мест небрежно заштрихованная — это, видимо, были леса, — и куда более подробная.       Как всегда, когда Митя рассказывал ей что-то новое, неважно, о мире ли или о способах выживания в лесу в одиночку, у неё предательски быстро забилось сердце. Они танцевали этот танец уже которую неделю, вежливо нарезая вальсовые круги вокруг правды, в сторону которой оба демонстративно старались не смотреть. Зачем пограничнику рассказывать будущей Зеркальной Деве, как выживать в дикой природе, если Зеркальные Девы всегда путешествуют в сопровождении стрельцов или молотобойцев, будучи выше их по статусу? Зачем Зеркальная Дева тратит отведённое на молитвы или тренировки время на прогулки по лесу и на вязание узлов для силков, после чего заучивает самые общие фразы из фонтаньского, из языка Лиюэ, да отовсюду, будто у неё будет возможность поговорить просто с местными и эти местные встретят её не страхом и отвращением, как обычно встречают Фатуи?       Зачем Митя принёс ей нарисованную от руки карту местности, о которой Марина, согласно планам основателей всех этих школ, не должна знать ровным счётом ничего?..       — Это Златая, — показал Митя на самую крупную реку в самой восточной части карты: такую большую, что её дельта выходила за край листа. — За ней — почти что уже Фонтань, из наших там только приграничные города, директивы до них доходят долго и часто теряются. В Южном Златограде переправа полностью автоматизирована, баржи ходят самостоятельно, крупные грузовые проверяют через раз. В Северном посложнее, это не такой крупный промышленный центр, с толпой там смешаться труднее. Если огибать Фонтань, то можно удачно, лесами да степями, попасть в Мондстат, но там на севере горы, не пройти по-человечески, плюс туда ушёл походом тамошний главный вояка. Если идти совсем вниз по дельте, можно попасть в Сумеру, но…       — Откуда ты всё это знаешь? — шёпотом спросила Марина, зачарованно разглядывая карту и пытаясь представить себе огромную реку, залитую солнечным светом и оттого словно состоящую из жидкого золота.       — Это наши с Борей совместные изыскания, — сдался Митя, поняв, что Марина его совсем не слушает. Склонив голову, он вдруг ткнул пальцем в один из самых крайних ручейков дельты: — Вот тут я служил.       Марина молча прижалась к нему боком. Митя уронил тяжёлую ладонь ей на плечо, крепко сжал, почти до боли.       Почти.       Митя ей никогда не делал больно.       — В Зеркальном постарайся сопоставить эту карту с теми, что есть в библиотеке, и запомнить её, — продолжил инструктаж Митя. — У тебя все эти речки, города и переправы должны быть в голове, на случай, если останешься без бумажки. Здесь масштаб стандартный для региональных карт, переложить на мировую сможешь без проблем.       У Марины ухнуло вниз сердце:       — Это — один к тысяче?!       — «Велика страна моя родная», — вздохнул Митя в ответ. — Не всё так страшно, как кажется. Образовательный комплекс расположен на одной из самых северных широт. Если всё это время идти по ней, не уходить в более тёплый центр, то ты и внимания к себе не привлечёшь, и на помощь местных можешь рассчитывать. На Севере все друг другу помогают. Иначе тут не выжить.       — Значит, бежать надо летом, — сказала Марина.       И замолчала, сама испугавшись собственной храбрости. Митя замолчал тоже, поди пойми, испуганно или не испуганно, не отпуская её плеча.       Потом он кивнул.       — Да. — И всё навсегда изменилось, словно музыка оборвалась и они остались посреди танцевального зала, под единственной, беспощадно яркой люстрой правды. — Осенью уже поздно. Сама понимаешь, морозы… — он вдруг вскинул голову и посмотрел туда, где за всё густеющей да зеленеющей порослью остался грозно нависать Зеркальный, разглядывающий всё своими чёрными окнами-глазами. — Что за шум?       — У тебя ещё и слух совиный, что ли?       — Сама прислушайся.       Пока Марина напрягала уши, пытаясь разобрать что-то, кроме ржания уставших лошадей, Митя свернул карту изящной трубочкой и, взяв её правую ладонь — Марина разрешила, даже не заметив, — сунул карту ей в варежку, в которой Марина грела замёрзшие после вязания силков пальцы.       Они дошли до передних деревьев вдвоём: Митя чуть поодаль, закинув на плечо связку с жирнеющими на весенних кормах куропатками, Марина впереди, с показушно сосредоточенным выражением лица.       На самом деле, она даже не видела, куда ступает. Ей почему-то казалось, что когда кто-то из них произнесёт это долгожданное слово, мир вокруг обрушится — или изменится до неузнаваемости, превратится во что-то совсем другое, больше похожее на Заполярную или на карты, которые она рассматривала у Виктории Валерьевны, или на картины, висевшие в тайной комнате Предвестников… Но мир стоял, мир продолжал жить, Зеркальный продолжал отбрасывать на неё свою морозную тень.       Не подозревая, однако, что Марина из-под неё вырвется.       Да, что-то всё-таки изменилось.       Марина больше не была частью этой тени.       — Дальше сама, — низко сказал Митя, когда они остановились у кромки леса. — Вряд ли это Предвестники, помпы маловато.       — Может, кто-то из Дев вернулся с миссии, — как Дева Ольга в своё время. Редко, но воспитанницы Зеркального возвращались в родную альма-матер, чтобы передавать свои навыки следующему поколению. Или потому что предыдущие наставницы умирали и им требовалась замена, чтобы беспощадный конвейер продолжал работать, перемалывая и учеников, и учителей — всех без разбору.       Митя напоследок сжал ей плечо и с тихим «до завтра» остался стоять за одним из деревьев потолще.       Марина решительным шагом вышла к парадному входу, где из пронзительно знакомой кареты — чёрной, с зашторенными крохотными оконцами — как раз вышла высокая Дева в полностью чёрном облачении, в котором Марина не сразу, но признала иназумское кимоно. Её вуаль словно преследовала тамошнюю моду: плотная, без традиционных кружев, из той же воздушной ткани, она полностью закрывала лицо.       А ещё — осознание вонзилось ей под рёбра раскалённым ножом и осталось там пульсировать какой-то совершенной новой агонией, от которой у Марины закружилась голова — у вуали не было столь же традиционного, как и кружева, кокошника.       Она бы везде, при любом освещении, с любого расстояния узнала бы эти длинные золотистые волосы, водопадом спадавшие на безупречно ровные плечи.       — Таня?.. — спросила Марина, схватившись за одно из чёрных высоких колёс. На варежке остались противные мокрые разводы, потому что эта карета проехала по всей весенней слякоти вокруг Зеркального, но если бы она не нашла себе опору, повалилась бы наземь: боль сковала всё тело, каждый сустав, каждую косточку, хуже, чем после самой жестокой тренировки, хуже, чем в подземном подвале.       Дева резким движением повернулась на звук, и Марина узнала её Дар, прикреплённый к груди, точно причудливая брошь.       Среди сцепившихся в визжащий ком эмоций на поверхность вдруг вырвался ужас: Марина подавила неловкое, детское желание позвать её ещё раз.       Потому что Таня смотрела не на неё, а поверх её головы: туда, где Марина стояла несколько секунд назад, когда её предательские губы сами выдохнули самое дорогое на свете имя.       — Марина? — её голос изменился больше всего: сделался тихим и словно немножко осипшим, будто в родное училище она приехала простывшей, но даже собственного имени Марине хватило, чтобы скрючиться всем телом, пряча разрывающееся на части сердце.       Год… Целый год, ни слова, ни письма, да какой там год, два уже скоро стукнет!..       — Что вас привело в Зеркальный, Дева Татьяна? — ледяным голосом спросила Марина, заставив себя отпустить колесо и выпрямиться. Даже спустя эти несчастные почти два года Таня была выше её, высокая, стройная, как отрастивший взрослое оперение чёрный лебедь.       Лёд, в который она с таким трудом заковала собственную речь, разбился на крохотные осколки, стоило Тане сделать один крохотный шажочек вперёд:       — Я же писала тебе, что приеду…       Всё смолкло: птицы, шелест деревьев, скрип покачивающейся кареты, шумное дыхание лошадей. Марина уставилась в чёрную вуаль, чувствуя, как в крови закипает что-то страшное и нехорошее.       — Ты мне ничего не писала. — Солнце зашло за облако и скрылось, площадку залило неуютной холодной тенью. — Ни единой строчки.       — Да как же!.. — Таня сделала шаг вперёд, по-прежнему глядя куда-то мимо неё, что Марину начало уже сильно настораживать. — Каждый месяц! Как только в Иназуму приехала! Почту на материк они доставляют, я в порту специально спрашивала, лисёнок, пожалуйста, смысл мне врать?!       Марина окончательно перестала понимать, что происходит. У неё голова шла кругом. Таня, судя по голосу, чуть не плакала, начисто убеждённая, что Марина должна была получать от неё какие-то письма…       — Марина, пожалуйста… — по-своему истолковав её молчание, Таня пересекла разделявшее их расстояние и как-то неуклюже схватила её за запястья, потом почти вслепую нащупала сквозь варежки её пальцы и крепко их сжала — Марина застыла статуей, услышав, как хрустнула бумага. — Правда, я тебе клянусь, чем угодно, тем источником, у которого мы вечно чаёвничали, я писала тебе каждый месяц. По пять страниц исписывала, боюсь представить, как на меня на почте смотрели!..       Беспомощно уставившись на неё, разрываемая на части болью, обидой, непониманием и упрямым, цепким страхом Марина не выдержала, выпалила горячечным шёпотом, запрокинув к ней лицо:       — Почему ты на меня не смотришь?       Таня застыла. Потом чуть наклонила голову, из-за чего несколько золотистых прядей упали ей на грудь. Её руки, ледяные даже сквозь изящные тонкие перчатки, вдруг задрожали.       — Я… Господи, лисёночек, Марина… — она поднесла их сцепленные руки ко лбу, словно в какой-то странной совместной молитве. Иназумский шёлк обжёг кожу холодом, но Марина не смела расцепить пальцы, наоборот, только крепче схватилась, будто это могло помочь, будто так она могла отдать Тане хоть какую-то часть того лихорадочного, истеричного жара, что бушевал теперь во всём её теле, сменив боль на знакомую, привычную, загнанную ярость.       Каждый месяц. Таня ей писала каждый месяц.       Это целых двадцать два письма.       Ненависть, ненависть, как же много в Марине было ненависти…       — Нам надо зайти внутрь, — вдруг сказала Таня, быстро и сосредоточенно, одёрнув руки, будто в самом деле обожглась. — Тут кучер, стражники, кто-то может смотреть из окон. Пойдём.       Она широким уверенным шагом вернулась к лестнице, взлетела по ступенькам, изящная, как птица. Марина поспешила за ней, незаметно поправив варежку с картой.       Таня коснулась рукой недавно побелённой стены, подняла голову, окинув парадную лестницу быстрым взглядом, и свернула налево — к лестнице, по которой они обе неоднократно спускались, когда урывали свободную минуту. Марина поравнялась с ней и едва успела подхватить её под локоть, когда грациозная Зеркальная Дева споткнулась об толстый ковёр и чуть не грохнулась.       — Разве тут тоже были ковры?.. — спросила Таня, выпрямившись и опять повернув голову куда-то левее Марининого лица. Она была такая лёгкая, словно кости у неё тоже были птичьи, полые — и хрупкие.       — Положили в этом году, — севшим голосом отозвалась Марина, не отпуская её.       Что-то было не так. Что-то было страшно, чудовищно не так.       В подвал Таня спускаться не стала. Вместо этого она открыла скрипучую дверь восьмой учебной аудитории, где им когда-то, в младших классах, преподавали рукоделие. Младшее отделение заканчивало учиться раньше, поэтому в апреле это пыльное и вечно тёмное помещение без окон и с единственной дверью всегда пустовало.       Заходя внутрь, Таня хлопнула по переключателю, случайно попав по нему нижней стороной ладони — со стороны выглядело это так, будто она ни с того ни с сего решила ударить по стене. Загорелись старые лампы, мигнув пугающе короткой очередью. Даже под их тёплым светом Таня казалась призраком, тенью самой себя — молодой и уверенной девушки в тёмно-синем платье, уезжавшей из Зеркального и махавшей провожающим белым шёлковым платочком.       — Тебе не доходили письма? — спросила Таня снова, зябко обхватив себя руками, безжалостно сминая кимоно. — Ни единого?..       — Нет, — прошептала Марина жалобно, заставив себя отлепиться от закрытой на щеколду двери.       И, сбившись на шёпот, потому что горло сдавило солёной удавкой, зачем-то добавила:       — Я спрашивала на почте. И у воспитательниц, — она шумно шмыгнула носом, — спрашивала. — Глаза обожгло, Танин силуэт расплылся, словно Марине гидро в глаза попало. — Я каждый день спрашивала…       И после каждого отказа обещала себе перестать — перестать привлекать к себе лишнее внимание, перестать издеваться над собой, перестать унижаться, в конце концов!.. И всё равно спрашивала. Сначала — до первого Нового года без Тани.       Потом, расплакавшись под новогодней ёлкой до истерики, до первого дня рождения без Тани — то был жаркий, удушливый июль, и от рыданий у неё так раскраснелось лицо, что воспитательница заподозрила у неё солнечный удар и сослала в комнату, отлёживаться, где Марина проплакала ещё несколько часов, ненавидя себя, Таню и даже чёртов именинный торт.       Потом всё. Как отрезало. В старшее отделение Марина пришла другим человеком: неразговорчивым, хмурым и недоверчивым, который даже на собственных соседок сначала смотрел с подозрением: вдруг и эти подлецами окажутся, вдруг и эти бросят, даже не оглянувшись, навешав наивной дурочке вермишели на уши…       Вот только ничего никуда не отрезалось, и Марина жалко и позорно расплакалась, спрятав лицо в руках и согнувшись пополам, наконец-то дав своей боли столь необходимую волю. Сквозь всхлипы она услышала тихие Танины шаги, потом сквозь приступы дрожи почувствовала, как на плечи легли просторные рукава кимоно, как ледяные пальцы крепко сжались на её летней шинели, потом ощутила, как защекотали мокрое и дрожащее от рыданий лицо золотистые волосы. От Тани пахло чем-то незнакомо цветочным — может, той самой загадочной сакурой, которая в Иназуме была что местный сорняк…       — Я всех спрашивала!.. — провыла она в какой-то момент, и Таня крепче сжала её в объятиях, прижимая к себе так сильно, что бухающее в её груди сердце отдавалось Марине куда-то в щёку, в десну, в собственную сонную артерию, где тоже билась в отчаянии кровь. — М-мне же а-адрес твой нужен был!.. Чтобы в ответ написа-ать!       — Я знаю, — Таня тоже плакала, но тихо, бесшумно, её слезы капали Марине на макушку из-под вуали, — лисёнок, я знаю… Прости меня, пожалуйста, умоляю, прости — я же не знала, я думала они доходят — Господи милостивая, я же у тебя спрашивала каждый раз, чего ты молчишь, всё думала, что у тебя случилось, места себе не находила…       Марина отстранилась первой, вытерла лицо чёртовой варежкой, размазав по нему грязь с колеса кареты. Таня чуть подняла голову — и опять, поняла Марина с растущим чувством ужаса в груди, уставилась куда-то повыше Марининой макушки.       — Покажи мне лицо, — попросила Марина шёпотом. Ей вдруг стало очень холодно и очень страшно, отголоски старого ночного кошмара окрасили её шёпот пугающим мраком. — Я хочу увидеть твоё лицо.       Таня не отвечала.       — Таня, — попросила Марина настойчивее, громче: собственный голос ударил по ушам болезненным эхом. — Покажи мне своё лицо.       — Лисёнок…       Кошмар обретал форму у неё на глазах, и Марина бросилась в него с головой, не задержавши дыхания, придала ему окончательную форму:       — Покажи мне лицо! Сними эту тряпку, я хочу видеть твоё лицо!       Тогда, только тогда, когда Маринин голос дребезжащим эхом взлетел под потолок, Таня подняла руки и откинула вуаль с лица.       Марина как-то слышала, как Динка во сне кричала. Ничего общего со столь любимыми наставницами литературными произведениями реальная жизнь, как часто случалось, не имела: те жалкие звуки, которые издавала Дина, даже криками нельзя было назвать. Она жмурилась, бешено мотала туда-сюда головой и постоянно набирала в грудь воздуха, чтобы, видимо, закричать по-настоящему, но звук получался сдавленный и тихий, больше напоминающий скулёж, нежели вопль.       Что-то такое и вырвалось у неё из горла, беспомощное и еле слышное, когда Марина впервые увидела, что скрывает под вуалью Зеркальная Дева.       Таня постоянно смотрела в сторону не потому, что ей было мерзко или противно. И об ковёр споткнулась не из-за невнимательности или усталости.       Она просто ничего не видела.       Её пустые глазницы, покрытые бугристыми рубцами, словно новая кожа наползла друг на друга вязкими слоями, как один слой почвы наползает на другой, казались так глубоко запавшими, что Марине на секунду померещилось, что она смотрит на пустой обтянутый иссыхающей кожей череп, с которого вот-вот посыпятся искусственные волосы, что это просто приукрашенный труп, неупокоенный, которого давно истлевшая душа потянула в место, где у него осталось незавершённое дело — и неотвеченные письма.       Ноги перестали её держать, и Марина грохнулась на чудом оказавшийся сзади стул, прижав дрожащие ладони к лицу.       Кожа вокруг глубоких порезов потемнела, погрубела и даже на вид казалась словно наспех налепленной глиной. Всё внутри Марины сопротивлялось этому зрелищу: так неправильно, так не должно быть, у человека должны быть глаза, а не пустое, изувеченное полотно вместо нормального лица, она же помнила, что у Тани красивые, зелёные, что весенняя трава глаза с густыми золотистыми же ресницами, да как же так, как же!..       — Танечка…       — Такова цена вечной службы Царице, — гулким и не своим голосом отозвалась Таня. — Такова будет твоя настоящая клятва — отдать ей всё. Даже душу.       Спрятанная в снятой варежке карта врезалась Марине в память с болезненной точностью, к горлу подкатил вязкий и горький ком из стыда и облегчения: надо же, мол, какие они с Митей оказались своевременные — и тут же ему на смену пришло отвращение: и к себе, и к Тане, и ко всему миру.       — Да разве же это милосердие? — Марина вскочила, скомкав в кулаках юбку. — Это же просто жестокость! Ничем не оправданная жестокость, Боже, глаза-то ей зачем?!       Она уже забрала у Марины имя матери, уже забрала у неё Дину, уже забрала даже эту дурацкую, светлую наивность, с которой было так легко и просто жить да молиться круглыми сутками!..       — Мы приносим нашу клятву, глядя в глаза Её Светлости, — завела пугающе знакомую шарманку Таня, — Так мы сохраним её лик лишь в нашей светлой памяти, вдали от приземлённой мирской жизни, как недостижимый идеал и как её благословение одновременно, ведь никто кроме Зеркальных Дев…       — Прекрати пороть мне эту чушь! — Марина вскочила на ноги и схватила Таню за плечи, заставила себя, преодолевая приступ тошноты и страха, вглядеться в то едва зажившее, опухшее, побуревшее месиво, что когда-то было самыми дивными на свете глазами. — Прекрати! Ты в это веришь, что ли? Она приказала выколоть тебе глаза, а ты её прославляешь?!       Таня вслепую коснулась Марининой щеки сначала одной ладонью, потом — обняла обеими, чуть сдавливая щёки:       — Нет, — просто сказала она, и в одном этом слове Марина узнала прежнюю Таню, сообразительную, смелую и уверенную старосту самой талантливой группы последних нескольких лет. — Что ты, Марина. Конечно, нет. Но они же не давали тебе моих писем, откуда я могла знать, что тебе успели рассказать за эти два года.       Марина дёрнулась, как от удара.       — Никакое это, конечно, не благословение. Гидро-Дар — самое мощное стихийное изобретение, что есть в распоряжении у Фатуи. Такой элитный батальон нужно надлежащим образом контролировать, если они вдруг решат взбунтоваться. Слепота, которой придают ритуалистическое значение в рамках общего строжайшего религиозного воспитания — чудесная гарантия послушания.       Вот, значит, о каких послушных гидро говорил Капитано.       — Я не понимаю, — произнесла Марина, чуть шепелявя: Таня, казалось, сама не осознавала, с какой силой стиснула в ладонях её лицо. — Почему об этом никто не знает? Почему никто об этом не орёт на каждом углу? Служба в наших рядах — самая почётная судьба, которой только можно пожелать снежанской девице, это большая честь, принадлежать Девичеству…       — Да? Поэтому у нас тут сплошь Ивановы, Сидоровы, Сотниковы да Кузнецовы?       — Только те, у кого в душе уже сокрыта большая внутренняя сила, могут претендовать на Дар Её Светлости, — повторила Марина старую присказку Зеркального, уже не помня, где и когда она её впервые услышала. Она вдруг почувствовала себя очень маленькой и очень, очень глупой. — Милость Её воздастся не каждому.       — Лишь достойному, — издевательски продолжила Таня. — Конечно. И так уж получается, что дворянские девки сплошь по балам пляшут, а крестьянских детей отнимают от родителей и забирают сюда, чтобы спустя пять лет покалечить. Надо же! Какие у нас, оказывается, деревни талантливые, каждую третью дочку доярки Царица лично в лобик поцеловала!       В пансионе действительно не было ни одной дворянки. Марина видела их в Заполярной: нарядные бледные девушки в полупрозрачных кружевных перчатках и с огромными водянистыми глазами, все одинаковые на лицо и голос, никогда не знавшие ни холода, ни голода, ни страха перед предстоящей молитвой. Среди них девочки из Зеркального казались совсем чужие: тощие, с загнанными худощавыми лицами, с исколотыми постаревшими ладонями и с солдатской выправкой.       Если служить в рядах свиты Её Светлости было такой честью, как Марине круглые сутки вдалбливали в голову с тех самых пор, как впервые приволокли в это высокое каменное здание, забрав из родной протопленной тёплой избы, то какого же лешего никто из этих ряженных клоунов, увешанных орденами, как карнавальными ленточками, не присылал в Зеркальный своих младших дочерей?       — Все обо всём прекрасно знают, — безжалостно продолжила Таня, кромсая в клочья то немногое, что оставалось от Марининого простого и понятного мира, и иногда, случайно ли или намеренно, задевая судорожно колотящееся сердце. — Кроме нас, как выяснилось. Нам-то только песни поют про вечную боевую славу. Всяко привлекательнее, чем обещание выколоть глаза сразу после выпуска.       — Таня, но это же бред какой-то… — прошептала Марина, уронив голову и крепко зажмурившись, умоляя бездумную темноту накрыть её с головой, давая передышку от этого кошмара, хоть на несколько секунд, тишины, пожалуйста, тишины — но темноты не было. Всё в её голове было залито холодным искусственным светом — каждая мелочь. Каждая ложь. Каждая страшная правда. — И как после такого сражаться? Из нас же готовят элитных убийц, толку от нас таких безглазых?       — А этому тоже учат, — скривила губы Таня. — И даже всё очень умело объясняют! У них этот конвейер уже давно работает, все методы прописаны и утверждены Морозным Комитетом. Да и привыкаешь к этому. Жить-то всё равно хочется.       Слёзы снова обожгли щёки, стекли к Таниным пальцам — та вздрогнула от неожиданности:       — Ох, лисёночек…       Марина молча уткнулась в неё лицом, чтобы хоть как-то спастись от изрезавшего всё света. Но от правды спасения не было — она жила теперь где-то меж ребёр, там же, где жил жар, где жил страх, где жило воспоминание о мёртвых глазах Ирины Рыбновой.       — А тех, кто догадался или засомневался, ссылают на Зимнюю молитву, — сказала Марина спустя несколько долгих секунд, когда стало понятно, что собственный разум сейчас не даст ей блаженного покоя, что от такого не просто не спрячешься, нет, от такого нельзя прятаться, если она хочет понимать, если хочет вспомнить, как звали жену Алексея Дегтярёва, если хочет сбежать летом, если она хочет жить.       — Да.       Всё окончательно встало на свои места.       — Дева Ольга меня туда водила, — сказала Марина. — Под землю. В камеры.       Таня шумно втянула носом воздух, крепче прижала её к себе и выдохнула в волосы:       — Вот же сумасшедшая, старая… — потом, поглаживая Марину по плечам, спросила, насторожившись: — Она здесь?       — Она наша главная наставница, — слёзы высохли неестественно быстро. Марине казалось, что ей лучше всего было бы ещё поплакать, но опаска в голосе Тани прошила холодом позвоночник, заставив выпрямиться, словно ожидая удара в спину. Они одни среди врагов. У неё в одежде карта для побега. Зеркальные Девы не плачут, они молятся. Значит, плакать нельзя. — Сейчас болеет, так что в основном нами занимается Дева Раиса.       — То-то мне так быстро разрешение прислали. Будь эта стерва на ногах, ещё месяц ждать бы пришлось, — Таня неуклюже поцеловала Марину в лоб — получилось, скорее, в левую бровь, но Марина не стала возражать, наоборот, прижалась поближе. — У тебя температура, что ли?       Марина покачала головой. Таня никак не отреагировала, и запоздалое осознание и удушливый стыд обухом ударили Марину по голове — она же ничего не видит.       — Нет, — вытолкнула она сквозь сжавшееся горло. — Жарко тут просто, наверное. Мне надо рассказать обо всём своим, — может, и не только рассказать? Вчетвером сбежать будет проще, чем в одиночку, проще ночевать, выставив кого-то дозорными, можно больше с собой унести, можно даже…       — Ты им настолько доверяешь? — неожиданно резко спросила Таня. — Лисёнок, уверена?       — У нас в группе нет крыс! — ощерилась Марина, припомнив и Борины предупреждения тоже. — Меня никто не сдаст. И они должны это знать. Дина пускай укатывает к Дотторе, Машу пристроим куда-нибудь в район Капитано, мне кажется, они поладят, — оба насквозь её видят, вот пускай друг друга сканируют, — для Оли тоже что-нибудь придумаем, и…       — Мариш, — тихо позвала Таня. Марина немедленно замолчала, захлопнув рот с такой скоростью, что клацнули зубы. — Я тебя очень прошу, будь осторожна. Я двоих похоронила на Зимней молитве. Я не могу похоронить на ней и тебя, слышишь?       — Не похоронишь.       Что-то в её уверенном, твёрдом голосе Тане не понравилось, потому что она нахмурилась, ещё сильнее сморщив рубцы в пустых глазницах:       — Мы с тобой ещё обязательно обо всём этом поговорим, что-нибудь попробуем придумать. Но мне нужно отчитаться директрисе, что я приехала, она ждёт меня к ужину. Лучше не привлекать лишнее внимание к моей небольшой задержке.       Отпускать её не хотелось. Марина её так один раз уже отпустила. Стиснув зубы, она усилием воли разорвала объятия и сделала шаг назад. Взяла с парты шубу, варежки, украдкой проверив карту. Она обязательно Тане обо всём расскажет: и про Митю, и про силки, и про карту, и про автоматизированную баржу в Южном Златограде — про всё, всё, всё.       У них ещё будут эти несчастные двадцать два письма — не на бумаге, так словами.       Таня была здесь. Таня её не бросила. Таня её никогда не забывала.       Марина не выдержала, ещё раз подскочила к ней, специально топнув погромче, чтобы та успела повернуться, и обняла, выбив из Тани сдавленное «ох». На секунду, всего на секунду — дольше её самообманы теперь не действовали, слишком опасным сделалось такое успокоение, — она почувствовала себя тринадцатилетней безмозглой дурёхой, влюблённой в Царицу и в старшую подругу, ещё непонятно, в кого сильнее. Всего на секунду потерялись в памяти пытки, минус второй этаж, оцепеневшее тело в морозильнике и отданные Дине тетради — остались только подступающее лето да наивные детские мечтания каждый день гулять с этой самой подругой по лесу.       — Точно поговорим? — переспросила она уже от двери, уже отодвинув заедающую щёколду и посадив пятую за неделю занозу.       Таня как раз собиралась опустить вуаль обратно на лицо, скрывая обезображенные глазницы, и повернулась к ней, с лёгкостью удерживая чёрную ткань меж изящных пальцев. Она улыбнулась, широко, искренне, из-за чего вся её переносица пошла уродливыми морщинами, а плотные рубцы поднялись одной сморщенной крупной складкой, почти скрыв впадины глазниц. Марина заставила себя продолжить улыбаться, будто это имело значение, будто Таня могла кожей почувствовать ледяное отвращение, сковавшее всё её тело.       — Поговорим, — пообещала Таня Кожевникова, призрак её беззаботного прошлого и вестник её чудовищного настоящего.       Если Марина всё сделает правильно, то Таня будет и её будущим тоже.       И им больше никогда не придётся переживать из-за недоставленных писем.