Безупречные

      — Мне надо с вами поговорить, — Марина захлопнула за собой дверь, кинула шубу на свою кровать, варежки сунула под подушку. — У нас есть время или нужно идти ужинать?       — Я думаю, минут пятнадцать есть, что случилось? — Маша поймала её за рукав и заставила сесть — прямо на шубу, куда по соседству уселись и Оля с Динкой. — Что такое?       Марина спрятала лицо в руках, пошкрябала ногтями по щекам, почувствовав на коже что-то шершавое, — ей на колени посыпалась мелкой крошкой засохшая грязь. Громко выдохнув себе в ладони, она подняла голову.       — В конце нашего обучения нам вырежут глаза.       Следующие секунд десять вокруг ничего не было — всё побелело, стёрлось и смазалось, как засвеченная фотография. Страх накрыл её с головой, стоило ей произнести это чудовищное знание вслух и дать ему свободу, и в мире осталось только собственное глубокое, гулкое дыхание.       Кто-то всхлипнул:       — Зачем?.. — её левую руку вдруг сжали холодные пальцы. Дина. — Что им ещё нужно, Марина, зачем это?       — Кто тебе это сказал? — спросила Маша неестественно спокойным голосом.       — Таня Кожевникова, — отозвалась Марина, не глядя ни на кого из них. — Ты её помнишь, наверное, я ещё опоздала на лестницу, когда её провожала. Я своими глазами всё видела. Когда выпускницы уезжают в Заполярную присягать Царице, они видят её лицо. После этого их лишают зрения, — она сглотнула. — Ножом.       — Господи…       — Это же просто бессмысленно. Я понимаю, молитвы, я понимаю, два языка, я понимаю даже вышивание, но это… Чего они хотят добиться?       Интересно, Таня, пока выслушивала её сбивчивые вопросы, чего больше испытывала: раздражение? Нетерпение? Сочувствие? Боль?       — Послушания.       Ещё с минуту вторая старшая группа просидела в темноте — и в сокрушительной, оглушающей тишине.       — Я не хочу, чтобы со мной это делали, — наконец горячо выдохнула Марина в эту вязкую темноту. — Это не мой выбор, я на него не готова, я на него не согласна.       С каждым словом новые и новые мурашки бежали по её спине: какая наглость, шептали они, каскадом спускаясь по много раз хлёстанному позвоночнику, какая дерзость, какое святотатство — вот так, вслух, ни стыда ни совести…       — И? Хочешь рассказать об этом на Зимней молитве? — Маша стиснула её вторую ладонь своей, влажной и крепкой. В левую как когтями вцепилась и упрямо не отпускала Динка. — Марин, не вздумай никому ничего такого говорить, это же чистой воды самоубийство.       — А что, по-твоему, надо через пару годиков просто молча поехать к ней на поклон? И ещё глазки пошире распахнуть, чтобы выкалывать было удобнее? — огрызнулась Марина.       — Ты думаешь, Царица знает, что это происходит? — очень тихо спросила Оля откуда-то издалека, из темноты.       Марина чуть было не вскочила от мигом вскипевшей в крови ярости: девочки повисли на ней с обеих сторон мёртвым весом и чудом удержали.       — Да ещё б она не знала! Вся-то она у нас такая невинная и ничего не подозревающая! Её-то как раз всё устраивает: каждый год приезжают очередные дурёхи, которых можно швырнуть во врага пушечным мясом, страна пропажи не заметит и будет думать, что Фатуи всему миру продыху не дают в своей священной войне! А мы всё вечно: Царица хороша, бояре сплоховали!..       — Марин, — донёсся из всё той же удушающей темноты другой голос, ниже, спокойнее. — На Олю ты сейчас зачем кричишь?       — Да потому что я!.. — Марина подавилась воздухом, поняла, что не придумала, что собирается орать дальше, и раздражённо махнула рукой. — Я не знаю. Оль, прости, — в сгустившемся вечернем мраке она даже стоящую напротив Динкину кровать, и ту с трудом различала. Неожиданно её бросило в жар: ни зги же не видно, ничего, никого вокруг нет… — Включите свет, а? — время вдруг ускорилось и бросилось вскачь, что понёсшая лошадь, и одна секунда растянулась для Марины в маленькую вечность в этой пустой, слепой темноте. Господи, господи, всю жизнь — и вот так?.. — Правда, девочки, я серьёзно, пожалуйста, включите свет!..       В комнате ярко вспыхнула настольная лампа, выхватив из черноты знакомые очертания комнаты, в которой она прожила целый мучительный год. Марина с присвистом выдохнула, расцепила сжавшиеся в кулаки ладони. Она видит.       Пока что она видит.       — И Царице, и Морозному Комитету об этом прекрасно известно, — продолжила она, отдышавшись от внезапного приступа паники, проталкивая воздух сквозь дрожащие от спазмов лёгкие, — они внушают нам всеми этими молитвами и гимнами, что наша задача — быть безупречной свитой Царицы. А свита должна выполнять любой приказ. И эта клятва верности — просто последнее испытание. Кто его прошёл, тот становится частью элитного армейского отряда, который можно посылать убивать более компетентных вражеских командиров. Они уже глаза себе разрешили вырезать, точно не откажутся. Вот и всё, — выплюнула Марина с отвращением, — никакие мы с вами не соратницы, никакие не ближайшие служанки, отмеченные божьей милостью. Обычное мясо с гидро-устройством на груди.       — Не говори так!..       — Оль, от того, что она замолчит, правдой это быть не перестанет, хватит, — огрызнулась Динка.       — И ты тоже прекрати, — сказала Маша.       Динины пальцы, ледяные, что сосульки, и такие же тонкие, сжались крепче:       — Да толку-то?! Ну давай я тоже замолчу, и дальше-то что? Всё каким-то чудом хорошо станет? — Марина болезненно зашипела, попыталась забрать руку, когда Динин ноготь врезался в тонкую кожу меж её пальцев. — Извини. Извини, пожалуйста, — Дина закусила губу, а потом в её глазах загорелся знакомый Марине лихорадочный огонёк, как всегда, когда она возвращалась в комнату с очередным запечатанным красно-чёрной печатью письмом: — Видите? Нам всем надо уехать из Зеркального. Весь следующий год работаем на стажировки.       — И чем это поможет-то, Дин? На клятву всё равно призовут обратно, — устало вздохнула Маша и забрала у Марины руку.       Марина упрямо схватила эту самую руку и вернула её себе на колени. Переплела пальцы, не давая Маше отстраниться. Пожалела, что у неё нет третьей руки, как у какого-нибудь чудища из иназумских или натланских мифов. Так она смогла бы взять за руку и Олю тоже.       — Нет, не призовут, если там задержаться! — голос Дины сорвался, подпрыгнул истерично вверх на каком-то из слогов. — Нет, ну вы сами представьте, ну какое там возвращаться на клятву, если вы куда-нибудь в Натлан уедете. Да и смысл будет Предвестнику лишаться проверенного умелого работника.       — Другого найдут, — уронила тяжело Марина. — Дин, нас тут таких много.       Дина махнула свободной рукой, потом, подумав, неуклюже обняла обхватившую себя руками Олю и тоже схватила её за правую ладонь. Теперь они сидели на кровати причудливой переплетённой фигурой из конечностей, словно причудливый узор на плотном северном ковре.       Словно четверо балерин из «Лебяжьей реки».       — Хорошо, — наконец выдохнула сквозь зубы Дина, подуспокоившись. — А ты что предлагаешь?       — Сбежать отсюда, — сказала Марина, и сама поразилась, как просто это оказалось выговорить во второй раз: теперь мир не побелел, не замолчал, даже не обрушился, просто слегка пошатнулся — и тут же вернулся на место, словно ветерком потревоженный.       На третий раз она уже даже не вздрогнет.       — Сбежать из Зеркального?.. А я уж Динину идею со стажировками собралась называть безумной, Мариш, ты себе как это представляешь?       — Никто тебя в этой снежной пустоши не отыщет, — терпеливо сказала Марина, едва сдерживая насмешливый смех. — Страна огромная. Народу мало. Фатуи все заняты тем, что воюют везде, где только можно.       — Главное, самой в этой снежной пустоши не потеряться, мы за пределами Зеркального были один раз, на санях, и то чуть не окоченели! А тут — мили, сотни миль!       Не понимают они, ну почему, почему они её вечно не понимают?!       — Во-первых, сейчас лето! — насупилась Марина. — Во-вторых, всё, что тебе нужно, так это… — и она отклонилась было назад, чтобы сунуть руку под подушку за картой, как вдруг в дверь резко постучали.       — Вторая старшая группа, вы время видели? — девочки в едином порыве вжались в оказавшуюся в середине Марину, испуганно уставившись на дверь. Марина сама застыла, неуклюже растянувшись посреди постели и одинаково болезненно чувствуя, как нарывает спину и как похоронным набатом грохочет в ушах кровь. Они же орали, небось, на весь коридор, глухой бы услышал… — Живо ужинать!       — С-сейчас будем, Дева Раиса, — проблеяла Дина, у которой глаза почти побелели от ужаса.       — «Сейчас» должно было быть пять минут назад! Чтобы через полминуты сидели за столом, я проверю!       — И вот это всё — ради того, чтобы в конце ослепнуть? — процедила Марина, когда шаги наставницы затихли в глубине коридора. — Не знаю, как вы, но я для себя такого не хочу.       — Я боюсь, что тебя никто не спрашивает, — ответила Маша, не глядя на неё, но руки не расцепляя тоже.       В столовой каждый столик гудел, как крохотный, но очень активный улей. Марина сразу поняла, почему, едва увидев преподавательский стол.       Таня, сидевшая по правую руку от Девы Ольги, подняла голову и обратила к ней незрячее лицо, скрытое за вуалью, словно почувствовав её появление. Марина заставила себя равнодушно скользнуть по ней — и по немедленно повернувшейся следом Деве Ольге, естественно, — взглядом и сесть так, чтобы повернуться к обеим профилем. Ей страшно, до зуда в пальцах хотелось смотреть на Таню: неважно, на вуаль ли, за которой едва угадывались изящные черты лица, либо на это самое лицо, каким бы изуродованным оно ни было. Таня всё равно оставалась Таней. Во всяком случае, Марина отчаянно в это верила — просто чтобы верить хоть во что-нибудь. Другого у неё ничего не осталось.       Дева Ольга пялилась на них так пристально, что у Марины настойчиво покалывало в затылке. Даже странно, она же тоже слепая, как умудряется их с такой точностью из толпы выхватывать?       И как вообще все Девы ни разу при них не споткнулись и не заговорили со стеной. Может, этому отдельно учат?       Или к этому просто привыкают. Привыкают же люди жить без ноги.       В Снежной жить было в принципе нелегко. Делать нечего, оставалось только привыкать.       Таня то и дело наклонялась ближе к Деве Ольге, которая явно внимательно её слушала, не обращая внимания на попытки других Дев вовлечь их обеих в общий разговор. Марина наблюдала за их воркованием краем глаза и сжимала вилку всё сильнее и сильнее, пока заметившая это Дина не толкнула её локтем в бок. Пальцы Марина разжала — вилка как-то подозрительно смялась в её хватке, будто была сделана из глины, а не из металла, — но ей даже кусок в горло не лез.       Почему Таня села именно с ней? Марине ведь не привиделось, она же её тоже терпеть не могла, могла сесть где угодно, могла вообще пропустить ужин, сославшись на усталость после долгой дороги! Нет, надо было выбрать самое опасное место во всей столовой! Самого опасного человека во всём пансионе!       Нехорошая, чёрная мысль зародилась в её сознании: вдруг Таня сделала это всё намеренно? Вдруг это Дева Ольга, не оставляя надежд поймать больно зарвавшуюся институтку на горячем, вызвала из рабочего региона человека, которому Марина гарантированно доверяла, поставила перед ней задачу выяснить, действительно ли её можно обвинить в еретических настроениях и действительно ли трещит по швам её якобы непорочная вера, чтобы у неё появился формальный повод сослать Марину на Зимнюю молитву, как Боря и предупреждал? А она, дура, как обычно повелась и давай трепаться первой встречной — а кто была Таня, как не первая встречная, спустя целый год молчания, в которое Марина тоже по глупости поверила, господи, ну ей же сто раз велели быть осторожнее…       Съеденный салат подкатил к горлу вязкой кислой массой. Марина отодвинулась от стола и зажмурилась, умоляя себя успокоиться. Она вся взмокла, как после тренировки, перед глазами подозрительно поплыло. Мысли летели в голову одна за другой, наскакивая друг на друга, сминая здравый смысл лавиной ужаса: сейчас Таня дословно перескажет Деве Ольге весь их разговор, все Маринины вопли и её же планы, та вызовет молотобойцев, Марину точно так же, как Ирину Рыбнову, прошьют током на глазах у всей столовой, чтобы не сопротивлялась, и потащат в подвал, где она медленно и замёрзнет без надежды на спасение, ей даже не дадут попрощаться, и Митя с Борей даже не поймут, куда она делась, и Дине придётся очередному другу класть камешки на глаза, которые всё равно свалятся, когда труп потащат закапывать на заднем дворе…       Двойные двери с грохотом распахнулись.       Марина дёрнулась, и её дыхание вдруг со свистом застряло где-то между лёгкими и гортанью. Подавившись этим вздохом-вскриком, она закашлялась, выронив помятую вилку, напоминавшую уже просто какой-то неровный кусок металла, и тут же почувствовала, как на плечах сомкнулись чьи-то руки — молотобойцы, господи, вот и всё, нет, нельзя, нельзя, чтобы это так закончилось! — рванулась, настроенная побороться до последнего, потому что какой уже смысл, всё равно не простят, она не Митя, у неё богатых родителей нет, у неё вообще родителей нет, она даже имя матери не помнит…       — Ты ошалела? — обжёг ухо лихорадочный Динин шёпот, — чего ты пинаешься, Марина, это я! Быстро вставай, тут директор!       Марина сообразила, наконец, вдохнуть и вогнать хоть немножко воздуха в судорожно сокращающиеся лёгкие, опустилась в низкий книксен, всё ещё дрожа всем телом и умоляя ноги потерпеть ещё несколько секунд.       Директрису Марина видела редко: в начале и конце года, на выпускном через раз, да на праздничных молитвах, когда та читала гимны слабым, совсем старческим голосом.       Но что-то в этой сухонькой старушке было такое, раз Зеркальным по сей день управляла она, а не какая-нибудь Дева Ольга.       Которая, к слову, опустилась в точно таком же книксене, как и воспитанницы пансиона, почтительно склонив голову.       — У тебя всё нормально? — спросила Дина откуда-то сбоку. Её слова доносились до Марины как будто издалека и сквозь толщу воды, её как обухом по голове треснули. Рубашка прилипла к мокрой спине и горлу, страшно хотелось в душ и спать, спать, пока сама не проснётся, без будильников и утренних омовений в промёрзшей часовне. — Плечи горячие.       — Не знаю, — выдавила из себя Марина, чувствуя, как раскалённый гвоздь мигрени начинает мелко-мелко стучать в виске. — Что она говорит?       Директрису слышали, наверное, два ближайших к учительскому стола, остальные перешёптывались, пытаясь уловить хоть слово-другое из наверняка впечатляющей речи и мешая друг другу.       — Да ничего особенного, — ответила Дина, — мол, большая честь, наша выпускница, вот, смотрите, какими вы должны стать, когда вырастете.       Марину скривило от отвращения. Она очень хорошо запомнила, какой станет, когда вырастет, если ничего с этим не сделает.       — Она не людоедка совсем, — прошептала Маша с другого бока. — Я у неё была, когда экзамены завалила, просто получила лекцию, что надо быть усерднее. Царица, мол, всем даёт второй шанс.       — Ага, конечно, — закатила глаза Дина. — Она тоже Дева. Значит, это всё под её подписью.       — Ну хоть не Дева Ольга, знаешь ли.       Их шепчущая трескотня чуть-чуть привела Марину в чувство. Она тоже украдкой, не поднимая головы, принялась следить за старшими: общественная часть закончилась, теперь директриса, будто позабыв про целый зал людей, который не мог сесть обратно ужинать без её отмашки, держала Танины ладони в своих, тоже затянутых в чёрное, и что-то тихо ей говорила. Та то и дело кивала.       Это напоминало какой-то нелепый спектакль. Куча укутанных в похоронные балахоны людей, стыдливо прячущих лица, чтобы никто не видел, насколько уродлива идея, которой они без памяти служат, и их зрители — такие же будущие актёры, не умеющие жить и думать, умеющие только молиться.       Ей вдруг стало стыдно за свои же взбалмошные мысли. Таня так с ней никогда не поступит. В глаза ей Марина больше посмотреть никогда не сможет, но ей даже голоса и жестов было достаточно, чтобы понять, что Таня просто пыталась, как могла, её спасти от такой же судьбы, а не врала, чтобы удачно подвести её под статью.       В конце концов, директриса парой ничего не значащих фраз пригласила всех продолжить трапезу — «разделив её с нашей вернувшейся домой сестрой» — и все послушно опустились обратно на стулья, зашуршав юбками.       Дева Ольга успела развернуться к их столику и прошить каждую очередным ледяным взглядом, прежде чем директриса обратила к ней скрытое за вуалью лицо и увлекла в разговор. Марина упрямо повторила, что это ничего не значит. Мало ли, может, они с Таней совсем о другом разговаривали. Этой же только повод дай, чтобы прицепиться, она чуть ли не прямым текстом сказала, что следить за Мариной будет особенно внимательно.       Видимо, в честь Таниного приезда их освободили от вечерней молитвы и отправили сразу спать. Людской поток понёс Марину к выходу, как она ни пыталась остаться в столовой, упрямо выискивая в толпе наставниц Таню.       — Ну куда ты? — в конце концов вплеснула руками Маша и, цапнув её под локоть, повела вслед за остальными. — Ты температуришь, как будто с ангиной завтра сляжешь. А там весь учебный состав, не будет с тобой твоя Таня побег обсуждать посреди столовой.       — А что, если она завтра уедет? — лихорадочно спросила Марина, вяло царапая ногтями держащую её ладонь и едва сознавая, что она это делает. — Вдруг она завтра уедет, а я опять останусь одна, и мы не поговорим — может, больше вообще никогда не поговорим, потому что я убегу, и…       — Марин, у тебя жар.       — Я всё равно убегу, с жаром, — заупрямилась Марина, зачем-то повторяя это снова и снова, будто каждый раз, когда она произносила это вслух, свобода становилась ближе, будто ей уже леденил лицо морозный ветер, сквозь который она шла — бежала — по бескрайней северной стране. — И тебе надо бежать. И Дине, потому что не спасёт её никакой Дотторе. И Оле, потому что эта чокнутая её первая под нож подставит и глаза прикажет открыть пошире, а Оля послушает, она ж её всегда слушает, и в этом тоже мы виноваты. Всем надо отсюда бежать, Маша, господи, это же один большой могильник, ну как вы это не видите…       Ей было очень плохо.       — Я знаю, — тихо повторила Маша, уводя её в сторону лестницы и то и дело боязливо оглядываясь по сторонам. — Марина, я всё знаю, честное слово. Не кричи так, пожалуйста.       Марина устало отмахнулась от неё рукой, промахнулась и, сдавшись, позволила потащить себя дальше к комнате, позволила встревоженным голосам окатить её с головой, словно волной гидро во время тренировки, позволила опустить себя на кровать прямо в одежде, но сама, отпихнув чужие руки, стянула с себя обувь.       — Может, врача? — послышался тихий, тоненький голос Оли. — У неё всё лицо горит.       — Не надо, — хрипло ответила Марина, — не надо врача. Сейчас всё пройдёт. Может, лучше окно откроем?       Это была её последняя осознанная мысль, прежде чем всё запуталось окончательно и даже думать стало жарко и больно.       — Так открыто, Мариш, — испуганно сказала Дина — это её холодные пальцы отводили с Марининого пылающего лица крохотные кудрявящиеся прядки. — Настежь распахнуто.       — Давайте так попробуем, — справа знакомым звенящим переливом полилась гидро: прохладная вода ласковыми прикосновениями прошлась по щекам, по лбу, по закрытым глазам. Марина представила её себе: насыщенную, сине-зелёную, с пенящейся каймой… Маша. От её волн всегда приходилось в портал прыгать, а не об щит их разбивать, настолько тяжёлыми и мощными они были.       Гадко, как же гадко! Она ведь год прожила с девочками, и всё равно узнавала их гидро только по тому, как оно ощущалось в бою. Драки, тренировки, бесконечные водные цветы, зеркала и порталы. Лишь один раз на её памяти Дар применяли для мирных целей — когда Дева Иоанна залечила ей распоротую на тренировке руку. И вот теперь это делала Маша.       Бунтует, тепло подумала Марина. Дар им выдавали для войны и смерти, а не для исцеления и сотворения.       — Это пар?.. — прошептала сбоку Дина. — Господи, Марин, да что ж у тебя за лихорадка-то такая?       — Лучше становится, — тем же прохладно-деловым тоном отозвалась Маша.       Их голоса начали потихоньку смешиваться, превращаться то в один, то в несколько, но совсем одинаково звучащих. Марина нахмурилась. Ей это не нравилось. Девочки были разные. Ей хотелось их различать.       — Может, её Дар тоже поближе положить? Вдобавок к твоему.       — Не надо. Я боюсь, он сейчас просто лопнет.       — Дар Её Светлости — и лопнет?       — А ты часто такую температуру видишь, которая просто воду испаряет? Я не представляю, как она с этим завтра на тренировку пойдёт.       — К тому же, если это действительно просто аппарат, а не…       — Это Дар! — в безликом голосе прорезалось совсем детское отчаяние.       — Ну хорошо, хорошо, Дар. Он тоже не всесильный. Боже с ним. Пусть Маша ещё поколдует, и хватит.       Марина попыталась было открыть рот — в конце концов, её дело, это она тут своей температурой всем жить мешает. Потом, поняв, что потяжелевшие сухие губы просто не слушаются, сдалась, задумалась в другую сторону: что же она будет делать, если её так посреди ледяной пустоши схватит, если рядом никого не будет?       Но с ней же будут девочки?       Или нет?       Или да?       Она их так и не спросила. Надо спросить, ей же тоже надо знать, как планировать, сколько припасов брать, откуда ж они столько кроликов с белками возьмут, никакой верёвки на четверых не хватит, а сколько оборотов надо будет делать Дине, если она выше?.. А Оле, если она ниже?       — Ты спи, спи, — донеслось совсем издалека. — Марин, спи. К утру надо выздороветь.       Марина и уснула. Милостью ли Божьей или Её же ненавистью, в ту ночь ей не снилось ничего, кроме чьего-то тихого дыхания. Каждый выдох окутывал её сначала просто воздухом. Потом теплом. А потом — Марина напряглась, ожидая возвращения удушливого жара, но хуже всё никак не становилось. Было просто тепло. Она схватилась за это тепло и укуталась в него, как в одеяло, и позволила мерному, ровному и глубокому дыханию убаюкать её окончательно.

***

      — Тебе лучше? — первым делом спросила её Маша, открыв глаза, будто и не спала вовсе. Марина как раз наклонилась через изголовье её кровати к своему шкафу, чтобы достать из него тренировочную майку, и успешно выронила эту майку Маше на голову, схватившись за сердце от неожиданности. — Нет, — продолжила Маша чуть приглушённо, не предпринимая никаких попыток убрать чужую одежду с лица, — это не показатель, ты последние полгода такая нервная. Лучше?       — Да нормально всё, — растерянно ответила Марина, потирая грудь. — Долго вы вчера сидели?       — Не очень, — уклончиво ответила Дина, что могло означать как три часа, так и минут двадцать. — Давай попробую отпросить тебя с тренировки?       — Нельзя. Дева Ольга наверняка знает, что я близко общалась с Таней, — если бы Марине хватило храбрости как-нибудь пробраться в комнаты наставницы, пока та ужинала, она бы не удивилась, обнаружив там плотную стопку из двадцати двух писем. — Будет подозрительно, если я пропущу тренировку на следующий день после её приезда.       Пока Таня здесь, Марина будет настоящей паинькой. Всем улыбаться, молиться усерднее, чай хлебать за троих — и ждать, пока выпадет удачный момент.       Всего один. Ей хватит.       Когда она взяла в руки Дар, по венам прошлась острая, игольчатая боль, сковав предплечья морозной судорогой. Марина упрямо сжала пальцы крепче, насупилась, глядя на обманчиво поблёскивающий камень внутри амулета. Гидро переливалась тёмной, потревоженной синевой и не давалась в руки, напротив, пыталась вырваться из упрямо стискивающих её пальцев. Дольше обычного поборовшись с застёжкой, Марина изловчилась-таки и пристегнула Дар к поясу, оставив его болтаться у бедра — по ощущениям, бесполезной стекляшкой, а не грозным оружием.       — Последний шанс, — предупредила Дина, когда Марина подошла к остальным.       — Глупости, — отрезала Марина.       В тренировочном зале их встретили обе наставницы. Спокойная жизнь закончилась, угрюмо подумала Марина, Дева Ольга вышла с больничного.       — Сегодня мы попробуем новый формат тренировки, — тотчас огласила последняя, едва они выстроились перед ней в шеренгу после обстоятельной разминки. — Вы знаете, что Зеркальная Дева должна уметь защитить себя в любой обстановке, неважно, в град ли, в снег или в дождь, неважно, стоит ли вокруг вас кромешная тьма или сияет солнце. Мы не можем подготовить вас ко всем условиям, в которых вам предстоит сражаться. Но чему-то научить можем.       Дева Раиса молча вытянула руку. В её ладони лежали четыре плотные чёрные ленты.       Дина схватила Марину за руку. Мигом забыв их ссору, чёртовы тетради и не менее чёртового Дотторе, Марина мочла сжала пальцы в ответ.       — Сегодня вы будете сражаться, ориентируясь только на слух и осязание, — возвестила Дева Ольга, когда никто из них не тронулся с места. — Обычно мы приступаем к такого рода тренировкам только с четвёртого семестра, но вы показали крайне высокий уровень подготовки. Считайте это поощрением.       Вторая старшая группа посчитала это чем угодно, только не поощрением, невесело подумала Марина, глядя на побелевшие лица одногруппниц. Первой, тяжело сглотнув, ленту взяла Маша, стоявшая ближе всех к наставницам. Марина издалека видела, как у неё дрожат ладони, которыми она тщательно сложила ленту пополам и положила на глаза, разгладив каждую складку на плотной ткани, прежде чем завязать на макушке плотный узел.       Когда она повернулась к ним, у Марины сердце пропустило удар — обезображенное повязкой, Машино лицо выглядело постаревшим и измученным.       Оля осторожно взяла повязку следующей. Дева Ольга легко протянула к ней руку, и Оля на негнущихся ногах подошла к ней, положила ленту в тёмную кружевную перчатку. Она бы и нож положила с такой же лебяжьей покорностью, устало подумала Марина. Чтобы не оставаться в меньшинстве, она схватила обе оставшиеся ленты и протянула одну Дине:       — Поможешь мне? — они уже столько поделили. Поделят и это.       — Конечно, — выдохнула Дина. Её холодные пальцы ласково положили ленту Марине на глаза — мир резко погрузился в темноту, а оставшиеся чувства, реагируя на потерю, тут же обострились до предела, так, что она чувствовала каждый дюйм ткани, прижавшей мягкие волоски у её висков к влажной после разминки коже.       В темноте было страшно. Марина неуклюже ощупала ленту, которую должна была отдать Дине, поражаясь, какими грубыми и неловкими стали в один момент её руки и пальцы. Она попробовала сделать крохотный шажочек вперёд, зацепила носком туфли один из крупных булыжников на полу и не споткнулась даже, а слегка оступилась — но этого было достаточно, чтобы внутри всё вспыхнуло, реагируя на её страх, а Дар подозрительно задребезжал на поясе.       — Как ты будешь тренироваться? — Дина произнесла эти слова одними губами, так тихо, что это даже шёпотом было не назвать, но Марина услышала её так же хорошо, как если бы она кричала во всю глотку. — Марин, я отсюда вижу, как он вибрирует.       — Потерпит, — так же тихо ответила Марина, по памяти их ночных разговоров едва-едва напрягая голосовые связки. Она подняла руки — предположительно, на уровень Дининого лица. — Нормально?       — Да.       Пальцами Марина почувствовала, как Дина склонила голову к её рукам и растянутой ленте, и аккуратно обняла тканью её лицо. Мягко, осторожно завела длинные края ей за голову, проверив по очереди каждой ладонью, не прижала ли она ухо. С трудом передвигая пальцами и едва не выронив ленту куда-то на пол, затянула узел поверх такой же плотно заплетённой косы.       — Не туго?       — Нет.       — Ладно. — Узел на ощупь получился какой-то кривой, и Марина невольно скривилась сама, пытаясь с ним что-то сделать. — Точно?       — Дина завела руку за голову и поймала её ладонь своей:       — Всё хорошо. Опять у тебя руки горячие.       Марина позволила себе понадеяться, что знает её достаточно хорошо, чтобы поверить одному голосу, и, скользнув напоследок по её ладони, повернулась туда, где должны были стоять наставники.       — Сегодня вы будете работать в команде. Ваша задача — почувствовать наши гидро-атаки с помощью вашего Дара и заблокировать их. Пока что я не буду регулировать порядок выставления щитов — кто первый понял, в кого сейчас ударят, тот отбивает. Начнём с одной стрелы, потом попробуем поднять количество до двух. Готовы?       — Нет, не готовы, — неожиданно огрызнулась Дина. — Девочки, встаньте ко мне поближе. Полукругом. Маш, ты к Марине. Оль, ты ко мне, вытяни руку… Да, вот так.       Когда Дина вспоминала, что она в этой группе староста, старостой она получалась дивной, подумала Марина, чудом удержав невозмутимое выражение лица и просто прижавшись к ней боком.       — Маш, иди сюда, — та задела её плечом и, извиняясь, сжала локоть, прежде чем аккуратно развернуться и встать с другого фланга.       — Готовы? Начали.       Первые пять секунд ничего не происходило. Потом Марина издалека услышала хорошо знакомый перезвон, следом об пол разбилась первая капля — она выбросила руку влево и с силой рванула на себя Дар. Тот неохотно ответил, и водная стрела разбилась об вязкий, нестабильный щит, который рухнул оземь неопрятной лужей, окатив их всех водой.       — Хорошо, Марина, — судя по голосу, Дева Ольга улыбалась. — Как ты определила направление удара?       Да ещё б ты не в Дину ударила, чтобы проверить, слушается ли меня ещё Дар.       — Почувствовала движение воды в эту сторону, — солгала Марина идеально ровным голосом: её ложь всегда выдавали глаза и мимика. Понятно теперь, почему Дева Ольга её пока только подозревала в неверности, а не обвинила открытым текстом: её слепота лишала её доброй половины возможных улик.       В этом даже было что-то смешное.       — Отлично. Продолжаем в том же духе, — за последним слогом — где-то между «у» и совсем лёгким «хе» Марина различила, как с соткавшейся из воды стрелы сорвалась очередная россыпь капель и легко толкнула Машу в бок. Та тут же вскинула щит — судя по удару и слабому гулу перед лицом, стрела предназначалась Маше, но та закрыла их обеих. — Маша, не трать силы на перестраховку.       — Вы же сами сказали, что это командная работа, — ответила Маша так вежливо, что у Марины дёсны свело от скрывавшейся в этих словах ненависти. Она даже не представляла, что Маша умеет таким голосом разговаривать. — Я прикрываю союзников.       Тренировка тянулась медленно, точно самая нудная молитва. Каждый блок давался Марине с трудом. Слуха и интуиции ей хватало, чтобы определить, куда полетит стрела, но с каждым ударом, который она брала на себя, у неё всё сильнее промокали ноги: её дряблых и полупрозрачных гидро-щитов хватало только на то, чтобы поймать удар и погасить всю набранную стрелой скорость, после чего разбиться об пол беспомощной, но ободряюще холодной водичкой.       Дева Ольга не останавливалась, атаки теперь летели почти бесперебойно. Не сговариваясь, они с девочками выработали схему: Марина с Машей, потом опять Маша, затем два раза Дина, затем Марина и Оля, которой это упражнение давалось ещё психологически тяжелее, чем Марине.       — Две стрелы! — не останавливаясь, Дева Ольга дала команду Деве Раисе, и Марина инстинктивно закрылась руками — и вовремя, потому что наброшенный на Олю щит с трудом, но выстоял, отозвавшись почти человеческим болезненным стоном, а вот она ладонями почувствовала, как тупой кончик стрелы больно ударил по предплечью, пробив щит. — Приспосабливайтесь! Одному человеку трудно выдержать два удара одновременно!       У той Марины, которая удерживала целую волну в начале года, получилось бы удержать и три, горько подумала совсем другая Марина, которая теперь с трудом заставляла гидро себя слушаться. Гидро шипело и извивалось в её напряжённой хватке, проходясь мстительным холодом по наливающемуся ниже локтя синяку, который будет долго и мучительно сходить следующую неделю. Марина стиснула зубы и вклинилась в защиту без очереди, почувствовав, как Дина пошатнулась на ногах, закрыв их с Машей в первый раз и судорожно укрепив Машину часть щита во второй — оставив при этом без защиты себя саму.       Дину она прикрыла.       Следующий блок тоже был за ней. Марина встряхнула головой, отгоняя дурноту.       — Дай я, Марина, дай!..       Вскрик Дины потонул в глухом гуле в ушах. Сходя с ума от беспомощной ярости, Марина схватила беснующийся и бьющий вибрацией в и без того дрожащую ногу Дар одной рукой, рявкнула беззвучно, одной мыслью: «Слушайся, дрянь!» и, сдёрнув его с пояса, просто выставила перед собой в правой ладони — а левой махнула в сторону Оли, заключая её в плотный водный кокон, напоминающий широкую воронку водоворота.       Вода с жутким грохотом ударилась в оба её щита.       За её рёвом Марина услышала страшный треск.       Сначала она подумала, что это у неё пальцы в ладони треснули, все разом, потому что в них попала стрела, такой болью взорвалась её несчастная правая рука. Мир побелел. Марина прикусила щёку, чтобы не заорать вслух, согнулась пополам, опершись левой рукой об пол, почувствовала, как над её головой взмыли один за другим три щита, как на плечи легли чужие руки — они все спрятались за одним общим щитом, настроившись держаться как получается, вместе.       Но новых ударов не последовало.       — Отличный результат для первого раза, — в голосе Девы Ольги звучало глухое восхищение. — Безупречно.       Шизофреничка ты конченная, хотелось заорать Марине. Вместо этого получилось только сплюнуть вязкую и густую от наполнившей рот крови слюну на пол и еле слушающейся рукой стянуть с лица чёртову повязку.       На полу, уже размытая водой, красовалась багровая клякса. Марина сплюнула ещё раз, в самый её центр, шумно вздохнула, пытаясь понять, отчего во рту не проходит привкус железа: то ли кровотечение не унимается, то ли воздуха мало.       — Ты как? Марина, ты как? — зашептал кто-то из девочек.       — Дегтярёва, ваша интуиция похвальна, а владение Даром заслуживает уважения, — строго заметила откуда-то сверху Дева Раиса, — но в следующий раз больше полагайтесь на группу. Вы берёте на себя слишком много.       — О, да, — ответила Марина, подняв голову и сморгнув с глаз слёзы. — Да. Беру. Есть такое. Спасибо за вашу мудрость, Благородная Дева.       Она одним рывком заставила себя подняться на ноги, всё ещё сжимая в руке Дар.       — Отдохните перед уроками. Иностранных языков сегодня не будет, приведите себя в порядок, — продолжила Дева Раиса. — Завтра продолжим.       В раздевалке они повалились на скамью и несколько минут сидели молча, тяжело и шумно дыша. Дина смотрела в потолок, прямо на холодную лампу. Оля обняла себя руками и крепко зажмурилась, сжимая в ладонях несчастную ленту и прижимая её к животу.       А Маша смотрела туда же, куда и Марина.       На Маринин Дар, прямо по синему лику которого бежала уродливая чёрная трещина.