Безупречные

      Только разбив костяшки в кровь, только сорвав голос до безжизненной хрипоты — только тогда Марина перестала колотить дверь и кричать. Зачем-то стерев с оледенелого металла самые заметные пятна, она на деревянных ногах дохромала до расчищенного клочка земли и опустилась на грязную и наполовину истлевшую тряпку. Спрятала избитые ладони, наклонилась вперёд, низко-низко, в конце концов коснувшись лбом коленей. Громко выдохнула, зажмурилась…       И замолчала.       В мире не осталось ничего кроме холода, тишины и её едва слышного дыхания. Марина откуда-то издалека чувствовала, как снова начинают цепенеть пальцы, как мороз просачивается сквозь одежду, как страшно ноют мокрые ноги в мокрой же обуви. Встать она не могла. Она даже думать не могла.       Оставалось только чувствовать — и дышать.       Под опущенными веками не было ничего, кроме черноты. Марина ненавидела эту черноту, ненавидела себя за свою слабость и доверчивость, ненавидела Иванова с Петровым, Олю, Машу, Дину, снова Олю, Деву Ольгу, Зеркальный, весь мир, просто потому что ей не осталось ничего иного, кроме как ненавидеть.       Подыхать будет — молиться не начнёт.       Интересно, многие так думали в первые несколько часов?       А ненавидеть было даже проще, решила Марина ещё через какое-то время, перестав чувствовать пальцы ног. Молишься — признаёшь, что в чём-то оказался неправ. Просишь, мол, помощи — и вместе с ним прощения. Ставишь себя ниже другого, эдакого абсолютного знания, Божества, которому известны все тайны мироздания — и ты сам с потрохами известен, хотя ты ничего про себя не рассказывал и предпочёл бы свои потроха держать при себе. Это Божество, в представлении молящегося, может что-то сделать в обмен на надрывные истеричные завывания в тесном и тёмном помещении. А может не сделать. Оно ж Божество. Ему лучше знать.       Ненависть была своей. Горячая, как пролившаяся из рассечённой ударами кожи кровь, выстраданная, выплаканная, выпестованная среди страха, усталости и отчаяния. Весь мир вытягивался в одну бесконечную прямую линию, которой ненависть доставалась в равной мере. Ненавидеть божество, здание и крысу-одногруппницу было одинаково просто.       Гнида, какая же гнида, шкура опущенная!..       Марина шумно выдохнула куда-то в колени, обжёгши их влажным теплом дыхания, стиснула кулаки до боли. Ей ведь даже в голову не пришло промолчать, даже в голову не пришло заподозрить в предательстве своих — у неё даже мысли не возникло, что девочки смогут сделать с ней то, что сделала группа Ирины Рыбновой со своей одногруппницей.       В окружавшей её темноте расцвели объёмные разноцветные круги, расходящиеся от невидимого общего центра к перифериям неровными волнами, с такой силой Марина зажмурилась, баюкая свою боль и поглаживая её ненавистью. Ненависть шла к ней так же легко, как шло в своё время гидро, ей не было конца, как неуправляемому водному потоку, который всё летел и летел, не зная преград, погребая в ледяной могиле всех, кому не повезло просто оказаться у него на пути, и вода никогда, просто никогда не кончалась.       Ей же ничего не угрожало, стерве этой. Никто не нависал над ней, приставив ружьё к затылку, круги стали ярче, вспыхнули красно-фиолетовым, следом жёлтым, не совал в пальцы ручку писать донос на хрустящей коричневой бумаге, подсказывая, как бы покрасноречивее обвинить в измене, потом вдруг посинели, позеленели и пожелтели, словно сходящие с чёрной кожи синяки, никто не вызывал её на допрос и не сажал на стул, не убеждал, что самому человеку станет лучше, если государство сможет ему просто помочь — и вдруг расцвели ослепительной, страшной белизной.       Марина ещё раз выдохнула, наслаждаясь безумным забвением, которое дарила ей её ненависть, как когда-то наслаждалась силой, которую лил, черпая горстями, ей в дрожащие от переутомления мокрые ладони Дар.       А потом она открыла глаза, и чернота померкла, исчезла, уступила место крохотной камере с покрытыми льдом стенами.       Правда, как же просто было ненавидеть. Все виноваты, все уроды и сволочи, всем гореть бы в Бездне ледяным пламенем, всех бы с обрыва, по всем бы раскалённой очередью, за всё… а да за всё плохое сразу! За все слёзы, за все страхи и за все ошибки, и за чужие, и за свои собственные, за всё, что вспомнится, а вспоминалось легко, цеплялось крючьями одно за другое, напоминало, издевалось, убеждало — вот они какие, вот они все, до единого…       Марина встала — то есть, попыталась. Левая нога под ней подкосилась, она грохнулась набок, скованная холодом, как цепями, вцепилась пальцами в снег — и почти было закричала снова, снедаемая собственным бессилием, как чумой.       Голоса не было. Толку кричать.       Отрезвлённая этой странно спокойной мыслью, Марина плотнее прижала ладони к полу, выпрямила руки, оторвав от снега торс, и толкнулась. Села, подтащив поближе края своей тряпки. Похлопала по икрам, сначала по одной, затем по другой, сцепив зубы. Каждое прикосновение было больше похоже на удары плетьми, которые она помнила с младшего отделения — сечь любили за каждое непослушание. Зимнюю молитву годик назад назначать было бы непродуктивно, подумала Марина, она б уже мёртвая валялась. Да и выпускаться бы тогда было некому. Нет, детей, помнится, можно было просто избить и оставить без ужина.       Ненависть подкатила к горлу горьким комом, и Марина воспользовалась ею — собрала силы, помогла себе руками и со второй попытки встала на ноги.       Голову сразу повело, холод тут же жадно впился в защищённые ранее живот и бока. От неожиданности у неё перехватило дыхание, и она неловко скрючилась посреди камеры. Совсем непохоже на самоуверенную нахалку, горделиво вздёрнувшую подбородок перед Зеркальной Девой и её воспитанницей.       Несчастной, маленькой и беспомощной девочкой, которая боялась того же самого, чего боялись считавшие себя самыми хитрыми и умелыми Марина и Дина, и справлялась с этим страхом, как умела. В том числе тянулась к тому, кто обещал её от этого страха избавить, кто разгонял их, как настольная лампа — ночные кошмары, кто находил всему какое-то ловкое, удобное объяснение, от которого успокаивалось сердце и переставали дрожать руки — всего на пару секунд, достаточно, чтобы попробовать создать в них ещё одну ледяную стрелу.       Марина медленно сделала шажочек вперёд. Замёрзшие ноги притупляли холод. Потом ещё один, который не дался легче, но который она хотя бы сделала. И так, потихоньку, с каждым шагом, она прицепляла к тяжёлой, неповоротливой мысли ещё одну, такую же продрогшую и с трудом формировавшуюся в предложение.       Оля последние полгода общалась с Девой Ольгой чуть ли не ежедневно. После начала этого общения у неё выправились оценки по практическим занятиям, она наконец-то перестала бегать от направленных в неё стрел и чаще всех попадаться в клетки. Чего Марина ожидала?       Стена, надо повернуть.       Чего ожидала вся группа, раз за разом оставляя её наедине с человеком, целью которого было поссорить две ничего друг другу не желавшие старшие группы.       И, более того, она ведь этой цели успешно добилась! Марина первую группу даже по именам не помнила, все оттуда для неё были на одно лицо — и все, почему-то, как на подбор дуры. Откуда у неё взялась эта святая убеждённость?       Ещё раз стена.       Правильно, потому что Дева Ольга позаботилась, чтобы среди старших групп началась грызня за её расположение, потому что без её расположения было не выжить — опять стена, да что ж такое-то!.. — господи, как просто было рассуждать о прошлом из настоящего, каким всё теперь казалось очевидным, и её усталое понимание сменялось злостью на себя, такую умницу-разумницу, всё раскрывшую и всё лучше всех знающую — а вот тут дверь, поворот — что ж ты тут тогда делаешь, молча замерзаешь, коли ты такая находчивая и мудрая, — стена!..       Марина остановилась перед плотной полупрозрачной пеленой изо льда, чуть не влетев в неё носом, из глубин которой на неё смотрело собственное бледное лицо, посреди которого светлыми лихорадочными огнями горели глаза да алым росчерком выделялись губы, скривлённые в такой жуткой гримасе, что половина корочек в очередной раз отвалилась и принялась кровить.       Ноги больше не болели. Нет, тут же передумала Марина, болели, но по-другому: болели даже маленькие пальцы на ступнях, которые она уже не чаяла почувствовать снова. Изо рта снова вырывались плотные белые клубы пара, промокшая после падения на снег блузка то ли замёрзла, то ли высохла, даже юбка с колготками, и те перестали неприятной сырой влагой облеплять и без того замёрзшие ноги.       Она согрелась.       Марина неверяще ощупала себя легко гнущимися пальцами, схватилась за уши — их тоже словно сотней крохотных иголочек одновременно кололи — вытерла нос, удивившись тому, что из него вообще опять начало что-то течь.       Пока она себя изучала, будто заново открывая черты собственного лица, Марина вдруг поняла, что ей вообще больше не было холодно. Она прижала ладонь сначала ко лбу — обычный тёплый лоб, обхватила себя ладонями за шею — не просто тёплая, горячая!..       Ни разу за всю жизнь ей, уроженке самой северной страны Тейвата, не доводилось слышать, чтобы у замерзающего насмерть человека без средств к существованию и согреванию просто поднялась обратно температура. Лихорадка — это одно дело, хотя тоже довольно редкое и из ниоткуда не возникающее, но Марина же и температуры у себя нащупать не могла!       Теперь она просто… была.       Как могла бы быть весной в комнате в сухой и приятно тёплой одежде. Как могла бы быть в сторожке у Мити с Борисом, куда они только что зашли с прогулки.       Только вот вокруг неё была промёрзшая камера, и заморозки в ней никуда не делись. А Марина чувствовала себя так, будто летом погулять без куртки вышла.       Она сделала вдох, пытаясь успокоиться. Задержала дыхание, насторожившись, ожидая, что от глотка холодного воздуха сейчас закашляется. И, наконец, выдохнула.       Ей показалось, что что-то большое вздохнуло вместе с ней, обдав теплом.       Марина застыла посреди камеры вспугнутой ланью, вся обратившись в слух.       Но в камере никого не было, кроме неё. Только лёд. Тряпка на полу. И сама Марина, которая старалась дышать тише мыши.       И всё равно в ответ на каждый её дрожащий выдох отзывалось что-то ещё. Что-то другое.       Вот так, прислушиваясь к каждому мерному и глубокому выдоху в такт своим собственным, испуганным и сипловатым, Марина сама не заметила, как окончательно согрелась.       Всё ещё недоверчиво оглядываясь по сторонам, будто надеясь в ледяном отражении разыскать своё повторяющееся наваждение, Марина дошла до ближайшей стены, подтащив за краешек тряпку, постелила её вплотную и уселась, прижавшись лопатками ко льду.       Когда через несколько минут она поняла, что лёд за её спиной медленно тает, начиная тёплыми каплями воды стекать по её спине на юбку, ей стало по-настоящему страшно.       Может, это всё-таки предсмертная горячка, задумалась Марина, подтянув колени к груди и обняв их руками. В конце концов, у неё такое уже было, тогда Маше пришлось её водой остужать, чтобы она от лихорадки коньки не отбросила. Там и дыхание ей чудилось, и температура подскочила. Сейчас Маши с целительным гидро рядом не было, а лёд Царицы, такое чувство, справлялся с её ролью изрядно похуже. Недолго она продержалась — хотя заслуга Зимней молитвы в этом минимальная. С температурой у неё давно уже проблемы были.       Может, у неё эта, как её… писали в учебниках по биологии… опухоль выросла? В голове где-нибудь? Организм боролся-боролся, но не справился. И вот теперь и сбоит, ещё чуть-чуть — и начнёт отключаться, как испортившийся механизм. Марина не возражала. В прошлый раз она просто уснула, может, и в этот так получится?       А то, что не проснётся — ну, ей-то какая уже будет разница? Просыпаться будет некому.       Дощечка резко отъехала в сторону.       — Марина!.. — разнесся по камере резкий окрик.       И это была не Дева Ольга. Это даже была не Оля.       — Маша? — позвала Марина тем, что осталось от её голоса, закашлялась, вскочила на ноги, уже не удивившись тому, как легко у неё это получилось, и подошла к оконцу.       Чуть ли не всё лицо засунувшая в щель Маша отпрянула от неожиданности, вытаращив глаза:       — Ты… ты как?.. — она оглядела Марину, как могла при небольшом угле обзора: спокойно стоящую на ногах в сухой одежде и слегка влажными — со льда накапало — волосами. — Тебе не холодно?       — Если не боишься меня рукой потрогать, то рискни, — криво усмехнулась Марина, вытянув ладонь.       Маша немедленно за неё схватилась. Стиснула пальцы, крепко, всё равно что тисками:       — Как? — она улыбалась, наверное, сама того не подозревая. Марина залюбовалась, довольная собой. — Опять эта твоя температура, Мариш, что это такое, признавайся?       — Я понятия не имею. Пока ты не пришла, моей главной ставкой была предсмертная агония. — Маша с размаху треснула её по предплечью, куда дотянулась, и одним движением просунула в камеру что-то тёплое, замотанное в тряпки, и стеклянную бутылку, наполненную, судя по цвету, чаем. Тоже ещё теплым. — Ты как это всё сюда притащила? — тут Марину осенило — запоздало, конечно, мозг отогревался последним и ещё подтормаживал: — Откуда ты вообще знаешь, куда надо было это тащить?!       — Ешь, — ответила Маша, всё ещё держа её руку в своей. Оглянулась себе за плечо, нахмурилась, снова посмотрела на Марину, сурово и требовательно. — Живо ешь, побыстрее! Если что, бутылку об стену разбей и спрячь под снегом осколки.       — Тебя здесь могут увидеть, иди давай отсюда! — всполошилась в ответ Марина: восторг от встречи с близким человеком стал потихоньку уступать место привычному страху. — Маша, я не хочу сидеть с тобой в соседних камерах!..       — Ночь на дворе, — шикнула на неё Маша. И, настойчиво: — Ешь! А то не расскажу ничего.       Иногда Марине казалось, что тот лишний год, который Маша провела в младшей группе, вознёс её на какие-то невиданные высоты мудрости, постигаемые только во взрослой жизни. Остальной группе до них было как до Иназумы пешком, и эта дистанция со временем не сокращалась. Она развернула тряпицу, в которую Маша умудрилась упаковать не просто котлету, а котлету, гречку и даже вилку, и принялась жадно есть, прислонившись плечом к двери.       Ровно до первого укуса она даже не подозревала, насколько сильно успела проголодаться.       — Меня сюда водили, когда я экзамены завалила, — сказала Маша, дождавшись, пока Марина дожуёт.       — Ты ж сказала, что директриса не людоедка? — с набитым ртом отозвалась Марина. Внутри у неё всё сжалось от боли. — Это вот тебя… сюда?       — Во-первых, мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, не надо рисовать очаровательную пухлощёкую девочку в платьице в ледяной темнице, — сухо ответила Маша. — А во-вторых, меня и не директриса сюда водила. В общем, намекнули мне, что к учёбе надо подходить ответственнее. Я дорогу запомнила. А вчера вечером…       И тут она замолчала.       Марине немедленно захотелось, чтобы она заговорила снова.       — Вчера вечером? Это я тут уже сутки сижу? Что случилось?       — Вчера вечером Оля нам сказала. Что Дева Ольга… — Маша закрыла глаза и с трудом продолжила: — Её сюда водила. — Марина молчала, крепко сжимая вилку. — И что это… она ей всё рассказала. И что… Твою ж мать, Марина, вилка!..       Марина опустила голову — и едва успела убрать ногу, прежде чем на неё капнуло что-то шипящее и ядрёно-оранжевое.       Вилка в её руках превратилась в неровную алюминиевую загогулину. Оплавленную, будто она только что побывала в кузнечной мастерской, где из неё попытались сделать ложку.       — Т-ты доедай быстрее, а, — оправилась Маша, всё ещё косо поглядывая на то, что осталось от кухонного прибора. — Я не знаю, как часто и как надолго смогу приходить.       — Не рискуй, — тут же приказала Марина.       — Раскомандовалась, — прищурилась Маша. — Доедай.       И, дождавшись, пока Марина начнёт есть, ещё более неуклюже и невоспитанно, чем до этого, Маша снова подошла к окну так близко, как позволяла толстая железная дверь.       — Выпустить я тебя отсюда не смогу, но еду таскать получится. Ты… — она ещё раз покосилась на Маринины руки. — Вот этим своим… засов расплавить не сможешь?       — Может, и смогу, — прошептала Марина. Погасший было свет забрезжил за глазами с новой силой. — Я попробую.       — Не торопись. Согласуем всё по времени, может, я тебе одежду и обувь тоже принесу. Дину я сюда отправлять боюсь, от неё и так мало чего осталось.       — Приди сюда с Олей, — выпалила Марина, чувствуя, как от жара горит лицо. Только это был не тот же самый жар, который расплавил вилку в её руках и согрел её, когда она уже начала цепенеть. Это был самый обыкновенный стыд. — Я ей столько всего наговорила… Глупостей наговорила, короче. Она не виновата ни в чём, это сволочь эта сумасшедшая, это весь этот грёбаный пансион…       Маша опять замолчала.       — Маша?       Тишина.       — Маш, что такое?       Марина вдруг поняла, что ей трудно дышать. Как тогда, в столовой. Она схватилась за стену — металл зашипел от прикосновения её раскалившейся ладони:       — Маша, что случилось?!       — Оля повесилась, — сказала Маша.       Все её усилия по добыче ужина пошли насмарку, потому что Марину вывернуло в следующую же секунду — и котлетой, и гречкой, и чаем, и желчью. Пытаясь откашляться от кислого привкуса, Марина судорожно потёрла лицо ладонью, смазывая слёзы и кровавые слюни, зачерпнула снега, который мигом потёк по горящему лицу талой водой, и её снова скрутило. Бутылку она выронила, та разлетелась вдребезги — осколки сверкали среди снега, как обманчиво безобидные снежинки, рядом с огромным буро-красным пятном — не то чай, не то кровь, не то гниль.       — Когда? — прохрипела Марина сквозь саднящее горло, подняв слезящиеся глаза на Машу. — Как?!       Господи, Господи, Господи!..       — Той же ночью, как вернулась, — Маша тоже плакала, сердито утирая слёзы тыльной стороной ладони, но в её взгляде, который она упрямо не отводила от Марининого лица, не было ни ненависти, ни обвинения, только безбрежное горе. — О-она как рассказала, Динка ка-ак вспылила… Да и я тоже, к-конечно… Дина всё кричала, что ты там теперь умрёшь, как Ира, как Настя, как Катя какая-то… Оля в итоге убежала, мы остались, всю ночь прорыдали, не помню уже, уснули-не уснули… А п-потом, уже как рассвело, — Маша шумно шмыгнула носом, — вдруг так-кой крик… из купален… — Всхлип, другой, третий… — Она тряпки эти связала, Марин. К-которыми мы г-глаза завязывали.       Марина зарыдала, спрятав лицо в ладонях. Камера плакала вместе с ней — ледяные стены таяли, как будто попали под солнечные лучи, подземелье наполнилось звоном капели.       — Да как же так, как же… Это я виновата. Господи, Маша, это я виновата!       — Ты уже сказала, кто виноват, — неожиданно твёрдо произнесла Маша, после чего сразу же шмыгнула носом. — Даже эта стерва не ожидала. Таню отослала обратно в Иназуму, чуть ли не тем же днём…       И опять. Опять Марина так и не спросила её адрес. Она поспешно затолкала это осознание так далеко в глубины сознания, как могла, где оно принялось жалобно выть, оплакивая уже знакомую рану. Сейчас было важно другое:       — И ты всё равно сюда пришла? Маша, это очень опасно, вы же теперь наверняка под наблюдением!       Путаясь в словах, постоянно всхлипывая, Марина рассказала ей про библиотеку и про расформирование групп. Пока что девочек осталось двое, это лучше, чем ничего, но если Динка уедет на практику с концами…       — Мне не впервой, — успокаивающе улыбнулась Маша. — Марин, я разберусь со всем. Сейчас нужно тебя вытащить.       — Глупости это всё, подвергать вас обеих опасности…       — Оля этого хотела.       Лучше бы Маша всадила ей ледяную стрелу в живот, и то было бы милосерднее. Марина шарахнулась от окошка, шкрябая ногтями по груди, посмотрела на Машу затравленным зверем, почти обиженно, почти разочарованно — как ты так можешь, за что ты так со мной?..       — Она сама написала, — продолжила та с беспощадностью Селестии. — Бумажку Дева Ольга забрала сразу же, но я запомнила. «Я буду надеяться, что ты сбежишь».       Молча ударившись затылком об почти истаявшую ледяную стену, Марина закрыла глаза и заплакала снова.       — Будь всегда наготове, — сказала Маша. — Пожалуйста. У нас будет только одна попытка. Ты знаешь, куда потом идти? После Зеркального?       Карта всплыла у неё в голове — год работы в библиотеке сотворил бы чудо даже с самым забывчивым человеком, а Марина никогда не жаловалась на проблемы с памятью. Дельта Златой была выжжена перед глазами вплоть до самого крохотного северного ручейка. А за рекой — каждое поселение Пустоши, по двести-тире-пятьсот жителей на городок. Промысловики да опальные учёные. Лучше компании не придумаешь. Марина уверенно кивнула.       — Хорошо. Давай я тогда пойду… — Маша скривила губы в какой-то непонятной гримасе, протянула Марине руку, сильную, но по сравнению с Марининой уже холодную. — Ты как печка, честное слово. Постараюсь с едой не затягивать.       От одной мысли о еде Марину замутило, она замотала головой.       — Не торопись. Главное, я не мёрзну.       — Это точно, — Маша вгляделась ей в лицо. — И что, не молилась?       Марина ответила ей скорее оскалом, нежели улыбкой:       — Ни единого слова.       После того, как Маша ушла, Марина медленно добрела до своего угла, в котором почти не осталось льда, опустилась там на пол и снова заплакала. Она горевала по всем, кого уморил Зеркальный, горевала по Маше и Дине, горевала по второй старшей группе, которая неизбежно распадётся в будущем и затеряется в истории, которую в конце концов просто сожгут в печи с другими старыми бумажками, горевала по Тане, которую сначала потеряла, потом нашла, а теперь снова потеряла, и уже навсегда…       Но сильнее всего Марина горевала по Оле Ивановой, которой больше никогда и никто не сделает больно.       В какой-то момент она поймала себя на мысли, что слёзы кончились, а сама она тихо дышит в такт вернувшемуся чужому дыханию, всегда ровному, всегда спокойному, словно издававшее эти едва слышные звуки существо не знало смертной усталости и смертной же боли. Марина открыла глаза, но ожидаемо никого не увидела. Она вытерла неприятно стянутое засохшими слезами лицо, умылась снегом, которого стало больше, словно его намело с какой-то невидимой улицы. Лёд Царицы отвоевал часть территории, но источаемый им нездоровый холод больше её не пугал. Марина не просто не сомневалась, а кожей чувствовала, что эта загадочная защита не будет держаться вечно, в какой-то момент зачарованные божеством стены сомнут её, как пушинку, погасив огонь, однако пока что они — Марина и её тепло — держались.       Поэтому когда в подземелье снова раздались чьи-то шаги, Марина даже головы не повернула. Своих она бы узнала.       Снова щёлкнула дощечка.       — Поубавилось у тебя спеси, самонадеянная хамка? — процедила Дева Ольга.       Теперь у неё были не только Танины письма.       Олино тоже.       Ненависть, отброшенная, но страшная, на секунду вскипела у Марины в жилах. Она одним движением поднялась на ноги — тёмная вуаль в окошке отпрянула в изумлении.       — Увы, Благородная Дева.       — Сильная и упрямая, — яд сочился с каждого слова, — она таких обожала. Вечно выбирала себе самых… нестабильных. Самых опасных. Воспитывала их, понимаете ли, думать учила!.. Взращивала ядовитых змей в самом сердце Снежной.       — Виктория Валерьевна не выбирала меня за нестабильность и упрямство, — немедленно заявила Марина обманчиво спокойным голосом, хотя в груди у неё всё сжалось от страха. Нельзя, нельзя, она не допустит, чтобы по её вине умер ещё один человек, она никого больше не убьёт!..       — При чём здесь Кадышева, глупая ты дурёха, — вдруг прошипела Дева Ольга, сама не хуже любой ядовитой змеи. — Это Иоанна позволяла этому продолжаться так долго. Превратила Зеркальный непонятно во что, и — пожалуйста! Предатели, вольнодумцы и еретики.       — Не бередите покой мёртвых, а? — устало сказала Марина. — Дева Иоанна тут ни при чём. У меня своя голова есть на плечах.       — Ничего, ничего… Её Светлость и в самую упрямую голову вобьёт толк… — зловещим эхом прошептала чёрная вуаль Девы Ольги, будто не слыша её слов.       Марина посмотрела на неё, склонив к плечу голову. Лёд под её ногами медленно начал таять, но Дева Ольга этого не видела — и, судя по её самонадеянным речам, даже и не чувствовала.       — Как звали мою мать? — спросила Марина, перебив очередной поток рассуждений про всемогущую Царицу.       — Благородную Деву ничто не должно связывать с мирской жизнью. Ты — раба Божья, она — твоя единственная семья и твоя матерь.       — Мы обе знаем, что Благородной Девой я уже не стану, — терпеливо ответила Марина. И, чтоб позлить, повторила, медленно и громко, как ребёнку: — Как звали мою мать?       — Почём мне знать, Марина Дегтярёва? Таких, как ты, Зеркальный повидал сотни! С чего мне запоминать одну юродивую из этой сотни?       — Всё вы прекрасно знаете, — Марина подошла ближе, положила руку на дверь со своей стороны. — Это уже не Зеркальный. Это вы лично. И я лично. Как её звали? Я знаю, что отец был Алексей, видела в библиотечных бумагах, а мать?       — Зачем тебе, дурочка? Ты её никогда не увидишь. Ты никого больше не увидишь.       Марина молча ударила по двери раскрытой ладонью. Брызги раскалённого металла разлетелись во все стороны, дверь зашипела, и Маринины пальцы провалились в железо, как в болотную слякоть.       — Как. Её. Звали? — повторила она, навалившись на дверь всем весом, уперев в неё и вторую ладонь тоже.       Дверь была толстая, поэтому Дева Ольга продолжала, не слыша тихого шипения, с которым начало плавиться, оседать железо — и закипало Маринино терпение:       — Детей забирают в Зеркальный в очень юном возрасте, чтобы воспитать из вас достойных Дев, а не обычных крестьянских дурнушек. Ты думаешь, ты её отыщешь? Зачем тебе имя женщины, которую ты сама оказалась не в состоянии запомнить, Марина?       Маринины ладони вдруг провалились куда-то совсем глубоко.       Нет, если бы Дева Ольга разговаривала с обычной замерзающей девушкой, тактика бы сработала на ура — тут и издёвка, и снисходительность эта уродливая, и даже жалость такая ласковая, с какой обычно на хромых животных смотрят да, действительно, на юродивых…       — Ты думаешь, она тебя хотя бы помнит?       Марина успела услышать собственный вопль, успела осознать, что снова ударила по двери кулаками, мечтая услышать, как хрустнут кости, а не скрипнет железо…       А потом в лицо ударила волна жара, и на несколько долгих мгновений мир вокруг превратился в пылающее пламя.       Когда Марина пришла в себя, а дым развеялся, двери перед ней просто больше не было.       В кулаке она сжимала ещё одно своё сердце, мерно пульсирующее пламенем в такт её лихорадочному пульсу. Сначала ей показалось, что это Дар — просто пиро, а не гидро, как у неё был до этого. Жар оскорблённо лизнул ей руку пламенем аж до локтя, запульсировал громче и обиженнее, как живое существо, задетое таким сравнением.       Нет, поняла Марина, рассматривая изящную резьбу на крепкой металлической окантовке, это что-то совсем, совсем другое.       Деву Ольгу взрывом впечатало в противоположную дверь, снесло с лица вуаль. Марина опустилась перед ней, безвольно сползшей на пол, на корточки, уставилась в безглазое, уже отмеченное печатью возраста лицо, перепаханное старыми бугристыми шрамами.       — Так как звали мою мать, Ольга?       — Еретичка… — прошептали тонкие и искусанные губы. — Еретичка, отродье Бездново… — тонкие дряблые пальцы дрожали, пытались изобразить отгоняющий тьму жест, обращение к Царице, меж большим и указательным плясали крохотные, блёклые капельки гидро. Марина наклонилась ближе, с животным удовольствием наблюдая, как они превращаются в пар.       — Еретичка, которую породила на белый свет женщина, по имени?..       Дым, поднятый её взрывом, резал глаза, забивался в нос. Марина сама с трудом дышала и почти не видела выхода, но будь она проклята, если уйдёт отсюда без ответа.       — Дарья. Дарья Дегтярёва, — выпалила Дева Ольга, слабая и жалкая. Она заскребла рукой по полу, пытаясь дотянуться до своего Дара, который сорвало с груди и отнесло в сторону. — Деревенская, понимаете ли, знахарка… Она, дура, не понимала, что её дочь выбрали для великой цели… для великой жизни, для войны, для служения!.. — Марина медленно выпрямилась, оглаживая пламенем каждую букву — Дарья. Красивое какое, звучное имя… Деву Ольгу она почти её не слушала, несколько отстранённо наблюдая, с каким трудом даётся этим хилым пальцам каждый миллиметр до поблёскивающего синего прибора, и поглаживая огненное сердце. Теперь они дышали в унисон. — Руки заламывала, вопила, как резаная, что не отдаст и не отпустит, пока её электро не утихомирили… — ещё одно, всего лишь одно движение, она уже нащупала цепочку!..       Марина с размаху пнула Дар прямо в собственную камеру, через оплавленный металлический проём. Он приземлился куда-то в лужу, бывшую некогда чаем, и остался бездушно поблёскивать среди стеклянных осколков.       Рука Девы Ольги безвольно обмякла на припорошённом пеплом льду. Марина обернулась к ней через плечо.       — Вы помолитесь получше. Богиня вам его поближе подпихнёт, — и, прижав руку со вторым сердцем к груди, чтобы то, которое из мяса и крови, его тоже почувствовало, Марина наклонилась над почти полностью седой макушкой, усеянной редкими и тонкими волосами в последний раз: — Спасибо за вашу мудрость, Благородная Дева.