Безупречные

      — Ну, когда-нибудь это должно было случиться, — тупо сказала Марина, глядя на изуродованный амулет, просто чтобы сказать хоть что-нибудь.       Маша молча спрятала лицо в ладони.       Оля схватила Марину за плечи, доверчиво вгляделась ей в глаза своими, тёмными-тёмными, состоящими из одних перепуганных до смерти зрачков, которые разлились чернильными кляксами на всю радужку:       — Мариш, да как же… как же это? Как ты теперь?.. Надо сказать!.. Они сами должны были понимать, это слишком большая нагрузка, ты же в этом не виновата! Ты ни в чём не виновата!       — Оля! Оля, стоп. Я знаю. Никому мы говорить ничего не будем. — Марина с силой провела рукой сквозь волосы, вытащив очередные три штуки, высвободилась из объятий и встала на ноги. — Всё с ним нормально. Мы ещё не знаем, как Дар у Дев выглядит.       А даже если и ненормально — не велика потеря. Мало ли, по ним отслеживать местонахождение можно, ещё этого Марине не хватало.       Без источника воды, конечно, будет тяжелее, но она справится. Она заставила Дар послушать себя, а не послушалась его. Всё у неё получится, со всем она справится.       Иначе никак.       — Ну, зато вы теперь точно знаете, что я вам не вру, — сказала она девочкам, возвышаясь над ними, такими же бледными, уставшими и потерянными.       — Никто и не сомневался, — ответила Маша севшим голосом. — Господи, Риша, как ты теперь с ним будешь?       — Я и не буду, ну, — по слогам процедила Марина, небрежно выжимая майку на пол. — И вы можете не быть. Выбор очень простой.       Теперь, когда всё рассказанное Таней из страшного предсказания превратилось в очевидное и неизбежное будущее, всё стало понятно и очевидно. Марина не любила надеяться, что её проблемы решатся сами собой или что их решит кто-то ещё, она предпочитала разбираться с ними самостоятельно.       Зеркальный и его служительницы хотели распорядиться её жизнью, хотели сделать из неё послушную куклу-солдата, повелевающую водой и убивающую на благо Царицы. Марина предпочла бы распоряжаться собственной жизнью самостоятельно, не рискуя умереть в промёрзшем подвале, умоляя о прощении за несуществующие грехи. И убивать она не хотела тоже. Смерть была страшна и уродлива. Настоящим грехом было бы плодить её на этой и без того несчастливой земле. Единственный способ обеспечить себе эту свободу — какой бы непонятной, страшной и сложной она ни была, — был побег.       Вот она и сбежит.       Так просто. Так быстро. Будто и не было этих мучительных месяцев молчания и недомолвок.       Когда Дар треснул, вместе с ним треснули и рассыпались какие-то оковы, которые привязывали её к Зеркальному. Сейчас, держа в руках простое синее стекло в грубо оплавленной металлической оправе — фабричное производство, удивительно, что серийный номер на внутренней стороне не отпечатали, — Марина не чувствовала ничего. Ни требовательного тянущего чувства в руках, ни холода в лёгких, от которого было трудно дышать, ни постоянного давления на левую сторону груди, будто на сердце положили кусок медленно тающего льда. Не осталось ничего. Словно Марина была дворнягой, которую щенком ещё посадили на цепь, а теперь эта цепь проржавела насквозь, Марина сорвалась с неё и теперь стояла посреди заснеженного двора, скашливая бешеную пену со рта и пытаясь осознать, что случилось, пока из дома не выглянули хозяева.       Марина провела пальцем прямо по трещине, надавила на неё ногтем, ожидая почувствовать хоть отголосок пронзившей всё тело боли, когда Дар принял на себя водную стрелу и не выдержал её мощи в одиночку, не дотянувшись до Марининой силы, которую она использовала, чтобы продавить его под себя. Боли не было. Что-то внутри неё отозвалось угрюмым удовлетворением, как, бывало, отзывалось после ранних удачных тренировок, с которых Марина выходила одной из первых, держа голову поднятой. Выстояла.       Победила.       — Я даже не представляю, как ты собираешься это сделать, — в конце концов выдохнула Маша. — Но, может…       В раздевалку лёгким шагом вбежала Зоя из выпускной группы, которая вместе с Мариной и Олей ходила на мондстатский, который изучала третьим иностранным, и изумлённо захлопала ресницами:       — Вы чего здесь сидите? Перемена, пустите переодеться!       Марина стащила с себя форму, кое-как обтёрлась полотенцем и натянула на мокрую кожу блузку, задрожавшими от внезапной вспышки адреналина руками закутала сломанный Дар в майку, сгребла тренировочную форму в неопрятную охапку и вышла наружу, после чего выжидающе встала у двери, нетерпеливо топая ногой. Ей вдруг стало душно в этом влажном подземелье.       — Нормально всё? — спросила у неё Ефросинья из той же выпускной группы, остановившись по соседству. — На тебе лица нет.       Марина подняла на неё взгляд — на одногруппницу Ирины Рыбновой, у которой в начале года умерла подруга. Странно, на переменах между сдвоенными уроками мондстаского они никогда больше не заговаривали о сосланной молиться старшекурснице, её словно и не было никогда ни в пансионе, ни даже в памяти её одногруппниц. Тогда, когда в груди ещё горели ужас, горе и непонимание, Марина на неё даже злилась, угрюмо наблюдая за их с Олей болтовнёй из угла потемнее и попыльнее: как, мол, вы можете, как вы смеете жить дальше, когда у Ирины Рыбновы забрали не просто жизнь, а даже посмертный покой, почему вы о ней даже не вспоминаете, почему не говорите о ней, почему делаете за Дев их работу — сами обрекаете этих несчастных девушек на забвение. Сейчас она не испытывала ничего, кроме усталости.       И, может быть, понимания.       Дина, вон, не забыла. Дина каждый день её вспоминала. И толку?       Да и вообще, что Марина знала о других группах, помимо своей собственной? Она и первую-то только дурами называла. В хорошие дни, может, чуть более пренебрежительно — дурёхами. А они погодки. Тут же — выпускной класс. Совсем другая жизнь, совсем другие правила. Откуда она вообще знает, может, Фрося — весёлая и улыбчивая Фрося, у которой всегда наготове были улыбка и печенька-другая, прихваченная с кухни, — не одну Ирину Рыбнову похоронила на этом морозном кладбище? Может, она тоже учёбу в другой группе начинала? С таким горем невозможно жить постоянно — в конце концов, оно просто утянет тебя за собой, и в итоге просто умрёт ещё один человек.       Господи, а, Господи, почему же под бдительным и любящим оком твоим мы только и делаем, что умираем?       — Нормально, — солгала Марина. — Вы занимаетесь уже с повязками на глазах?       — Весь год уже, — задумалась Фрося. — Чаще с ними, чем без. — И вдруг опомнилась, изумлённо округлила глаза: — Так вас что, тоже сегодня так учили?       — Да.       — На первом курсе? Ну, дела… Мы на втором полугодии второго только-только пробовать начали. Это они так решили подготовку ускорить?       — А не знаю, — пожала плечами Марина. Без удавки Дара на шее ей даже дышалось легче, как будто она, наконец, выздоровела после долгой простуды. Следить за словами тоже стало сложнее — хотелось дерзить, шутить, лепить всё, что вздумается, гоняя по лёгким долгожданный свежий воздух. — Нам сказали, это награда. За особые успехи в учении.       Фрося посмотрела на неё долгим и проницательным взглядом. Марина ответила ей своим, ничего не выражающим, тупым и тусклым. Улыбки улыбками, но они из разных групп.       И в выпускной группе кого-то уже однажды сдали.       — Фрось, привет, — из раздевалки вышла Дина, следом за ней Маша. В глаза сразу бросались их Дары, церемонно пристёгнутые к блузкам. Марина, у которой завернулся ворот и насквозь промокли плечи, куда накапало с волос, по сравнению с ними выглядела встрёпанно и суматошно.       — А Оля где? — повернулась к ним Марина, крепче сжав ворох с мокрой одеждой.       — Осталась поговорить с Девой Ольгой. Сказала, важное что-то.       Может, Дева Ольга по реакции своей приближённой — называть Олю воспитанницей этой дряни Марина не собиралась — увидит, что вторая старшая группа не такие талантливые отличницы, в которые она их записала, и оставит эту идею с повязками? Или поймёт, что слишком сильно потянула удочку — ещё чуть-чуть, и рыба сорвётся, а она останется без улова. Тогда, если с повязками они заниматься больше не будут, Марина уж как-нибудь сумеет притвориться, что Дар работает. Она коснулась пальцем потускневшего стекла и постаралась призвать к себе гидро. С жалобным звоном, напоминавшим разбитое стекло, аппарат слабо мигнул, и под его поверхностью заходили слабые волны — гиблый отблеск былой мощи, которую Марина когда-то контролировала.       …Ладно, она очень постарается.       — Пойдёмте тогда. Пока, Фрось.       Маша задержалась обменяться со старшей девочкой какими-то новостями, поэтому на первый этаж Марина с Диной поднялись вдвоём.       — Когда ты побежишь? — спросила Дина еле различимо. Сейчас Марине не закрывала глаза плотная тряпка, но она, казалось, всё равно обратилась в одно огромное ухо, стоило Дине разомкнуть губы.       — Не знаю, — времени оставалось очень мало. Наверное, стоило спросить Митю, но Марина не хотела перекладывать свои заботы на его плечи. В конце концов, ей же жить.       И бежать, судя по всему, ей придётся одной.       — Лучше во время экзаменов, все будут заняты. Дева Ольга — старшая наставница, она должна присутствовать на выпускном занятии, значит, будет к нему готовиться.       — На Зимнюю молитву у неё время всегда найдётся, — бросила Марина почти пренебрежительно и, только закрыв дверь, поняла, что зря это сказала.       — При чём тут Зимняя молитва? — нахмурилась зашедшая следом Дина, с виду серьёзная, если бы не мигом дрогнувший голос и не посветлевшие почти до белизны глаза.       — Ну, она явно не обрадуется, заметив, что девочка, которая уже подозрительно часто игнорировала её чаепития, решила отчислиться из Зеркального, — попыталась отмахнуться Марина, зашарив под подушкой. Карту она Дине доверить может, глаза свои тоже, но одно воспоминание о безнадёжном холоде подземелий выбивало у неё почву из-под ног. Она старалась о нём лишний раз не думать — она от него просто бежала. — Мы же обе знаем, что единственный способ отчислиться из Зеркального — это умереть.       Дина вздрогнула, отвернулась от её взгляда. Марине самой от себя стало тошно: так в открытую бить по-больному.       Она вытащила из варежки карту, раскрутила её, положила на подушку, прижала края покрывалом. Из прикроватной тумбочки достала свою энциклопедию и открыла её на нужной странице — на большой карте Снежной. По сравнению с настоящими картами, где чуть ли не каждый холм был измерен и подписан, её ориентиры оставляли желать лучшего, но других не было. Марина принялась изучать широкую дельту Златой, водя пальцем по крохотным золотистым звёздочкам городов. Может, что-то ещё она найдёт в библиотеке.       И ей бы на снежной пустоши сосредоточиться, а не на самой полноводной реке государства, карта которой есть в каждой деревне.       В какой-то момент в комнату вернулась Маша. Оли не было.       В полдень пробили часы, созывающие всех на предобеденную молитву. Оли по-прежнему не было.       По старой памяти пропевая очередной гимн и глядя в затылок впереди стоящей, Марина постаралась успокоиться. Мало ли что. Оля часто у неё задерживается.       …На мондстатском Оли тоже не было.       — Зайдёшь ко мне перед полдником, если Оля вернётся? — тихо попросила Марина у Маши: тормошить Дину, которая после их неловко оборвавшегося диалога засела за алхимию, заткнув уши, не хотелось.       — Зайду. И ты сама не засиживайся, ладно?       Марина закатила глаза:       — Ладно уж, кура-наседка. Увидимся, девочки!       — Увидимся, — нестройным эхом отозвались Маша с Диной.       Виктория Валерьевна заметила, что в библиотеку Марина пришла в смурном настроении, но расспрашивать не стала, вместо этого посадила её рвать старые документы, которым предстояло послужить растопкой для печи. Разрывая чьи-то справки и ведомости с оценками, Марина вдруг зацепилась взглядом за даты:       — У выпускного курса раньше остальных экзамены?       — Обычно да, — отозвалась Виктория Валерьевна с едва уловимым облегчением в голосе. — После выпускного занятия группа получает назначения, чтобы после принесения клятвы сразу уехать в нужный регион. Из Заполярной это сделать проще, там вокзал.       — На следующий же день? А как же… — Марина осеклась, почувствовав, как её с ног до головы прошило ледяным страхом.       — Что?       — Ну… Да вещи забрать, хотя бы, — неуклюже выкрутилась она, судорожно пытаясь придумать, за что зацепиться.       Как? Как же можно на следующий день? С кровавыми ранами вместо глаз? Такое не просто за сутки, такое за полгода может не зажить нормально! Хорошо ещё, если рабочим регионом окажется Мондстат, Фонтань или Иназума, где круглый год была сравнительно нормальная температура. А если Натлан, где, по слухам, не было ничего, кроме солнца и пепла?.. Через сколько часов всё воспалится и начнётся нагноение?       — Все Зеркальные Девы получают комплект личных принадлежностей и неплохое жалование, чтобы докупить что-то по своим желаниям, — ответила Виктория Валерьевна. — Всё, что у тебя было в Зеркальном, остаётся в Зеркальном. Так Дев готовят к тому, что после принесения клятвы у них начинается новая жизнь.       Если бы это говорила кто угодно из Дев, Марина бы недолго думая окрестила её сумасшедшей. Но в глазах Виктории Валерьевны не горел лихорадочный огонь, она не сцепила перед собой руки, изображая молитву, она не сбивалась с дыхания, упоминая клятву, и не выделяла голосом большую букву в её названии — просто рассказывала. Как рассказывала про предсудебные слушания в Фонтани, про виноделие в Мондстате и про религиозные символы Лиюэ. Марина вдруг поняла, что почти ничего о ней не знает. Виктория Валерьевна не была Девой, не была учителем и не была матроной. Она просто была. Всегда в библиотеке, всегда с какой-то книгой в руках и необъятным кладезем знаний в голове.       Знала ли она, что через два года Марина больше никогда не сможет помочь ей в библиотеке, даже если очень сильно захочет?       Наверное, у Зеркальных Дев были какие-то способы обходить собственную инвалидность: может, на старших курсах учили распознавать написанное по чернилам — они тоже жидкие, технически, их можно почувствовать с помощью Дара. Марина об этом думать не хотела, потому что ничто не могло сравниться с обычным человеческим зрением, каким бы несовершенным оно ни было.       — Интересно, — ответила Марина, когда молчание непозволительно затянулось. — Спасибо, Виктория Валерьевна.       — Всегда пожалуйста, — в голос старого библиотекаря вернулась настороженность: — Марина, всё в порядке?       — Всё нормально, — ответила Марина, механическим движением разрывая на две части приказ о расформировании седьмой старшей группы из-за нехватки учеников. — Я просто устала. — И ещё один, о переводе Архиповой, седьмая старшая, в пятую старшую. — Очень, очень устала. — И личное дело Краснухиной, седьмая старшая, с красной печатью прям поперёк фотографии.       За этими бумажками ведь трагедия. За ними страх. За ними слёзы. За ними разлука.       И смерть.       — Конец года, — посочувствовала Виктория Валерьевна. — Вот что, заканчивай эту стопку, и сядем с тобой чаю с пряниками попьём. Хоть сладкого чего-нибудь съешь.       Марина подняла взгляд от бумажек, которые продолжала механически кромсать в мелкие лохмотья, улыбнулась неуверенно: ещё полгода назад она и подумать бы не посмела, что Виктория Валерьевна ей когда-нибудь такое предложит. Наверное, по ней — по ней одной из всего преподавательского состава — Марина будет по-настоящему скучать, когда…       В дверь вдруг заколошматили с такой дури, что Марина с испугу подумала, что сейчас попадают все стеллажи и отвалятся со стен полки. Она подумала было сначала: Маша? Может, Оля вернулась с какими-то дурными новостями? — но отбросила эту догадку почти сразу же.       Воспитательницы Зеркального в дверь так не дубасят.       — Жить надоело? — изумилась Виктория Валерьевна, присевшая было на край стола.       Подойти к двери она не успела, потому что от очередного удара та раскрылась сама, слетев с одной из металлических петель.       Пригнув голову, в невысокую и совсем не такую большую, как Марина всегда про неё думала, комнатку зашёл молотобоец в закрывающей лицо маске. Молота при нём не было, только грозного вида тяжёлые перчатки, меж которыми искрило электро.       — Вы ополоумели? — сухо поинтересовалась Виктория Валерьевна, но от Марины не укрылось облегчение в её голосе: остальных фатуи, кроме Дев, в Зеркальном не жаловали, ими могла командовать любая уважающая себя матрона. — Вы эту дверь мне теперь лично обратно вставлять будете, надо же, тридцать лет простояла, нет, надо было…       Вслед за угрюмо насупившимся молотобойцем в комнату вошла Дева Ольга.       Виктория Валерьевна осеклась, сделала шаг назад и, потянувшись себе за спину, зачем-то вслепую схватила Марину за руку. Марина сообразила сжать её тонкие, хрупкие пальцы в ответ — не столько пытаясь успокоить, сколько прощаясь.       — Приношу извинения, Виктория Валерьевна, — следом за Девой в комнату вступил второй молотобоец. Марина запоздало поднялась на ноги. — Дело не терпит отлагательств. — Мы здесь по подозрению в измене.       — Измене? Измене! Это очень громкое обвинение, благородная Дева, которое не выдвигают тёмным вечером в библиотеке без свидетелей и директора, зато в сопровождении вооружённого конвоя…       — Доказательства у следствия есть, — приторно сладким тоном отозвалась Дева Ольга и, наконец, перевела взгляд на Марину. — Причём крайне убедительные. Не советую сопротивляться при аресте, — почти что участливо посоветовала она, — иначе будет ещё хуже.       — Вы не имеете права арестовывать несовершеннолетнего без присутствия хотя бы сотрудника детской службы, вы хоть представляете, что вы несёте!..       — Зеркальный сам знает, как воспитывать своих дочерей, Виктория Валерьевна. Или, возможно, мне стоит называть вас старшим майором Кадышевой? — Виктория Валерьевна сделала ещё один шаг назад, опустив голову. — Я не имела целью задеть вас. Просто на секунду — лишь на секунду! — мне показалось, что вы забыли, что мы с вами на одной стороне. На стороне Её Светлости, которую Марина Дегтярёва осмелилась предать!..       — Ни с места! — рявкнул один из молотобойцев, когда Виктория Валерьевна резко махнула рукой, меж его огромных ладоней снова сверкнули искры — только когда они стихли, только тогда молотобоец схватил Кадышеву за плечи. — Не мешайте задержанию!       — Так что вы орёте-то, чего других трогаете? — спросила из-за его правого плеча Марина и подняла руки. Наверное, что-то такое Ирина Рыбнова и ощущала, пока дерзила Зеркальной Деве перед всей столовой, зная, что больше не увидит ни солнца, ни деревьев, ни даже тренировочного зала — ничего больше не увидит. Смысл теперь хорошей-то притворяться? Для кого? — Задерживайте!       Второй молотобоец схватил её за плечо, вывернул руку, толкнул вперёд, Марина послушно повалилась на колени, стиснув зубы, чтобы не завопить от боли.       — Царица милосердна ко всем своим дочерям, — нараспев произнесла Дева Ольга, как обычно, не обращая внимания ни на кого, кроме себя. Она подошла к Марине, схватила её за подбородок, заставив задрать голову. — Даже к заблудшим. Каждому из нас она даёт шанс исправиться. Обрести веру вновь.       У Виктории Валерьевны вырвался какой-то слабый звук, что-то среднее между вскриком и вздохом.       — Но прощение Её Светлости нужно заслужить, Марина. Нужно доказать, что намерения твои вновь чисты и искренни.       Пальцы-когти впились в щёки так крепко, что Марина сумела только глаза на Кадышеву скосить. Знакомое лицо расплывалось, шло какими-то странными тёмными пятнами, мерцало там, где должны были быть глаза. Лёд? Слёзы?..       — Нужно доказать, что ты готова нести свою службу дальше.       — Нам с Её Светлостью есть что сказать друг другу, это точно, — сказала Марина.       Щёку обожгло ледяной пощёчиной — с пальцев Девы Ольги посыпался окровавленный иней. Марина улыбнулась, смочив губы вязким железом: повелась, конечно.       — Тебе одной решать, самонадеянная, глупая девочка, чем закончится твоя Зимняя молитва, — процедила Дева Ольга.       — Хоть что-то в этой жизни я решу самостоятельно! — осклабилась Марина, за что немедленно получила по щеке по новой.       Дева Ольга отвесила ей третью пощёчину, видно, для красивого числа, и первая вышла из библиотеки, стиснув перед собой руки в молитвенном жесте, — Марина бы не удивилась, услышь она, как наставница истошно молится. Виктория Валерьевна опытным движением выкрутилась из хватки молотобойца и сделала шаг ей вслед:       — Вы не имеете права! — её голос, обычно подёрнутый старческой хрипотцой, вдруг сделался ясным и твёрдым. Это был голос человека, привыкшего отдавать приказы, а не институтского библиотекаря, который зачем-то взялся учить ничего не знающую девчонку читать книги. — Прекратите сейчас же. Просто остановитесь, и Комитет не узнает о беспределе, который вы позволяете себе здесь устраивать.       Дева Ольга остановилась.       — Виктория Валерьевна, милая, не переживайте так. Я вас уверяю, в Комитете прекрасно осведомлены о традициях Зеркального, — она обернулась, взглянула на Кадышеву — пустой чёрный саван вместо лица. — Ещё раз вас заверяю, Её Светлость лучше нас с вами знает, как нужно правильно растить своих детей. Зеркальный лишь исполняет её волю.       — Дети, — произнесла Виктория Валерьевна. — Вот именно, это просто дети. Морозом пытают военных преступников.       У Марины шла кругом голова, неумолимо темнело в глазах, но она слушала, запоминала каждое слово, как будто у неё ещё будет время о них подумать. Повесив голову, зажмурившись, она слушала: и как её учитель пыталась спасти ей жизнь, и как Зеркальная Дева рассказывала, на каком скреплённом кровью фундаменте стоит Зеркальный.       — На нашей войне предательство — самое худшее преступление, — произнесла Дева Ольга. И, ещё холоднее: — Увести.       И Марину потащили на Зимнюю молитву.       Она едва успевала перебирать ногами под широкий шаг молотобойцев. Те волокли её вперед, иногда просто протаскивая по повороту, цепляя её обувью каждую криво лежащую доску. Марина то чертыхалась сквозь зубы, вспоминая всё, что подслушала у Мити, то смеялась, потому что на большее её не хватало. Потом — в висок стрельнуло горячим, ядовитым и страшным:       — А вас ведь, — она сплюнула: подумаешь, красное пятно на красном ковре, почистят, не надорвутся, — и продолжила, различимее и громче: — В сорока квадратных километрах от нас учат. К западу. Такие же условия. Такие же приборы с фабрики — ну, у нас гидро, у вас электро. Только без всей этой религиозной херни… Вам хоть отчества ваши называют? Нам вот нет.       — Молчи, а? — пробурчал один из молотобойцев еле слышно. Марине даже сначала почудилось, что он просто без слов что-то рявкнул. — Тебе и так уже с разбитыми губами пить тяжело будет, молчи.       — А толку молчать? Думаешь, лучше станет? Простят меня сразу? — молотобоец промолчал. А потом, через пару шагов, вдруг перехватил её руку чуть повыше предплечья, дал нормально встать на ноги. Его сослуживец послушно перехватил вторую, и они пошли более-менее в ногу.       — Нас по фамилиям всегда, — тихо сказал второй. — Я Иванов. Гоша. Этот — Славка Петров. Мы ведь все с деревни, не как вы, барыни…       — Кто тебе это сказал, Гоша? — не то засмеялась, не то расплакалась Марина: — У меня фамилия Дегтярёва, какая я тебе барыня?       Хватка молотобойцев совсем ослабла, держали они её теперь для виду. Захоти Марина — ей хватило бы просто с силой дёрнуться, развернуться — и побежать.       Нет. Глупости, всё глупости. Дальше ворот она всё равно не убежит, а как молотобойцев наказывают за непослушание, она не знала сама, надеялась, что эти двое тоже не знают, и не хотела становиться причиной их первого наказания.       На лестнице они её совсем отпустили, но спускались осторожно. Марина в темноте споткнулась, чуть было не влетела Славе в спину. Тот легко, будто она весила не больше учебника по алгебре, поймал её одной рукой и поставил обратно на ступеньку, осторожно сжал Маринину дрожащую ладонь своей — громадной, металлической и тяжёлой, несильно, но достаточно, чтобы она кожей почувствовала трещащее под перчатками электричество.       — Кто меня сдал? — спросила Марина, пока грохот открывающейся двери в камеру заглушил её голос.       — Да если б мы знали, Марина, — вот и всё, что им оставалось, безликим солдатам Царицы. Единственная милость, единственное спасение — обращаться друг к другу по-человечески. По имени. — Ну, девочка какая-то… Мы ж вас не знаем никого.       — …Девочка? — старые подозрения воскресли среди её судорожно мечущихся мыслей, Марина глубоко вздохнула и осмелилась: — Не девушка с фатой?       — Нет, — в один голос ответили оба молотобойца. — Такая же как ты, институтка. Не взрослая.       Значит, кто-то из…       Дева Ольга резко повернулась к ним. Марина вздрогнула, молотобойцы по бокам от неё застыли статуями, чуть крепче, но не до боли, сжав её спрятанные за спину руки. Как им удобно, в шлемах-то.       Всё равно что вуали. Просто… не такие изящные. И идея за ними, должно быть, стоит другая. Ударный кулак Царицы, мол. Бронированные воины, не знающие страха и слабости. Или что-то такое.       — Заводите, — ледяным тоном приказала Дева Ольга.       На льду Марина в этот раз оступилась, больше не чувствуя его, как замёрзшее гидро, но Гоша принял её вес на себя, не дал неловко распластаться посреди коридора. Вдвоём они в проём бы в жизни не пролезли, поэтому молотобоец просто осторожно подтолкнул её. Марина неловко проскользила на середину камеры, собрав свежий снежок подошвами, и развернулась. Посмотрела в дверной проём, где остались стоять Гоша со Славой, задержала взгляд на каждой маске по очереди, пытаясь глазами передать всё, что не могла позволить передать жестами, мимикой или словами.       Потом она расправила плечи и бросила взгляд в обитое деревянными досками оконце, сквозь которое на неё смотрела безликая тварь, носившая имя её одногруппницы.       — Я советую тебе начинать молиться, заблудшее дитя, — процедила та. — Царица ценит раскаяние. В конце концов, все мы — рабыни своих эмоций. Может, ты ещё отыщешь своё спасение.       — Приятного чаепития, — ответила Марина и повернулась к ней спиной.       Сначала она услышала, как с резким сухим щелчком закрылось оконце. Потом чудовищно громко грохнула дверь. И, наконец, встал на место тяжёлый металлический засов.       Марина осталась одна.       Долго она в своей горделивой позе не продержалась. Холодно было жутко, а у неё даже не было с собой верхней одежды. Сначала Марина решила ходить по камере, одновременно растирая себя руками, чтобы согреться, однако почти сразу же остановилась: ещё не хватало промочить обувь. Оставшись на единственном очищенном от снега квадрате размером едва ли в один квадратный метр, Марина опустилась на корточки. Потом, увидев в дальнем краю камеры кусок какой-то грубой холщовой ткани, подтащила его поближе, подстелила под ноги и опустилась на колени. Молиться она не собиралась, но так ей хотя бы было потеплее.       Мёрзнуть она начала почти сразу. Марина спрятала руки в подмышки, вжала голову в плечи, пытаясь спасти уши, согнулась улиткой, почти касаясь лбом коленей, но спасения от холода не было. Нужно двигаться, думала она с каждым тёплым выдохом, с каждым слабым облачком пара, обжигавшим лицо влагой. Хотя бы торсом, и иногда разминать ноги. Иначе она просто окоченеет.       Сколько так прошло времени? Час? Десять? Пять минут? Лёд в камере источал слабое потустороннее сияние, словно внутри него теплился слабый огонёк — обманчивая и наивная надежда.       Марина не молилась. Она думала.       Поймут ли девочки, куда она делась? Как быстро сообразит Таня? Догадается ли кто-нибудь из них рассказать Мите? Не выйдет ли боком Виктории Валерьевне её самоуправство?       Кто, в конце концов, рассказал Деве Ольге… Что именно?       Своих Марина отмела сразу — они бы так с ней никогда не поступили. Фрося из выпускной группы? Что она могла понять по двум-трём минутам бессмысленной болтовни?       Зоя, оттуда же? Может, она стояла и подслушивала у двери, пока не услышала про сломанный Дар и про Маринины намерения, после чего растрепала всё Деве Ольге?       Или это первая группа? Просто из вредности, даже без доказательств особых? Так, коллективный отрепетированный донос? Дева Ольга их точно внимательно проверять не станет, сама же поощряет эту грызню за места под солнцем.       Дуры они, конечно, редкостные. От того, что у Синьоры сорвётся с крючка перспективный специалист, она не начнёт его подыскивать в соседней группе. Если бы кто-то её заинтересовал, она нашла бы способ сообщить об этом сразу после бала. Как и Капитано. Всё, что сделала первая группа, это…       Возможно, вывела из дальнейшего соперничества вторую. Если девочки от этого не оправятся, будет катастрофа.       Марина надеялась, что они справятся. Маша, в конце концов, подхватит, если Динка не выдержит: сориентирует всех, куда надо. Дину на стажировку, Олю — так близко к её бешеной тёзке, как только можно. Мерзко, да, зато жить будет.       Кто ещё? Может, кто-то видел её полуденные прогулки? Если так, то прилетит ещё и Мите. От одной этой мысли Марине стало так дурно, страшно и холодно, что она решила об этом не задумываться, пока не получит доказательств. Она была готова нести ответственность — но только в одиночку. Самостоятельно. Да что там, она пока ещё не так сильно замёрзла, чтобы повесить голову и сдаться, она по-прежнему не собиралась молиться! Кто знает, что останется от этого упорства через пару часов, но пока что Марина — ещё одна дура, похлеще первой группы, — твёрдо вознамерилась остаться человеком.       Быть служанкой Царицы ей за последние несколько лет изрядно наскучило.       Ещё через какое-то время у неё застучали зубы. Марина прокляла всё на свете и согнулась сильнее, умоляя себя потерпеть. Просто чуть-чуть потерпеть. Как на тяжёлой тренировке, как под градом стрел, как во время приступа лихорадки — просто потерпеть.       Ещё через какое-то время задрожали руки.       А потом начали отниматься уши.       Потом — кончики пальцев, даже спрятанные в кулаках.       Марина не плакала. Она плотно зажмурилась, будто даже это излишнее напряжение могло согреть её дрожащее от холода лицо.       На губах запеклась плотная кровавая корка, им, на изумление, было холодно меньше всего. Марина глотала через силу, царапая пересохшее горло и каждый раз сглатывая медный привкус крови.       Кто это всё-таки был? Девочка-институтка — то ещё описание. Когда это было? Сегодня? Вчера? Неделю назад? Точно, кто-то мог подслушать их с Таней, не надо было её в этот кабинет вести, надо было в подземелье, в подземелье их бы никто не нашёл, это было их тайное место, где они были свободны, где не было клятв, Зеркальных Дев и уставов, где Марина показывала Тане свои рисунки — господи, она же так и не сказала Тане, что ни разу не воспользовалась её подарком, ну что ж за дура, зачем было это упрямство, пустое, ненужное, к тому же, всё из-за этих недоставленных писем, да сдались ей эти письма!..       Из коридора донеслись чьи-то шаги. Адреналин хлынул в кровь сплошным потоком, разгоняя её, Марина зашевелилась, размяла пальцы, рывком заставила себя подняться с колен. Её трясло с ног до головы, ноги еле слушались, но она развернулась лицом к дощечке и, когда Дева Ольга — кто ж ещё — отодвинула задвижку, Марина встретила её лицом к лицу.       — Вы всё-таки решили пригласить меня на чаепитие? — спросила Марина у непроницаемой вуали — и, испортив всё впечатление, закашлялась, смахивая с губ коричневые корочки, на месте которых снова выступила кровь.       Дева Ольга промолчала. Это молчание было ещё страшнее, чем нотации и насмешки. Эта тварь молчала только тогда, когда знала, что полностью контролирует ситуацию. Удар мог прийти откуда угодно. Марина напряглась, сжала кулаки за спиной, чувствуя, как по конечностям разливается знакомый жар.       — Вот, милая моя, до чего доводит людей их самонадеянность. Когда заблудшая душа сходит с назначенной ей тропы, она забывает всё, что делало её человеком. Дорога к раскаянию может оказаться очень извилистой. Но ты поступила правильно. Милость Царицы проникает морозом даже в самые тёмные души. Взгляни же на свою потерянную сестру — и нынче вечером помолись за её спасение.       А-а. Крысу свою привела, похвастаться.       Марина расправила плечи, встала, как обычно вставал Митя, когда собирался спорить или когда ему что-то не нравилось. Подняла подбородок. Ей нечего стыдиться, в конце концов. Это не она здесь тварь последняя, которой место в ближайшей помойке.       — Взгляни, — ещё мягче, медовее повторила Дева Ольга. И, почти ласково: — Это приказ.       — Что, — поддакнула Марина, — стыдно, а? Да ладно уж, я не кусаюсь!       В оконце появилась не вуаль. Лицо.       Улыбка Марины заледенела. Следующий выдох, сорвавшийся с её нещадно кровоточащих губ, больше был похож на рыдание.       В глазах смотревшей на неё Оли не было ничего, кроме истеричного, отчаянного ужаса.       Каким-то чудом Марина не упала. Осталась стоять. Ей вдруг стало понятно, что до этого она вообще не мёрзла. Так, слегка продрогла, на утренних молитвах иной раз похуже было.       А вот сейчас, когда её одногруппница взглянула ей в глаза через разделившую их железную дверь, после того, как Марина рассчитывала взять на неё еду и одеяло потеплее, после того, как уже смирилась, что у них будет одним охотником меньше, потому что Оля в жизни не сможет выпотрошить убитое животное, после того, как рассказала ей обо всём, надеясь предупредить и открыть её глаза на правду…       Сейчас, когда ей в лицо последней, самой страшной оплеухой швырнули это предательство, Марина вдруг поняла, что медленно коченеет.       Она умрёт здесь, пришло спокойное, ясное осознание. Замёрзнет насмерть.       Потому что Оля — милая девочка Оля, которая всегда предлагала всем помочь и всегда была как-то на вторых ролях, на подхвате, на охране тылов, — оказалась предательницей. Марина ведь даже думать об этом отказалась.       Они же, мол, не могут.       Они бы никогда.       — Ах ты гнида, а… — прошептала Марина.       Олины глаза наполнились слезами, она побледнела, сделавшись как будто полупрозрачной, словно Маринины слова были ножами.       Ничего-ничего. Марине сейчас похуже. Эта — переживёт.       — Какая же ты гнида, Оля. Я же тебе верила, — Марина не выдержала, сделала шаг вперёд, чувствуя, как промокает обувь, да к чёрту, всё равно она сдохнет ещё до ночи, и сорвалась на крик, отчаянный, беспомощный: — Сволочь ты вшивая, я же тебе верила!       — М-Марина, я…       — Ты мне ещё оправдываться собралась? — изумилась Марина, слыша, как бьёт по ушам собственный голос. Всё её тело дрожало от ненависти, от боли и от страха перед смертью. — Пошла ты к чёрту, слышишь меня, тварь? Крыса подзаборная, чтоб тебя черти драли, пошла вон с глаз моих, видеть тебя больше никогда не хочу!       Оля осталась стоять, плача, всхлипывая, зажав рот руками, голова у неё мелко дрожала, как у игрушки-болванчика. Марина не выдержала, заорала во весь голос:       — Ополоумела, что ли? Оглохла? Вон пошла отсюда! Убирайся, гнида! Уйди от меня прочь, уйди, уйди, скотина!..       Дощечка с издевательски холодным щелчком вернулась на своё место. Марина пнула ногой по железной двери и завизжала во весь голос, прожигаемая своей ненавистью насквозь. Она ударила по двери рукой, потом ещё раз, ещё раз, заорала снова, надеясь, что эти сволочи не успели уйти далеко:       — Ненавижу! — вены её горели, горело лицо, горел позвоночник, но сильнее всего горели её глаза, с которых одна за другой срывались ледяные беспомощные слёзы: — Ненавижу!