Безупречные

      Когда она пролетала мимо призрачных огоньков, перепрыгивая через ступеньку по узкой крутой лестнице, они гасли с жалобным шипением, шарахаясь прочь от её пламени, которое неслось за Мариной знойным шлейфом. Заточение в подземелье сделало своё дело — раньше она бы даже не запыхалась после такого подъёма, теперь же, голодная, в подсыхающей одежде, не спавшая нормально уже несколько суток, Марина с трудом вывалилась в коридор, задыхаясь, и схватилась за стену. Кругом стоял полумрак, в котором она не сразу различила знакомые очертания первого этажа — значит, Дева Ольга дождалась, пока пансион уляжется, прежде чем спуститься позлорадствовать. Ей же хуже, о её пропаже хватятся не раньше утренней молитвы.       В груди болезненно заныло сердце — не то огненное и свирепое, ревевшее в левой ладони и гнавшее её вперёд, а обыкновенное, из плоти и крови, где-то за клетью ребёр, когда она остановилась перевести дух у подножья парадной лестницы. Белый мрамор в тусклом лунном свете казался не то серым, не то вырезанным из кости.       Подняться по нему, добежать до комнаты, разбудить всех и так же быстро всем спуститься и побежать прочь… Да можно даже и не всем, Марина и одна справится, главное, чтобы справились девочки. Решать за них она не может, права не имеет. Тогда просто забежать, растолкать и хоть попрощаться — с теми, кому ещё можно что-то сказать. Они могут ведь больше никогда, вообще никогда не увидеться: Динка уедет с Дотторе в Сумеру, Маша, скорее всего, в Иназуму, а Оля…       Перед глазами поплыло, на этот раз не от усталости. Марина сделала шаг к лестнице, взялась грязной рукой за безупречно начищенные перилла. Она всего лишь на несколько минут. Не может же она их просто так бросить, просто сгинуть посреди ночи, друзья же так не поступают, а они же друзья, пусть странные, пусть недоверчивые, пусть обречённые.       Но друзья же.       Марина сделала ещё один шаг, как вдруг сжатый в левой руке пламень суматошно вспыхнул, обжёг затылок лихорадочным жаром: беги-беги-беги!..       — Дегтярёва? — на вершине лестницы стояла затянутая в скромное тёмное платье фигура. Прищурившись, Марина сквозь свечение пламени в руке различила её не скрытое за вуалью лицо.       Сафронова.       Ладно, она не Дева, она не сможет… Марина испуганно попятилась, зацепила ногой ковёр и чуть не полетела спиной в пол, выставила перед собой левую руку — сжатый в кулаке амулет послушно разгорелся ярче. Ему не нужно было приказывать, как Дару в своё время, он просто отзывался на её мысли, как отзывалось тело.       — Дегтярёва, — повторила Афанасия Вячеславовна, кажется, ошарашенная, уже громче — её дребезжащий голос, обычно вдалбливавший Марине в голову спряжение мондстатских сильных глаголов, отразился от стен зловещим эхом. — Тебя же отправили… Отправили на Молитву, за измену, это…       В её глазах загорелось понимание, и Марина замахнулась амулетом — она читала в книгах Кадышевой, как он должен называться, как теперь будут называть саму Марину, но просто не смела произнести это название даже мысленно, таким святотатством ей это казалось.       — Молчите! — прошипела она, чувствуя, как во все стороны распространяются удушливые волны жара. — Замолчите, сейчас же, или я!..       — Это побег! Побег! — заголосила Афанасьева. — Побег из Зеркального, стража, Девы!..       Издалека Марина услышала гул чужих встревоженных голосов. Сердце её забилось в груди, как сумасшедшее, уже знакомый жар чуть ли не за шкирку потащил её к выходу: быстрее, быстрее, ты…       — Сволочь! — бросила Марина Сафроновой в искажённое криком лицо. Та завопила пуще прежнего, но Марина уже этого не слышала — она бросилась бежать к тяжёлым дверям.       Тяжёлый металлический замок грохнулся перед её ногами уродливым куском оплавленного металла, старые деревянные двери вспыхнули пламенем, точно сухой хворост в лесу, где вот уже месяц не было дождя. Марина толкнула их руками, не зная страха и жара, пробежала сквозь огненную завесу, прикрывая горящее лицо, — и вдруг оказалась снаружи.       В лицо дыхнула летняя прохлада. Марина обернулась — огромные двери старого каменного пансиона разгорались всё ярче, в узкой щели, в которую она проскочила, Марина видела, как к лестнице стекаются первые чёрные тени без лиц, но каждая — со светящейся синей брошью прямо у сердца. Она махнула рукой и успела только подумать, что хочет сделать, и прицелиться, как огонь сорвался у неё с ладони, точно спущенный с цепи зверь, и лизнул багровый ковёр — одним языком, вторым, третьим — пламя мигом охватило всю парадную, жадно потянулось к обоям, к картинам, к скрипучему деревянному полу.       Амулет в её руке довольно обнял её за плечи невидимым теплом — это их задержит подольше, чем просто двери.       Марина быстро прижала его к груди, чтобы согреться и успокоиться, бросила последний взгляд на пансион — и побежала.       Даже если бы вокруг стояла кромешная тьма, если бы с неба пропали луна и звёзды, если бы ей успели выколоть глаза и оставили слепой, Марина бы без труда воспроизвела в памяти лесную тропу, по которой она помчалась, отмахиваясь от веток и кустов, оставляя позади загоревшийся Зеркальный, вплоть до последнего камешка и до последней опасной ямки, в которой можно подвернуть ногу. Она бежала в единственное место, где ей могли помочь — на Машу рассчитывать нечего, Марина лишь надеялась, что девочкам хватит времени выбежать на улицу, если Девы не смогут быстро погасить огонь, созданный настоящим…       …настоящим…       …настоящим Глазом Бога.       Когда перед её слезящимся не то от холода, не то от усталости, не то от страха взором загорелись знакомые огни низкой и немного кособокой сторожки, Марина не стала сдерживаться, завизжала во весь голос:       — Борис! Митя!       После первого её визга к тусклому огню лампадки в кухне добавился ещё один, в спальне, за задёрнутыми занавесями замаячили высокие тени. Марина прибавила шагу, отбиваясь от хлещущих её по щекам веток и оставляя на них в ответ уродливые ожоги.       Когда она остановилась перед дверью, та распахнулась, как по невидимому указанию свыше. Стоявший на пороге Митя выглядел так, будто прошёл через Бездну и вернулся обратно: небритый, с глубоко запавшими глазами, растрёпанный — с сединой, которой у него раньше не было, — и с пиро-Даром в правой руке. Увидев Марину, он побледнел ещё сильнее и схватился за дверной косяк крепче, сжав губы, глаза его подозрительно заблестели.       Маринин амулет сердито раскалился было почти добела, словно стихия почувствовала гнусную подделку, но стих почти сразу, когда Марина бросилась к распахнувшему руки Мите на шею, захлёбываясь рыданиями.       — Кукушонок, Мариша, господи… — выдохнул ей в волосы Митя, стиснул ещё сильнее, отодвинул от себя, схватил ладонями за лицо, дрожащими пальцами отводя с него волосы. — Тощая какая стала, милостивые же духи, что ж они сделали, как ты…       — Я сбежала. Я сбежала, я их подожгла, у меня вот это!.. — Марина показала ему Глаз Бога. — Оно само, Мить, я правда не знаю, что это…       — Чудо, — ответил ей Митя поверх её несвязного лепета. — Самое обыкновенное чудо. И ты тоже чудо, — он провёл слабой рукой по лицу, второй не отпуская её из объятий. От него страшно тянуло табаком, будто он курил не переставая последние несколько дней, но не перегаром. — Маленькое, упрямое чудо.       Он ведь ей сам объяснял, что от алкоголя прицел сбивается, а для стрельца сбитый прицел — это смерти подобно. Марина ткнулась лбом ему в плечо:       — Я так устала…       — Я знаю. Кукушонок, я знаю, но останавливаться нельзя. — Митя заглянул ей в глаза. — Что в Зеркальном? Они знают?       — Подожгла она твой Зеркальный, — пророкотали у него из-за спины. — Уж не знаю, потушат или не потушат, но пара минут у нас есть.       — Боря! — всхлипнула Марина.       Митя послушно передал её Боре, громадному и тёплому, за которым было тихо и спокойно и безопасно, как… да как за каменной стеной. За тёплой каменной стеной, что странно — Борисовский крио-Дар Марина никогда не ощущала, даже когда тот злился или надевал весь комплект экипировки.       — Ты молодец, малыш, — тихо сказал Борис ей в волосы, поглаживая по судорожно вздрагивающим плечам. Глаз Бога снисходительно притих. — Ты большая умница. Всё будет хорошо. Сейчас сядешь на сани и поедешь дальше.       — Н-на сани?.. — Марина посмотрела на него, запрокинув голову, внутри у неё всё сжалось, когда она увидела и глубокие тени под глазами, и припорошённые пеплом седины волосы. У него её тоже раньше не было. — Боря!.. Да как же я, нельзя, они же поймут, что мы заодно были, и вы с Митей…       — …Просто не смогли дать отпор человеку, вооружённому настоящим Глазом Бога. Эти детские поделки с ближайшей фабрики — ничто по сравнению с тем, что ты сейчас держишь в руке. Митино пламя ты погасишь, даже не задумываясь, мне со своим крио и пытаться нечего. Будь ты по-прежнему институткой с гидро-Порчей, другой был бы разговор.       Конечно. Марина кивнула и дала себя снова спрятать в объятиях. Не зря же их тут именно в такой комбинации поставили. Больше, чем перед крио и пиро, гидро было уязвимо только перед электро, ровно поэтому электро и использовали, когда нужно было швырнуть кого-то в подземелье.       — Карту помнишь? — спросил у неё Борис, когда она перестала плакать и начала тихонько всхлипывать, успокаиваясь. — Помнишь, куда ехать? Митя тебе настроил компас на ближайшую деревню, топлива должно хватить, но если нет — это баллон под водительским сидением, всё элементарно, крышку открутила, баллон в разъём под рулём опрокинула, дальше поехала. Канистру оттащи подальше и подпали, отвлечёшь погоню уликами. Перед деревней съедь с дороги и хорошенько раздолбай сани, дальше придётся пешком и автостопом.       — Откуда ты знаешь, что нужно делать? — шёпотом спросила Марина, сжимая в пальцах его колючий свитер. — Вы готовились, что ли?       — Таня твоя здесь была. Мы думали… — она макушкой почувствовала, как Борис тяжело сглотнул, и прижалась к нему ещё плотнее. — Мы думали тебя ещё на той неделе отправить. Но сначала ты пропала. Потом её отослали. Мы уж не знали, что думать, но предположили худшее. Потом Маша твоя приходила, мы поняли, что правильно предположили. Рассказала всё. И про огонь твой в том числе.       — Почему они не хотят со мной? — спросила Марина и не стала бороться со слезами, когда они снова пришли, обожгли и без того заплаканное лицо. — Мы бы могли все вместе… И с вами!..       — Нет, малыш. Группой бежать сложнее. Группу сложнее прокормить, одеть, протащить через границу и спрятать при обыске. Одному человеку, скорее всего, помогут, особенно на севере, где каждого второго сослали из центра по восемьдесят пятой. Но толпу местные просто не потянут.       — Меня будут искать?       — Будут.       Марина вся сжалась. Ей вдруг стало очень страшно и совсем, совсем, совсем одиноко.       — Иди сюда. — Боря выдал ей в руки странную небольшую склянку коричневатого цвета. — Это басма с хной. В вещмешке у тебя будут ещё две такие колбы, оттуда замешивай их с водой в пропорции два к одному и крась. Твоя рыжая копна будет твой главный опознавательный маркер, её прячь в первую очередь.       — Я её ещё постригу, — добавила Марина и взяла краску.       — Всё правильно. Глаз никому лишний раз не показывай. Необязательно держать его в руках, чтобы им пользоваться, он тебе и в сумке поможет. — Боря кинул ей плотный полушубок. — Кутайся. Ночами всё равно холодно. В кармане шапка, под неё спрячь волосы. Искать тебя начнут с Соснового, туда — ни ногой.       — А с вами точно всё будет хорошо?       — Да. Дальше слушай. Поезжай севером до Златограда, на юг поворачивай в самый последний момент.       — Боря! — Марина схватила его за рукав, чувствуя себя маленьким ребёнком, который хватается за взрослого. — Точно?       — Я тебе обещаю, — Боря остановился, взял её за плечи. — Всё будет хорошо. И у нас, и у тебя. И с девочками тоже что-нибудь придумаем. Но сейчас тебе надо уехать и скинуть их с хвоста.       Вдали Марина услышала крики и невольно вжалась спиной в первый попавшийся угол. Боря выглянул из окна, рваным жестом отдёрнув в сторону выцветшую и грубо пришитую занавеску, выругался сквозь зубы:       — Жаль. Видимо, потушили, я уж надеялся, он сгорит к херам вместе с этими тварями, — он пронёсся мимо Марины прохладным ураганом, легко распахнул вечно заедающую форточку на кухне и высунулся на улицу:       — Митя, быстрее! Двухминутная готовность.       Марина дрожащими руками застегнула полушубок, который был широковат в плечах. Митин, значит. В Борином она бы просто утонула.       — Я не смогу одна… — она остановилась в дверном проёме, сжимая в одной руке склянку с краской для волос, а в другой — Глаз Бога, растерянная, уставшая и перепуганная. — Боря, что я одна буду делать?       — Жить. Марина, ты будешь жить, — Боря ещё раз крепко её обнял. — И это самое важное.       — Да толку-то жить, если — если я вас больше не увижу никогда! Если с девочками больше не смогу поговорить, что это за жизнь такая будет?!       — Новая. Сама узнаешь и сама себе ответишь, какая она будет, — Боря поднял её задрожавший подбородок и подмигнул: — И никогда не говори никогда. Мало ли, что в жизни бывает. Мне друг как-то сказал, что Тейват — одна большая деревня. Никогда не знаешь, где можешь наткнуться на знакомых.       — Я поеду в…       — Нет! — неожиданно резко оборвал её Борис. Марина испуганно и обиженно отшатнулась. — Нет, — продолжил он уже мягче. — Ты мне ничего не рассказывай. Никто и ничего не должен о тебе знать, теперь уже даже мы с Митей.       — Ты же сказал, что всё будет хорошо?       Борис промолчал, двигая челюстью. Потом через силу улыбнулся:       — Будет, конечно. Но в таких делах осторожность лишней не бывает.       В дом заглянул Митя, всё такой же вымученный, но с лихорадочно горящими глазами. Марина чувствовала, как от него расходятся, шумно пульсируя, удушливые волны жара. В отличие от её собственного, который касался её лишь приятным теплом, этот жар влиял и на Митю — на лбу у него выступила испарина, свою куртку он снял, оставшись в одной рубашке. По его взгляду Марина поняла, что время её кончилось. С сожалением она отпустила Борину руку, последний раз посмотрела на него, сама не зная, чего хочет добиться этим беспомощным оленьим взглядом — чтобы он сдался и сказал, что они с Митей с ней поедут?       Как же. Далеко они уедут, на одних-то санях.       — Всё точно…       — Будет хорошо, — Боря улыбнулся, но взгляд его остался серьёзным и сосредоточенным. — Иди.       На улице Митя коротко одёрнул ей одежду и плотнее запахнул ворот. Сани стояли перед свороченным и подпалённым шлагбаумом, который тлел теперь, небрежно отброшенный в сторону, прямо посреди кладовки, где обычно стояли накрытые сани, двигатель тихонько гудел, запалённый тем же пиро. Марина испуганно вытаращила глаза при виде разрухи.       — Чтобы создать видимость боя, — ответил Митя на её невысказанный вопрос и усадил её за руль. — Вот тут газ, — левая педаль. — Тут тормоз, — правая. — Руль и в Натлане руль. Перед твоим лицом — компас. Следи, чтобы красная стрелка была всегда вот на этом делении между востоком и севером. Через час где-то поворачивай совсем на восток и дальше прямо. Не бойся съезжать с дороги, эта зараза везде проедет. Остальное Боря должен был сказать. Сказал? В Сосновый…       — Ни ногой, — ответила тихонько Марина, чувствуя, как к горлу опять подступили слёзы. — Мить…       — Ни слова! Я сам еле держусь, — отмахнулся Митя, перекладывая мешки в десятый раз. Взгляд у него бегал с предмета на предмет, но глаза оставались стеклянными и расфокусированными. Испуганными, как у неё самой. Он выцепил из-под сидения маленькую подбитую мехом сумку через плечо и сунул ей: — Сюда клади свой Глаз и прячь под одежду. Еда вся долгосрочная, если что, бросай всё и оставляй себе воду, таблетки для очистки воды, термос и сушёное мясо. Спички тебе теперь без надобности, тёплые вещи, в принципе, тоже, что здорово облегчает задачу. В этой же сумке, где глаз — немного моры. Сто монет за ночёвку — дорого. Десять-двадцать — сойдёт. Дальше с ценообразованием сама разберёшься.       Он вдруг устало опёрся руками на корпус саней и тяжело вздохнул. Марина извернулась за рулём и положила ему ладонь на плечо.       — Всё слишком быстро, — сквозь зубы процедил Митя. — Ничего толком не готово, не так это должно было быть… Если б не ваша эта гнида продажная…       Пальцы Марины сжались с такой силой, впившись прямо в кожу под рубашкой, что Митя охнул и повёл плечом, пытаясь высвободиться.       — Не надо так про неё, — шёпотом, потому что горло сдавили слёзы, попросила Марина. — Мить, ты не знаешь, что Дева Ольга с ней делала. Не надо так, пожалуйста. Она сама не знала, чего творит, — и добавила совсем тихо: — Да и нельзя плохо про мёртвых.       В безумном Митином взгляде мелькнуло что-то, похожее на стыд и осознанность. Он покачал головой и взял её руку в свои, такие же тёплые.       — Прости. Прости, пожалуйста. Я не знал. Пусть хотя бы там ей будет спокойно.       Марина кивнула. Не выдержала, всё-таки вытерла слёзы.       — Не оглядывайся ни в коем случае. Забуксуешь — вот этот рычаг на себя, педаль газа в пол, выехала — рычаг снова вперёд переключишь. Вот тут бензин. — Митя устало потёр нижнюю часть лица ладонью. — Всё, вроде?       Крики за домом стали громче и яснее. Марина различила слова: «Ищите!» и «На смерть!»       За ней охотились. Загоняли, как бешеную псину.       Глаз Бога послушно разгорелся ярче, реагируя на её ярость, и Марина почувствовала, как воздух вокруг неё снова начинает нагреваться. Митя покосился на неё одним взглядом и вдруг улыбнулся широко и восторженно:       — Вот, значит, как он должен выглядеть. Настоящий огонь. — Его рука легла на Маринину напряжённую спину — какое-то неуклюжее полуобъятие. — Береги себя, Мариша. Очень тебя прошу.       — Мою маму звали Дарья, — зачем-то сказала Марина. — Дарья Дегтярёва.       — Очень красивое имя. А мою — Василиса.       Сердце у Марины взорвалось болью и страхом.       — Я ведь её совсем не помню. Я думала, имя услышу, и сразу всё вернётся, а ничего не вернулось… Я по-прежнему одна. Я что, всю жизнь теперь такая буду, одна?       — Всё вспомнишь. Обязательно вспомнишь, и одна ты там тоже не будешь. — Митя сжал её лежащие на руле руки. — Поезжай вперёд. Там, в мире, куча всего интересного. Не надо его ограничивать Зеркальным, молитвами и этой блядской войной.       — Ты мне сказал, что ругаться — плохо, — шмыгнула носом Марина.       Вдалеке зазвенела пугающе высокая песнь гидро.       — Я соврал, это была попытка сыграть в полицию нравов, — махнул рукой Митя. — Всё, поезжай. Давай, вперёд. Всё будет хорошо, моя хорошая. Ты со всем справишься.       — Спасибо, Мить. И Боре тоже скажи… — Марине хотелось плакать, но она не могла плакать, ей надо видеть, куда она поведёт эту бандуру, так, надо сначала на северо-запад, потом на запад, а как она поймёт, что прошёл час? Как заправит топливо, если оно кончится? Как хотя бы город называется… А, нет, городок — Ледяночный, это она помнила, но кучу всего…       Гидро вспыхнуло совсем рядом. Марина вспомнила спёртый воздух Зеркального и ударила по педали.       Сани сорвались с места, разбрызгивая во все стороны слякоть и грязь. Гениальное изобретение снежных инженеров было бы разумнее назвать вездеходами: такие сани одинаково хорошо ездили что по летним размытым дорогам, что по зимним сугробам. Марину тряхнуло вверх, она с размаху приложилась копчиком обо что-то железное и стиснула зубы, чтобы не заорать. Двигатель рокотал где-то сзади, в ушах засвистел ветер, но она даже не думала давить на правую педаль.       — Вон она! Вон, сани, туда! — закричал пронзительный голос за спиной, Марина взмолилась своей памяти, чтобы они его не узнали. Пусть даже это кто-то знакомый, пусть это кто-то из людей, с которыми она прожила здесь пять лет, пусть кто-то из наставников, кто лечил ей расцарапанные в кровь ладони и учил ходить на лыжах по этим самым местам. — Что ты стоишь-то, дурень, стреляй в неё!       Левая лыжня резко просела, и Маринины полозья наполовину увязли в грязи.       — Стреляй! — снова прокричал этот голос, ненавистный, проклятый голос.       Марина дёрнула рычаг назад, вдавила газ. Под брюхом вездехода что-то заревело, затарахтело и зарычало, он сдвинулся вперёд, но облепившая его бок грязь была слишком тяжёлой и глубокой. Пот градом катился у Марины по спине. Она в отчаянии нажала на педаль ещё раз, ещё раз, ещё — спрятанные сбоку от полозьев колёса беспомощно замесили грязь.       — Стреляй в неё, Белозёрский! Это приказ!       Она в очередной раз ударила по педали, поддав волны жара туда, где переливалось топливо, двигатель кашлянул чёрным удушливым дымом — и вездеход снова рванулся вперёд.       Одновременно с этим в дерево слева от неё ударил пиро-заряд.       Сани понесли её дальше, Марина услышала только крик, но слов различить уже не смогла. Она вспомнила переключить рычаг, и сани, взревев, метнулись вперёд ещё быстрее.       Митя был самым метким стрелком на её памяти. Он в деталях видел такие мелочи, которые для Марины с её якобы хорошим зрением были просто расплывчатой формой без названия. У него никогда не дрожали руки.       Она стояла, увязшая в грязи, как на ладони для выстрела, даже не догадавшись лечь на руль, — стреляй прям в макушку, чтоб гарантированно, стреляй в бензобак, чтобы огонь её же и погубил, стреляй куда угодно — это будет выстрел насмерть.       А он промахнулся.       Ради неё он опять промахнулся.       Зеркальный остался далеко позади. В мире Марины существовали теперь лишь тёмные-великаны деревья, безразличное к её ужасу звёздное небо далеко над головой, низкий уверенный рёв мотора где-то за ногами и Глаз Бога в кармане, успокаивающим тёплом лёгший на плечи.       Она сбежала из Зеркального. Марина попробовала одними губами прошептать себе под нос эту фразу:       — Я сбежала из Зеркального…       За пределами института даже воздух был другой, освежающе холодный, бодрящий, от которого спадала усталость и почему-то шла кругом голова. Марина неслась по бескрайней Снежной, сама ещё слабо понимая, куда, отматывая сотню за сотней метров, выслеживая красный кончик стрелки на старом компасе, оставив позади всё, что было её жизнью последние несколько лет, имея на руках лишь два имени — Алексей и Дарья, — Глаз Бога, горящий уверенностью и силой, которых она в себе не чувствовала, и несколько смертей, одна хуже другой.       И тогда, даже издалека, из-за завесы времени Царица, руками своих верных слуг, нанесла ей ещё один, последний удар.       Из-под трибунала за тот непрозвучавший выстрел отец его спас, вымолил ссылку, сказал Виктор Гуменник на балу в далёкой Заполярной, куда Марина больше никогда не попадёт, разве что только на публичную казнь, на которой иногда расстреливали предателей в Морозном Комитете.       Его ведь сюда сослали, сказал Виктор Гуменник, чтобы дать второй шанс.       Боль началась в груди, у сердца, потом перешла на шею, охватила её железными жгутами и сжала, потекла по венам вместе с кровью и заполнила всё тело, ноги, вплоть до мизинцев, пальцы, ажно до ногтей, обхватила горячим объятием позвоночник, лопатки и макушку — и снова, со спины, впилась в сердце хуже любого, даже самого острого ножа.       Как напоминание, сказал Виктор Гуменник.       Кромешная темнота, которую разрезал неровный свет фонарей, поплыла у Марины перед глазами, глазам стало горячо и мокро.       Что второй раз, сказал Виктор Гуменник…       Ему промах уже не простят.