Безупречные

      Перед лицом мелькнул очередной дорожный знак. Марина, начавшая было клевать носом от голода и однообразного пейзажа по бокам от себя, встрепенулась. До Ледяночного две мили, гласила видавшие виды деревянная дощечка, на которой стёрлась половина букв. За её спиной небо уже начинало светлеть, ночи на севере летом делались совсем короткие. Погони Марина не слышала, но если она правильно помнила карту, то где-то сто миль между ней и Зеркальным уже осталось. Повезло, она почти постоянно ехала по проложенной дороге, съехала только когда стрелка стала чересчур сильно уходить на запад.       Будет странно, если она засветло притащится в посёлок на своих двоих. Марина остановила сани перед развилкой, одна из ветвей которой вела к скопившимся на вершине невысокого холмика домам, и соскочила на землю, зябко обняв себя руками. Она была совсем одна. Так далеко от всего знакомого и понятного.       Боря с Митей велели разбить сани, но Марина представить себе не могла, как она своим руками сможет распрощаться с таким полезным транспортом. Без него ей придётся просить помощи у людей, на своих двоих она будет проходить хорошо если миль десять. А то и меньше, если дороги не будет. У неё оставалось ещё пол-баллона топлива, который она не смогла вылить целиком, постоянно оглядываясь, нет ли за ней погони, до следующего городка — как же он, Беличий? Нет, какие белки, Моржовый, точно, там ещё небольшой порт, куда промысловики приплывают с китобойни, — примерно столько же ехать. Может, ей рискнуть?       Марине очень, очень хотелось оставить сани.       Она совершенно себе не представляла, как и о чём разговаривать с людьми. А уж тем более, как с ними о чём-то договариваться.       Оставив сани подальше от дороги и хорошенько прикрыв их обвалившимися после дождей и морозов еловыми ветками, Марина закинула на плечи вещмешок, куда переложила почти всю еду, которую смогла упихать, сменила обувь на хорошие охотничьи сапоги, как смогла, изгваздала обрезанные по шею волосы краской, испачкав заодно эту самую шею, и подсушила их Глазом Бога — тот послушно дал использовать себя таким странным образом, даже жар притушил, чтобы она не сожгла всё, что осталось от её некогда густой гривы. Сверху Марина водрузила шапку. С отполированного бока бензобака, который она кое-как оттёрла от налипшей грязи, на неё смотрело что-то обезличенное и злобное, с торчащими из-под шапки чёрными волосьями и с суровыми ледяными глазами.       — Если что, — сказала своему жутковатому отражению Марина, просто чтобы не сойти с ума от постоянной тишины вокруг, — сразу сюда. И дальше, сколько топлива хватит. В Моржовом отоспимся.       Если удача от неё не отвернётся, она разживётся в городке топливом. Объяснит, мол, что она… Ну, пусть бы и почтальон. Новая должность у неё. Распределили на север, да, сразу после училища, доктрины Царицы сдала плохо, наверное… Не рассчитала, какие тут дороги суровые, ай какая растяпа. Зато при деньгах, поэтому продайте пару баллонов и разойдёмся.       Врать Марина точно не разучилась.       Городок был маленький, но заметно крупнее Соснового — уже не одна улица на десяток домов, а минимум два полноценных перекрёстка. Дома были невысокие, деревянные, наверняка уходившие одним этажом под землю: в мерзлоте было удобно хранить припасы на зиму и прятать ненужные вещи с лица земли. Из узких кривых труб тянулся зябкий сизый дымок, висевший над домами полупрозрачной дымкой, — в Ледяночном теплилась скромная жизнь.       Что-то из давно забытого прошлого кольнуло сердце воспоминанием — в деревнях всегда вставали засветло, чтобы успеть поработать до наступления темноты и приходящих с ней заморозков. Никто на Марину даже не смотрел: два фермера прошли мимо, волоча по слякоти обычные деревянные сани, на одном из двориков за покосившимся трухлявым забором усталая невысокая женщина полола грубой мотыгой землю вперемешку с серым снегом. По одному из перекрёстков с визгом и смехом пронеслись какие-то дети, одетые в перешитые из взрослых полушубки, нещадно молотя друг друга палками — видимо, мечами. Марина проводила их взглядом, удивляясь, как за ними никто не следит.       Впрочем, она ошиблась, дети были не одни: по перекрёстку, прямо по его «проезжей части», шла крохотная старушка в добротных валенках аж до колена, не достававшая сильно вытянувшейся за год Марине даже до подбородка. Взгляд её, пусть и замутнённый старостью, был внимательный и осознанный, но подозрения и злобы в нём не было. Марина решила рискнуть.       — Простите, пожалуйста, — обратилась она к старушке и сама закашлялась от неожиданности: сразу дали о себе знать и сорванное криками горло, и бесконечные рыдания, которые она сдерживала всю дорогу, и голод, и усталость — вместо нормальных слов получился какой-то жалкий хрип. — Вы не подскажете, можно ли у вас где-нибудь раздобыть топлива?       Старушка посмотрела на неё и прижала ко рту варежку:       — Господи, внучка! — у неё был странно знакомый говор, она сильно «окала», а вместо звонких согласных произносила глухие. Марина невольно отшатнулась, сжав кулаки. — Откуда ж ты такая, родненькая?       — Я… — Марина замешкалась, растерявшись перед этим старым лицом, полным неподдельного сочувствия, которому было гораздо сложнее врать, чем ненависти. Она не знала, что врать чужакам может быть трудно. — Я почтальон. Новый. Меня сюда распределили, мне надо письма доставить, ещё севернее… Я, вот, не рассчитала совсем… У меня деньги есть, я заплачу, мне бы только до Соснового добраться, там срочное…       — Ты не переживай так, внучка, — старушка успокаивающе похлопала её по напряжённой руке. — У нас не топят, но в кузнице, может, найдётся бидон-другой. Заезжают иногда всякие, сама знаешь.       Марина, как раз из этих самых «всяких», рвано кивнула. Ей казалось, она у этой старой женщины как на ладони, вся, со всеми переживаниями, страхами и кое-как слепленными обманами. Тем драгоценнее было это доверие, с которым старушка подозвала наигравшихся внуков и вместе с ними и Мариной неторопливо побрела к единственной каменной постройке во всём посёлке — видимо, к кузнице.       — А как тебя звать-то? — спросил один из мальчиков с детской непосредственностью.       — А ты много писем возишь?       — А ты на санях или на упряжке?       Даже дети на почте в Сосновом, и те были потише. Марина ошеломлённо заморгала: так детально она свою ложь не продумывала.       — На санях, — Виктория Валерьевна её этому научила, отвечать только на последний вопрос, про первые спрашивающие, когда она закончит, уже и сами забудут. — Мне для них топливо нужно. Надеюсь, оно у вас тут есть.       — Круто. - Мальчики серьёзно кивнули. Младший продолжил: — Мы на упряжке иногда на охоту ходим.       Мальчик повыше толкнул младшего локтем в бок:       — Ты дурак?! — и, совсем тихо: — Нельзя же про охоту чужим…       Марина обняла себя руками, глядя на них почти с сочувствием. Для них она тоже была чужая, с которой лучше не откровенничать, но старушка согласилась помочь, не узнав даже её имени. Почти незнакомое чувство толкнулось комом в горле: сочувствие, понимание.       — Да нормально всё, я понимаю. Мои… — кто ей были Боря с Митей?.. — Мои тоже на охоту ходят, хотя формально нельзя.       — А что такое формально?       — Э-э… Ну, по бумажкам.       — А! — старший мальчик просиял, признав свою, и закивал: — Это точно. Дураки их пишут, эти бумажки. Скажи?       — Гоша, — предупреждающе покачала головой старушка и чуть виновато улыбнулась Марине: — Вы их простите. Язык без костей.       — Я понимаю, — улыбнулась Марина, на самом деле, конечно, ничего не понимая.       Виктория Валерьевна бы ею гордилась. Митя, наверное, тоже.       В кузнице всем командовал рослый мужчина средних лет, с руками, чуть ли не толще Бориных. Марина, испугавшись, остановилась на входе, старушка же подошла прямо к строгавшему какую-то деревянную деталь кузнецу, уверенно отмахивавшему от дерева щепки жутковато выглядящим резаком:       — Тём-Василич, есть у нас топливо, сани заправить? Девчушке бы до Соснового доехать, письма у неё.       Кузнец пришпилил Марину к полу непроницаемым чёрным взглядом. Помолчал долгие десять ударов Марининого пульса. Затем пророкотал сипловатым басом:       — Бидон один есть. Не первой свежести, так что заливай поосторожнее и не гони особо, — он поднялся из-за верстака и достал из-под самой нижней полки рабочего шкафа уже знакомый ей баллон. Смерил её с ног до головы: — Дотащишь ты?..       — Дотащу, — слишком быстро сказала Марина: ещё не хватало, чтобы вся деревня смотрела, как она уезжает ровно в противоположную от Соснового сторону. — Спасибо вам, вы меня просто спасаете! Сколько с меня?       — А, забирай так, — махнул рукой Артём Васильевич. — Такие обычно фатуусам нужны, пошли они нахер. Они на своих вездеходах детей забирают, кого спрятать не успели, пусть на своих горбах всё таскают.       Марина приняла баллон на руки, чуть не рухнув под его тяжестью, и постаралась улыбнуться. Знал бы Артём Васильевич, что говорит вот с таким же забранным сколько-то лет назад ребёнком.       — Спасибо! Спасибо, правда, — она обернулась на мальчишек и, с трудом приземлив баллон на пол, достала из кармана вещмешка два сладких сухаря, которые Боря вместе с баранками сунул туда в последний момент, протянула им: — Вот. И собак от меня погладьте.       Марина не помнила, чтобы она хоть раз в жизни гладила собаку, но очень хотела.       Ей почему-то казалось, что в семье Дегтярёвых любили собак.       Мальчишки зарделись, заулыбались, смущённо переглядываясь, потом старший решительно выступил вперёд:       — Давай мы его тебе дотащим? Нам не тяжело будет!       Под ласковым взглядом старушки — Любовь-Савишны, как она сама представилась — и под непроницаемым, но потеплевшим взглядом кузнеца Марина беспомощно пожала плечами:       — Ну, давайте… До дороги.       Она молилась кому угодно, чтобы ни у кого в Ледяночном не возникло после этого проблем. Нельзя же так, чтобы из-за неё — и вместо неё — постоянно умирали хорошие люди.       У дороги мальчишки, как договаривались, передали баллон обратно ей, пыхтя от натуги. Марина повернулась к ним и к сопровождавшей их Любови Савишне, пытаясь придумать хоть что-то, что могло бы выразить хотя бы десятую долю обуревавших её эмоций. Она ведь даже не знала, что такое бывает, понимаете, хотелось сказать ей, у неё в жизни такого опыта не было, это первый её приличный разговор с гражданскими, и вообще, она планировала на Ледяночном товаро-денежные отношения отработать, а не получилось, потому что… Как оно называется, это чувство? В книгах про него почти не писали, но Марина видела его в глазах Любови Савишны, в улыбках мальчишек, даже в том, как кузнец помахал им от кузницы и крикнул ей вслед пожелание ровной дороги.       Может, когда-нибудь, когда ей больше не надо будет бежать, кто-нибудь скажет ей его название.       — Спасибо, — наконец придумала Марина.       — До Соснового — это тебе прямо, — сказала Любовь Савишна, указав рукой туда, откуда Марина приехала. Всё в Марине взвыло от одной мысли, что ей придётся хоть милю проехать в том направлении. — А до Моржового — в другую сторону, и на первой развилке налево, дальше по прямой.       Марина застыла вспугнутым оленем, чувствуя, как предупреждающе нагрелся в кармане Глаз Бога.       — Я…       — Доедешь туда, куда тебе надо. А почтальон со срочными письмами поедет в Сосновый, как она нам и сказала. — Взгляд Любови Савишны вдруг сделался очень старый, но очень, очень добрый. — Доброй дороги, внучка.       Растерявшись, Марина позволила тишине затянуться слишком сильно, и быстро закивала, крепче сжимая баллон с топливом.       — Спасибо вам большое. Берегите себя.       Когда она с трудом выволокла заправленный вездеход обратно на дорогу, на развилке больше никого не было. Марина посмотрела было на компас, упрямо показывавший то направление, которое поставил Митя, и не смогла найти в себе сил снять красную стрелочку со своего места. У неё больше не было других воспоминаний о нём. Ей дали инструкции, по ним и поедет.       Взревев, сани снова понесли её по растекающейся слякотью дороге. Сами того не зная, жители Ледяночного подсказали ей, что можно сделать дальше — на случай, если от вездехода придётся избавиться.       Она перекусила под небольшим каменным мостом, набрав в термос холодной речной воды и умывшись. Спать хотелось страшно, несколько раз она даже начинала клевать носом прямо за рулём, не обращая на страшную боль в бёдрах и коленях, и опасно виляла в сторону залесков. Марина подумала искупаться, заодно попытаться отмыть шею, но поднявшееся над головой солнце не давало ей покоя, гнало вперёд, словно направленный в спину прицел пиро-винтовки. В ночи было проще, даже на рассвете было проще — ей казалось, что вместе со всем миром спит и погоня, которую выслали за ней из Зеркального.       Что будет, если погоню, не найдя её в Сосновом, вышлют ей навстречу, как раз в Моржовый, Марина старалась не думать. У неё был Глаз Бога, её год учили убивать, да, пусть гидро, но убивать — дело, в принципе, нехитрое, превратить водные цветы в огненные она сможет, да и слушался амулет лучше фабричной подделки. Но её бросало в дрожь от одной мысли, что за свободу придётся подраться.       По дороге ехать было быстрее, так что Марина отмахала страшное количество миль за сутки и выехала к Моржовому, как раз когда окончательно стемнело. С океана тянуло неприятной прохладой, Марина закуталась в полушубок и замоталась плотным шарфом — от лица её остались только глаза, которые захочешь, и то никак не спрячешь. Город стоял в небольшой бухте, нависавшие над ним голые утёсы с грехом пополам закрывали его от суровых ветров и прибрежных волн, которые с угрюмым шипением разбивались об камни. Марине страсть как хотелось посмотреть на океан — она же никогда в жизни столько воды не видела, — но издалека ей было видно только уходящую за горизонт чёрную, словно маслянистую поверхность, на которой отражались золотые городские огни.       Моржовый был ещё побольше Ледяночного. А по сравнению с Заполярной — совсем кроха. Невысокие, но грозного вида каменные стены окружали его со стороны суши, дорога через неглубокий и наверняка солёный ров оканчивалась закрытыми на засов воротами. Внутри всё сжалось от страха. Марина направила вездеход к главному входу, пристроившись вслед за забитой повозкой, в которой под просоленной холстиной спали люди в тёмных лохмотьях, и пошла за ними на низком ходе, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.       Что если она опоздала? Если плакаты с её лицом и кроваво-красной надписью — «Изменница Родины!» — уже висят по всему Моржовому, если её сейчас первый попавшийся трактирщик сдаст с потрохами Морозному Комитету?       Но всё оказалось проще — Марина дождалась, пока сурового вида стражники, вооружённые громадными топорами, примутся осматривать повозку, и проскочила на вездеходе с другой стороны повозки, поддав газу. Гомон вечернего городка охватил её со всех сторон, и шум двигателя смешался с криками оленей — надо же… — шумом прибоя откуда-то издалека, налетающими друг на друга чужими голосами, то крикливыми, то спокойными, то весёлыми, то разъярёнными… Моржовый обтекал её со всех сторон, как волна обтекает случайно упавшую в её владения корягу, и жил своей обычной гражданской жизнью. Марина отчаянно крутила головой в поисках почтамта. Раз уж почтальоны иногда ездят на вездеходах, она просто пристроит свой на местной стоянке и понадеется, что до утра его никто не обнаружит. Не каждый же день их пересчитывают…       Заметив знакомый символ — запечатанный печатью конверт — Марина лихо подвернула к нему, затащила в своеобразное стойло, в котором не было ни одного оленя, зато стояло три штуки саней, свой видавший виды транспорт, на всякий случай накинула на него чехол, от которого тянуло солью и почему-то грибами, и, надвинув на лоб шапку, а на плечи взвалив забитый до отказа вещмешок, вышла на улицу и пошла прочь, не оглядываясь. Всё тело чудовищно ныло, глаза закрывались, не помогал даже Глаз, настойчиво пульсировавший в сумке с правого бока.       У неё не было ни документов, ни доказательств, ни подложного имени. Зато были деньги. Марина надеялась, что этого хватит.       Здравый смысл потащил её плохо слушающееся тело поближе к центру. Там будет дороже, зато там её не ограбят и не прикончат, увидев кошель с морой. Марина старалась держаться ближе к домам, вздрагивая от каждого взрыва хохота или от доносившихся из трактиров пьяных моряцких песен. Уши горели от какофонии звуков, которая била со всех сторон хлеще всякого столичного фонтана. В Зеркальном никогда не было так громко. Марина ко всему была готова, но не к тому, что на пятой минуте пребывания в Моржовом ей захочется закрыть уши и сесть под первым попавшимся крыльцом, сжавшись в комочек и пережидая головокружение.       Зато по улицам не разгуливали вооружённые до зубов Фатуи. Марина не умела среди гражданских определять замаскированных агентов Комитета, но надеялась, что до них новости ещё дойти не успели. В обрывках людских разговоров, которые она невольно подслушивала, поносили погоду, поносили ублюдка-Васильева, который торчал кому-то оплату за выход на промысел, поносили промёрзшую землю, поносили плохую выпивку и даже саму Царицу то и дело поминали крепким словцом.       Но ни слова не говорили про сбежавшую с крайнего севера институтку.       Справа вдруг потянуло свежевыпеченным хлебом. Рот наполнился слюной, Марина непроизвольно свернула на запах, пропустив куда-то спешившую женщину с плотном сером платке, и потянула на себя приоткрытую дверь трактира… «Слепой морж».       Ладно.       Ей просто поспать. На душ — или хотя бы на лохань, куда можно натаскать воды, Марина не рассчитывала.       — Ты кто, откуда будешь? — поймала её на входе хозяйка, скорее всего, жена хозяина: пышная женщина средних лет с убранными под косынку светлыми волосами и добродушными тёмными глазами. — Иди присядь у огня, обсохни. Пива? Или покрепче чего, чтоб согреться?       Марина опешила.       — Д-да мне бы… — она задрожавшей рукой стянула с лица шарф, — мне бы комнату, поспать, я с дороги, мне завтра уже уйти надо будет. У вас можно остановиться?       — Ты с центра, шоль? Курлыкаешь, как нерпа по весне! — хозяйка добродушно рассмеялась и хлопнула Марину по спине, чуть не выбив из неё дух. — Иди наверх, первая дверь налево. Я тебе ключ принесу и, коли осталось, ухи да рачков, а то лица на тебе нет.       — Спасибо, но… — её решительно подтолкнули к лестнице, Марина обернулась вслед женщине: — Сколько с меня?       Ответа она не получила, зато сидевший в самом тёмном углу седой худощавый мужчина поднял на неё пьяный, с трудом фокусирующийся взгляд. Марина отвернулась и взлетела по лестнице, толкнула нужную дверь, влетела в комнату и закрылась, попятившись от двери и в итоге неловко споткнувшись об кровать и растянувшись на ней же. Старый матрас скрипнул всеми пружинами. Марина уставилась на испещрённый чёрными рытвинами потолок, ожидая увидеть на нём пауков, тараканов, клопов или всех вместе. Но эти товарищи холод не жаловали, а Моржовый ещё не успел прогреться после долгой зимы. Матрас был видавший виды, застиранный, с подозрительным желтоватым пятном сбоку от подушки, но пахло от него…       Резкий, острый запах. Дёготь. Может, дегтярное мыло.       Марину пробило на смех от этого дурацкого совпадения, она обняла себя руками и принялась раскачиваться, истерично хихикая.       В таком виде её и застала вернувшаяся хозяйка. Марина подскочила от звука открывшейся двери, сунув руку в сумку с Даром.       — Свои, свои, мальчи… — хозяйка изумлённо вытаращила глаза. — Девица. Не признала, уж извини, так ты захлобучилась. — Она поставила на потёртый комод глубокую глиняную миску с побитым краем, от которой невыносимо вкусно пахло рыбой, тарелку с хлебом, тем самым, запах которого Марина почувствовала через всю улицу, и кружку с чем-то тёплым — пар поднимался густыми клубами. — Морс, — показала хозяйка подбородком. — Помыться мы тебе с девчонками моими уже не натаскаем, колодец больно глубокий, а хозяин спать ушёл. Завтра могу засветло разбудить, сполоснёшься и дальше пойдёшь.       — Да, пожалуйста, — ответила Марина, стушевавшись перед новой информацией, которую она не успевала осмыслить. — Сколько с меня?       — На тридцати сойдёмся, — махнула рукой хозяйка. — Ты мне не набуянишь и окна не побьёшь, чего тебя обирать.       Марина плохо гнущимися от усталости пальцами отсчитала нужное количество монеток. Подумав, прибавила ещё десять — в мешке, она на привале посчитала от нечего делать, было пятьсот ровно, а она плотным ужином сэкономит свои еду и воду.       Хозяйка не пересчитывая смахнула монеты в фартук, вместо этого положила на комод тусклый старый ключ, посмотрела на неё сочувственно:       — Тяжко ногами-то?       — Очень, — ответила Марина и зевнула. — Вы не знаете, у вас до… — карта раскинулась перед её мысленным взглядом, огромная, страшная… — До Перевалочных не идёт никто? Хоть до какого-нибудь?       — Откуда ж мне знать, — покачала головой хозяйка. — В доках поспрашивай, может, к шкуродёрам подсядешь. Ты девчушка, руки у тебя половчее, посадят тебя заготовки на продажу подшивать да обделывать.       Марина кивнула и снова зевнула. Хозяйка взъерошила ей волосы — Марина испугалась, что на её ладони останутся бурые следы, но краска держалась на совесть:       — Всё, ужинай и спать. Разбужу рано, смотри!       — Спасибо вам, — слабо сказала Марина вслед её широкой спине.       Она набросилась на еду, как оголодавший зверь, забыв всё, чему её учили в Зеркальном. Уха была наваристая и густая, она как будто плотное рыбное желе ела, а не жидкий бульон, к которому привыкла в столовой. Марина чудом удержалась, чтобы не облизать миску. Потом подумала, что её всё равно никто не видит. Облизала, чуть не порезавшись об острый скол, и уселась смаковать хлеб с кислым, горьким морсом. Ей казалось, во всём мире не существовало еды, вкуснее этой.       Весь хлеб в неё не влез, и Марина уснула, даже не раздевшись, сжимая в одной руке Глаз Бога, отмечавший среди обычных смертных избранников Селестии, а в другой — краюшку чёрного хлеба.       С утра она помылась, по привычке не обращая внимания на дочек хозяйки, сновавших туда-сюда в подземную кладовку, — те то и дело глазели на неё, когда думали, что Марина не видит, и шептались друг с дружкой, какая Марина тощая и потрёпанная. В их глазах она была героем. Странником, который мог ходить куда хочет, когда захочет.       Знали бы они, что этот загадочный свободный странник впихнул в себя вчерашний хлеб, прежде чем отполировать это всё чаем с бутербродами с утра пораньше, чтобы не тратить еду, поменяли бы мнение.       Марина не сразу пошла к почтамту, а побродила вокруг него, дворами да переулками, подыскивая, с какого угла удобнее и незаметнее подступиться к «стойлу». Когда она в очередной раз вышла из-за угла к главному входу, сердце у неё ухнуло в пятки.       Перед хлипкой деревянной дверью с таким же деревянным засовом стояли двое высоких людей в полностью чёрных шинелях. А перед ними стоял вчерашний пьяница, с которым Марина случайно столкнулась взглядом в таверне. Все трое что-то сосредоточенно обсуждали: две чёрные тени грифами нависали над еле держащимся на ногах стариком.       Дыхание перехватило. Марина неуклюже попятилась спиной, задела ногой какую-то оглоблю, и та с жутким грохотом обрушилась на землю. Один из фатуи резко вскинул голову.       Марина бросилась бежать. Она вылетела на центральный перекрёсток, свернула на жилую улицу, перемахнула через чей-то заборчик, сгнивший почти до основания, пробежала прямо по хлипким зарослям сорняков, перепрыгнула через забор ещё раз и пустилась бежать по чьей-то рассаде. После очередного прыжка она выбежала в узкий переулочек, добежала до тупика — городской стены, и побежала вдоль неё, боязливо пригибая голову под подоконники и резные наличники. Зловеще тёмные провалы окон следили за ней огромными квадратными зрачками, иногда перекрещенными полусгнившими досками.       До доков она уже не доберётся. Придётся искать попутчиков у выхода из города.       На другом конце Моржового творилась страшная суматоха. Повозки толкались у приоткрытого выезда, со всех сторон летела брань, в такт которой простуженно подвывали ездовые собаки, гоняясь друг за другом по растаявшей городской слякоти. Прямо перед воротами раскорячилась просевшая на одно колесо повозка, которую тянули пятеро здоровых мужчин, каждый выше Марины на полторы головы. Сверху на повозке, заваленной лопатами, граблями, мотыгами и пустыми холщовыми мешками, сидела не менее здоровая женщина с остриженными ёжиком волосами, и хорошо поставленным басом орала своё «Навали-ись!», растягивая каждую гласную, иногда прерываясь, чтобы послать в ад прабабку соседа, который пытался объехать её на такой же развалюхе.       Никто из этих людей — сбоку от Марины чью-то мать послали в компанию к Бездновым дьяволам, и она невольно поморщилась, поспешив отойти в сторону и спрятаться за каким-то пустующим сараем, от которого страшно несло тухлятиной, — не производил впечатление спецагента Морозного Комитета. Об их прибытии, наверное, ещё даже не слышали. Либо на него просто не обратили внимания, тут в ходу были совсем другие проблемы.       — Парень, двинься, а? — пропыхтели сзади.       Марина послушно отскочила в сторону, поправив сползший с лица шарф. Мимо неё прошли два молодых человека, с усилием волочивших между собой что-то металлическое, накрытое той же промасленной мешковиной. Что-то странное, сине-белое, бросилось Марине в глаза. Она поспешно протёрла глаза ладонью, но цветная полупрозрачная дымка, витавшая вокруг прибора, никуда не делась, наоборот, дыхнула на неё странно знакомой прохладой. В сумке сердитой волной сухого жара отозвался Глаз.       Прибор притягивал к себе стихийную энергию, поняла Марина. Как и зачем он это делал, уже другой вопрос.       — Помочь вам? — спросила она у молодых людей, которые не то остановились передохнуть, не то опасались влезать и в без того напряжённую свалку посреди улицы.       — Фу ты! — дёрнулся один из них. — Девчонка, не признать тебя даже. Куда ты поможешь, руки-тростиночки.       — Не тащить, — отбрила Марина, хотя внутри неё всё зашлось обиженной дрожью: да если б этот дурак знал, сколько их заставляли отжиматься на каждом зачёте! — А работать.       Дымка была такая бледная, что под неярким северным солнцем её можно было принять за игру света. Марина догадывалась, что заряжённый энергий стихий прибор должен выглядеть совсем иначе — её Глаз горел алым, даже когда она к нему просто прикасалась, так много пламени в нём таилось. Бело-голубое, это, наверное, крио…       — Да как ты с ним поможешь? — спросил второй устало. — Он дышит на ладан, не ищет уже нихера.       Придётся рисковать.       — Зачем вам крио? — спросила Марина, скрестив руки на груди.       Мужчины переглянулись. Когда первый, почесав бороду крепкими пальцами, заговорил снова, снисходительности в его голосе заметно поубавилось:       — А как ты поняла, что он крио ищет?       — Так и будем вопросами общаться?       — Мы эти штуки в ледоколы ставим, — объяснил второй. — Нас наняла команда «Суровой», они ходят на промысел чуть ли не в Заполярье, — сердце у Марины пропустило удар от этого страшного созвучия, — там лёд растает разве что во вторую войну Архонтов. Никакое пламя его не берёт, такой он толстенный, проще его просто… подвинуть в сторонку. Или хотя бы расколоть.       Прожив несколько лет в заведении, где регулярно использовали силу стихий и изучали принципы их взаимодействия, Марина даже примерно себе не представляла, как и почему это изобретение работает.       — Вот мы и ходим в Пустошь, собираем это ваше крио, отвозим его на корабль, корабль может идти на дело, нам платят, все довольны, — закончил мужчина и хлопнул прибор по исцарапанному и уже начавшему покрываться ржавчиной боку.       — Только эти штуки служат лет по двадцать, — хмуро добавил первый, — ясен хер, ни одна железка так долго в море не продержится. А этим поди объясни, у них стихии и божественная сила — ответ на все вопросы. От ржавчины тоже Её Светлость спасать будет?       Марина сочувственно поджала губы, лихорадочно соображая. Если она увидела крио сейчас, даже жалкие его остатки, то, наверное, она увидит его и… в дикой среде тоже?       Судя по расчётливому, но не подозрительному взгляду, которым окинул её первый, он подумал о том же.       — А ты это… крио тоже видишь, да?       — С чего это? — тут же соврала Марина. — Видеть не вижу, — возможность видеть приписывали только людям с Глазом Бога, а вот прочей эзотерикой занимались все, кому не лень, — чувствую только. У меня мать знахаркой была. Семь поколений на севере жили. Хочешь-не хочешь, а холод этот чувствовать приучишься. До костей же пробирает.       — Это ты правду сказала, ни с чем его не спутаешь, — закивал второй, помоложе и подоверчивее.       — Помочь, значит, можешь? — повторил первый. — Много не заплатим, сразу говорю.       — Деньги мне не нужны, — ответила Марина. — Мне надо попасть в самый крайний Промысловый, до которого вы идёте.       — Дальше пятого не ходим, там уже слишком тепло. А оттуда уже до Лесовки ездят, легко найдёшь попутку.       Лесовку Виктория Валерьевна назвала как-то Лесом Висельников, потому что именно туда ссылали по несчастной восемьдесят пятой статье за инакомыслие. Сейчас среди неприветливой и непроходимой чащи, над которой почти всегда нависало облако загадочной тьмы, вырос какой-никакой городок, потому что ссылали туда всех, от музыкантов до инженеров, а до этого не было ничего, кроме пары бараков, куда упихивали сорок человек, как сельдей в бочку на засаливание, и оставляли там медленно умирать: если не от голода, то от нападения тех тварей, что порождала безжалостная тьма.       Неудивительно, что многие предпочитали такой судьбе просто вздёрнуться на ближайшей ветке покрепче.       А выжившим иногда просто не хватало сил и возможностей снять тела, чтобы предать их земле.       Лесовка ужасала Марину почти так же, как подземелье Зеркального. Но пути безопаснее ей было не сыскать. В Лесовку опасались заезжать даже фатуи.       Ещё бы. Они предпочитали к ней просто приговаривать.       — В Лесовку кто-то по своей воле ездит? — поинтересовалась Марина пренебрежительно.       И, судя по тому, как вмиг посуровели её попутчики, ошиблась.       — Только там нормальные врачи и живут, — процедил первый. — Нам ж из центра одних двоечников присылают, кому на распределении не повезло. Иной раз полдеревни перемрёт, прежде чем этот, прости Боже, доктор докумекает, откуда зараза идёт и что делать надо. А там — доктора наук доживают. Профессора.       Марина пристыженно опустила голову.       — Я не знала, — она вообще много чего не знала. Иногда — совсем простых вещей, которые остальные, казалось, узнавали в раннем детстве. Было в этом что-то по-детски несправедливое.       — Да с чего б тебе, — первый оттаял, неуклюже похлопал её по плечу. — Я б тоже не знал, если б у меня старшого однажды тюлень на промысле не потрепал. Пришлось туда ехать, только там спасли. Двумя пальцами отделался.       Нести прибор Марине всё-таки не дали, пусть она и предложила. Вместо этого мужчины привели её в ветхое одноэтажное здание, к козырьку которого была прибита деревянная дощечка с грубо вырезанным элементом крио. Отряды работали посменно и уходили в Пустошь надолго, двигаясь до крайнего морозного рубежа, пока оледенелая мерзлота не начинала уступать место обычной замёрзшей земле. Там они пополняли припасы — обычно это и была остановка в Привалочном-5, в холодные сезоны доходили и до шестого.       Ответственная за контору женщина смерила Марину небрежным взглядом, явно готовясь отказать. Марина в ответ указала на самый крайний прибор, задвинутый в угол, и сказала, что левый движок отказал совсем, правый — ещё теплится.       Через полчаса она выехала из Моржового в повозке, спрятавшись между двумя железными громадинами, которые достали из защитных кожаных чехлов и обтыкали переносными антеннами. Те лениво жужжали у Марины над головой, вращаясь вокруг своей оси в поисках «свободного крио», как называли летающую по ледяной пустыне стихийную энергию.       Сидевший на козлах Никита — младший из двух парней, которого она встретила, — клялся-божился, что крио здесь так бушует, потому что где-то в этих краях умер первый крио-архонт Снежной, несметные столетия назад. Иваныч — старший, по совместительству навигатор, у которого была карта, подзорная труба, всё равно что моряцкая, и право распределять сухпайки, — сердито возражал, что всё это брехня и что Северу просто некуда девать свой холод, вот он и превращается в такие свободные потоки. Мальчики чуть постарше Марины, Яша и Бажен, шагали на своих двоих вслед за повозкой, которую неторопливо тянул почтенный седеющий олень, и шутили, что хоть что-то в Снежной есть свободное, за что периодически получали от Иваныча.       Марина полудремала, сжав в руке мерно пульсирующий Глаз, готовая чуть что вскочить и указать остальным направление. Как только женщина — Солёнова, имени у неё словно не было, — узнала, что Марине нужны не деньги, а транспорт, она сразу расслабилась, видимо, сократив в голове возможные риски. Даже еду на Марину выделила.       Что было очень удачно, потому что в центр Моржового на продовольственный рынок Марину пришлось бы тащить волоком. Фатуи на неё так и не вышли, возможно, до конца суток они будут искать её в городе. Своим попутчикам она назвалась Катериной, намеренно избегая использовать знакомые имена. Мало ли. Может, Морозный Комитет знал о ней больше, чем она сама помнила.       Пиро раздражённо заворочалось под ладонью, точно потревоженная пригревшаяся кошка. Марина подняла голову и прищурилась туда, откуда ей за спину и под одежду спряталось её пламя.       По пустой мёрзлой земле, задевая её полупрозрачным брюшком, медленно плыло голубоватое облако, очертаниями напоминавшее странную плоскую рыбу, ростом с человека и длиной с их повозку. Поднявшись на ноги и схватившись за один из приборов, Марина указала пальцем в сторону обманчиво близкого силуэта:       — Туда! Оттуда холодом тянет.       Иваныч посмотрел на невозмутимо вращающиеся антенны, не заметившие ничего подобного. На промёрзшую дорогу, по которой видавшая виды повозка, ещё и нагруженная под завязку, пойдёт тяжело и со скрипом. Снова на неё.       — Ну, ведьмина дочка, только попробуй мне пальцем в небо тыкнуть.       Когда они, чертыхаясь и приманивая усталого оленя морковью, добрались до облака, приборы вдруг ожили и бодро завибрировали, левый едва не вывалился из повозки, застряв между колесом и небрежно сваленным в сторону чехлом.       — Бажен! Я кому сказал закрепить эту хреновину! Башкой заплатишь, если сломается! — рявкнул Иваныч, но явно в полсилы: глаза у него загорелись, стоило первому прибору начать с чудовищным свистом всасывать, за неимением лучшего слова, отчаянно потянувшееся в сторону облако. — Слушай-ка, а ведь правда ты их чувствуешь, а?       — Никогда не надо сомневаться в том, что тебе говорит ведьма, — вздёрнула нос Марина, сама тихо выдохнув от облегчения.       С ловцами путешествовалось спокойно. Быт был скудный, но налаженный. Марину посадили отвечать за костёр и за готовку — девочка, мол. Марина сути деления не поняла, потому что могла и лёд колоть, и повозку из рытвин выволакивать, и готовить, но спорить не стала. Может, знахарские варева в людском воображении были примерно то же самое, что и жидковатая уха на мелкой рыбёшке, состоящая из костей да разваренных мелких клубней. Вокруг них не было никого, кроме крио-облаков, на многие километры во все стороны света тянулась промёрзшая пустошь. Даже олени, и те не кормились мёрзлой серой травой, которая никогда не знала тепла. Лишь изредка сквозь жухлые заросли сновали мелкие пушные зверьки, но мясо у них было такое жёсткое, что никто не утруждал себя охотой.       Вечерами, собравшись у костра, ловцы пели песни. Марина просто мурлыкала им в такт, чтобы не выделяться очередным провалом в своих знаниях. Она знала приблизительно сотню молитв, обращённых к Царице, но вот как раз её-то никто не поминал, ни добрым словом, ни богохульным проклятием. На крайнем севере не существовало богов, не существовало их милости и недовольства, только мороз да крохотная россыпь городков, где теплилась жизнь — не благодаря, а вопреки.       Привалочные были похожи друг на друга, как две капли воды. Вымотавшись одним днём особенно сильно, Марина уснула на выезде из второго, проснулась только на подъезде к третьему и спросонья спросила, какого чёрта они дали вокруг посёлка круг.       Иваныч рассмеялся глухо откуда-то сверху, потрепал её по нахлобученной на нос шапке и велел спать дальше. С её «ведьминым нюхом» они уверенно набивали хранилища, поэтому спала она теперь долго, словно отсыпалась за бессонные ночи в подземелье. Марина старалась не кидаться на каждое облако: ей нужна была гарантия, что они обязательно доедут до Привалочного-5.       Они доехали. На вторую неделю, промёрзшие, попавшие в жуткую, завывающую метель, выбравшиеся из неё только чудом и тайной помощью Марины, которая согревала и команду, и несчастного оленя, который тянул на себе их обессилевшие туши, ловцы снега и беглянка из Зеркального добрались до пятого привалочного пункта.       Перед домишком, куда Иваныч обычно заходил закупиться продуктами, стояли два вездехода со знакомым красным символом на чёрном фоне.       Марина с такой силой схватилась за антенну, что та согнулась под её пальцами, и нырнула вниз, обхватив себя руками. С козлов обернулся Никита:       — Ты чего, ведьмочка?       Марина физически не могла ему ответить: горло словно удавкой железной сдавило. Она беспомощно затрясла головой, отгоняя от себя ворох чужих голосов. Дура, дура, беспечная дура! Расслабилась она, понимаешь ли, пустота у неё во все стороны света, посмотрите-ка! Глаз Бога запульсировал суматошной дрожью, под её судорожно скребущими днище повозки пальцами зазмеился дымок — это начало тлеть старое дерево. Марина поспешно одёрнула руку, как раз вовремя: в остановившуюся повозку заглянул Иваныч:       — Ну чего ты? Ты с нами, ты крио-ловец. Мало ли, зачем здесь эти уроды.       — Я знаю, зачем здесь эти уроды, Иваныч, — прошептала Марина, не в силах взглянуть ему в глаза. — Если вы меня сейчас выдадите, вас не тронут, поэтому надо как-то это обыграть, будто вы на меня в Пустоши наткнулись, и…       — Дура? — сочувственно поинтересовался запрыгнувший в повозку Яша, сжимая губами окурок невесть откуда взявшейся сигареты. — Какой выдадим, ведьма? Нам из-за тебя тройное жалование выплатят, а ты — выдадим… Меняйся давай с Баженом шапками, бери сигарету, мы с тобой отправляемся безбожно бухать, как любые уважающие себя ловцы на ночёвке.       — Найдите ей попутку до Лесовки, — скомандовал Иваныч, уперев руки в боки. — Бажен, ты на ближайшую проверку Игнат.       — Это который с нами в позапрошлую смену ходил? Он разве не помер?       — Им это откуда знать? Резвей давай!       Бажен нахлобучил Марине на голову свою шапку, которая немедленно закрыла ей глаза, сам натянул Маринину и измазал светлую щетину углями, которые они везли с собой с последнего кострища. Поплевав в ладонь, размазал это подобие краски по бровям, надул щёки и протянул совсем незнакомым, гнусавым и высоким голоском, совсем не похожим на его обычный басок:       — Ну Ива-аныч, родненький, ну рюмочку-то всего! Ну за то, что живёхонькими выбрались!       — Артист погибает, видала? — спросил у Марины Яша и забросил ей руку на плечи вальяжным жестом, в лицо сунул такой же кручёный окурок, в котором от табака было одно название. — Давай, давай, как Бажен, шатайся, свободной рукой мне бурно что-то доказывай.       Спрыгнув с повозки, они бочком, пригибаясь, побрели к невысокой землянке, наполовину утонувшей под снегом. Иваныч повёл повозку на проверку. Марина успела только увидеть, как один из людей в чёрной форме забрал у него бумаги, а потом Яша захлопнул за ними дверь, и в лицо пахнуло пряным теплом.       — Кто-о прёт до Лесовки? — громогласно осведомился Яша на весь кабак, стянув шапку.       — Не прёт, а едет, Яков, прошу тебя, — устало отозвался сидевший за центральным столом полностью седой мужчина, сосредоточенно ремонтирующий какую-то скрученную из нескольких листов металла воронку. Что-то в его речи показалось Марине странным, но она не поняла, что, пока Яша не ответил в своей обычной беспечной манере:       — Василь-Михалыч, у меня за спиной пять классов и тройка в дневнике, — вот! Мужчина совершенно не окал, как делал почти каждый северянин, в том числе и Яша. Последний вдруг посерьёзнел: — А хорошо, что вы здесь. Возьмёте с собой? — он мягко, но уверенно подтолкнул Марину вперёд.       — Возьму, — сказал мужчина, не зная о Марине ничего, сказал так уверенно, будто это было само собой разумеющееся решение, не стоившее даже секунды раздумий. — Как вас зовут, девушка? Откуда вы?       — Катерина, — буркнула Марина, разглядывая его: такой же бедный, но тёплый кафтан, пошитый из дублёной кожи и подбитый мехом, такие же видавшие виды сапоги, плотные варежки, толстый и колючий шарф, густая длинная борода, убранная под ворот, чтоб теплее было… — Издалека.       — Меня зовут Василий Михайлович, — спокойно представился мужчина, будто не заметив её враждебной недоверчивости. — Я доктор физико-математических наук, профессор кафедры энергетики физфака ЗГУ. Сослан в Лесовку по восемьдесят пятой статье пять лет назад без права реабилитации, сюда приехал попытаться помочь прошлой смене с их крио-аппаратом.       Марина изумлённо заморгала. Ей стало немного стыдно за свою дикарскую реакцию.       — Рада знакомству, — неловко сказала она, спрятав руки за спину и пряча желание склонить голову, как перед воспитателями. — Мне жаль.       — Нам обоим нелегко, — ответил Василий Михайлович. — Присаживайтесь, Катерина, выпейте чаю. Сейчас я соберу вторичную матрицу, подкручу крыльчатку, и мы поедем дальше.