Безупречные

      — Вот, как мы поступим, Катерина, — обратился Василий Михайлович к Марине, отдав собранный и тотчас забухтевший крио-аппарат его хозяевам — соседней смене ловцов, к которым уселся Яша, на прощание хлопнув Марину по плечам и пожелав «не ссать и счастливой дороги». — Я сюда приезжаю на грузовом вездеходе вместе с женой, Еленой Вячеславовной. Мы вас спрячем, собственно, в грузовой отсек, где вы просидите самое большее минут десять, пока не отойдём от Привалочного. Хотя я бы на вашем месте до Лесовки бы внутри просидел, там теплее.       — Откуда вы знаете, что они не захотят проверить багажник? — тихо спросила Марина, грея руки об долго не остывающую кружку. Чай на Севере делали с мятой, отчего он получался сладковатый и пряный. От одной мысли о поджидающем на пропускном пункте кордоне ей становилось дурно.       — Они его проверят. Просто никого не найдут, — улыбнулся Василий Михайлович, хотя ничего, даже отдалённого напоминающего веселье не было в его улыбке. — По второму образованию я инженер. Очень хорошо себе представляю, как работает и как выглядит грузовой вездеход и где его можно… модернизировать, скажем так, под полевые цели.       — Вы дважды доктор наук? — теперь Марина почувствовала себя совсем глупой на его фоне.       — По техническим только кандидат. Не успел защититься, к сожалению. Коллега с кафедры закончил писать чуть раньше меня.       — …Свою докторскую? — непонимающе прищурилась Марина.       — Нет, донос, — ответил Василий Михайлович, аккуратно собирая инструменты в видавший виды деревянный ящичек, устланный внутри какой-то тканевой подкладкой. Марина ахнула, почувствовав, как к глазам подступили слёзы. — Да полно вам, Катерина, что вы. Всё хорошо. Не расстраивайтесь из-за меня.       Марина подумала, что он, должно быть, был любимым профессором у своих студентов.       Случись ей быть студентом, он бы точно был её любимым профессором.       — Мне жаль, — повторила она, уже куда искреннее и горьче.       — Всё хорошо, Катерина, — твёрже сказал Василий Михайлович, но доброта и понимание всё равно упрямо сквозили в каждом его слове, как бы строго он его ни произносил. — Нет, конечно, могло быть и лучше, но мы с Еленой Вячеславовной живы, вместе, и помогаем тем, кому можем помочь. Вам, например. Допивайте чай и пойдёмте. Пора в Лесовку.       — Спасибо, — Марина вдруг запуталась в своих конечностях, начала вставать, одновременно поднося к губам чашку, залпом допила чай, обожгла губы, зажмурилась, пережидая боль, вдовесок ко всему задела ногой ножку стола. — Е-если я могу для вас что-то сделать…       — Только жить, — оборвал её Василий Михайлович и улыбнулся той же грустной улыбкой, какой, бывало, улыбался Боря, когда думал, что она ничего не видит. — Мы это всё ради жизни делаем. Остановить войну уже не смогли, так хоть спасём от неё всех, кого сможем. Готовы?       Он повёл её темными, хмурыми дворами к припаркованному между двумя крайними бараками вездеходу. Громадина больше была похожа на какую-то модернизированную карету, чем на тот юркий и быстрый аппарат, который Марине пришлось бросить в Моржовом и по которому она тосковала, как по живому существу, потому что это была последняя её связь с Митей и Борей.       Передняя дверца открылась с жутким скрипом, и с вездехода аккуратно спустилась низкая, худая женщина с внимательными тёмными глазами. Она осторожно взяла Маринины варежки в свои:       — Здравствуйте, милая. Вы с нами в Лесовку?       Марина молча кивнула, заворожённая величественным спокойствием в её взгляде. Она вдруг подумала, что совершенно напрасно так состарила Василия Михайловича — если они с женой сверстники, то ему, должно быть, едва ли пятьдесят наберётся, а она его представила глубоким стариком.       — Пойдёмте, устроим вас поудобнее, — Елена Вячеславовна повела Марину за собой. — Как вас зовут?       — Катерина…       Ей бы так хотелось, чтобы эти люди звали её настоящим именем. Чтобы знали, чью жизнь спасают.       — Елена, очень приятно, — улыбнулась женщина и отодвинула в сторону незаметную, добротно сваренную дверцу, который любой наблюдатель принял бы за простую железную панель в грузовом отсеке, за которой расположен двигатель. На самом деле к двигателю можно было попасть через отдельный тяжёлый люк со стальными заклёпками, с которыми едва справились бы и кусачки. Любой замерзающий посреди Пустоши пограничный кордон даже по приказу Первого Предвестника не станет так сильно заморачиваться. А уж про спрятанную дверь они и вовсе не догадаются.       Места в потайном отсеке было немного. Марина, ощущая себя очень странным сверчком, подтянула к груди колени, прижала к животу вещмешок и повернулась спиной к входу, чтобы её могли принять за просто неопрятный ком белья. Глаз Бога она сжала в кулаке так крепко, что золочёные грани врезались ей в кожу даже сквозь варежку.       — Всё будет хорошо, — раздался откуда-то сверху приглушённый голос Василия Михайловича, — сейчас затарахтит двигатель, не пугайтесь.       Страшно Марине не было: сквозь плотный и постепенно нагревающийся слой металла ей казалось, что рядом с ней, прижавшись к её левому плечу, просто низко урчит какое-то большое животное, в утробе которого дремлет близкое ей пламя. Она опустила вдруг потяжелевшие веки, нырнув в темноту, и прислушалась к чужому дыханию рядом со своим собственным. Она не всегда его слышала, но уже почти перестала бояться, когда вдруг замечала.       Вездеход тронулся с места. Забитый вещами под завязку, он шёл гораздо медленнее, чем летел её одноместный, поскрипывая полозьями по свежевыпавшему снегу. В узкую щель между двумя пластинами Марина видела краешек беззвёздного неба. То и дело хлопала наброшенная на грузовой отсек плотная ткань, точно громадное кожистое крыло какой-то летучей мыши, но даже если она и заслоняла небо, то Марина этого не замечала, такое оно было тёмное. Она не молилась, потому что молиться ей было некому, она просто надеялась. Надеялась, что никто из людей, которые, по какой-то причине, всё ещё ей неподвластной, решили рискнуть жизнью ради почти незнакомой им девочки, больше не умрёт.       Марина осторожно взглянула на зажатый в кулаке Глаз, горевший красным пламенем — доказательство божественной милости и их же интереса.       Если вы меня слышите. Я не буду вас ни о чём просить. И молиться вам я тоже не стану. Я буду просто надеяться.       В спёртом воздухе потянуло дымом, двигатель крупно вздрогнул, и размеренный скрип полозьев вдруг замедлился. Они подъехали к кордону.       — Документы? — спросил вкрадчивый, мерзкий голос откуда-то издалека. Марине подумалось, что если бы голоса имели текстуру, это было бы масло. Тёмное, вязкое, попахивающее сладковатой гнильцой. Она терпеть не могла это прогорклое, жирное масло, в котором жарили практически всю еду в Зеркальном, которое потом не отставало от тарелок и оставалось чёрными или зеленоватыми корками на сковородках.       — Пожалуйста, — ответил Василий Михайлович. Зашуршала бумага.       — Разрешите, мы багажник посмотрим, — продолжил всё тот же голос. — Мы разыскиваем в этих краях беглого преступника, которому вменяют измену родине.       — Один из таких прямо перед вами, — сухо заметил Василий Михайлович. — Не меня потеряли?       Смешок. Затем, мягко:       — Так мы посмотрим багажник?       — Разумеется.       По снегу проскрипели чужие ботинки. Марина хорошо представляла себе эти ботинки: тяжёлые, из чёрной кожи, подбитые изнутри мехом. Сотрудники Морозного Комитета бедности обычно не знали. Вездеход резко дёрнулся, словно потревоженное животное, Марина почувствовала, как внутрь ворвался жадный зимний холод — это полицейский распахнул двери. Ей казалось, она чувствует на себе этот взгляд, внимательный, немножко насмешливый, снисходительно-понимающий, казалось, оберегающая её перегородка для него насквозь прозрачна, казалось, он вот-вот вытянет огромную, когтистую руку и вытащит её из убежища, а Марина даже сделать ничего не сможет, просто повиснет в этой руке, как беспомощный полуслепой котёнок, жалобно молотя лапами по воздуху, и чужое дыхание взметнётся вверх вслед за её собственным, растерянное, паникующее, обречённое, и огонь ей больше никогда не поможет, потому что его отнимут, как уже отняли всё, когда она была ребёнком, её даже мама не спасла, что она-то сможет сделать…       — Беглянку зовут Марина Дегтярёва, — маслянистый голос раздался совсем близко, Марина зажала себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Сердце у неё колотилось беспорядочной очередью, чудо, что никто не услышал. — Высокая, рыжие волосы, светлые глаза, вооружена пиро Глазом Бога. Вы никого не встречали, кто подходил бы под это описание?       — Нет.       — Уверены?       — Да.       — М-м… А на сколько лет вас сослали, профессор Лебедев, не напомните? — спросил голос почти участливо, не сдвигаясь с места. Зашуршали вещи, застучали какие-то банки: это полицейский перекладывал вещи с места на место, методично перерывая каждую коробку. — Пятнадцать?       — Тридцать.       Тридцать лет. Это почти в два раза больше, чем сколько Марина прожила на белом свете.       Ей страшно захотелось заплакать.       — Время — очень интересная стихия, Василий Михайлович, — на пол упало что-то стеклянное, со звоном брызнуло во все стороны сотней осколков. — Уверен, в ваших исследованиях вы тоже пришли к этому выводу. И как властен над ним человек! — что-то раскололось. По полу покатилось что-то цилиндрическое и тяжёлое. — Во власти Царицы даже превратить тридцать лет в совсем другой срок. Куда более… милосердный. К вам, — треск. — К Елене Вячеславовне, — хруст сминаемой бумаги. — И к Елизавете Васильевне тоже.       Василий Михайлович молчал. Марина прислонилась затылком к горячей панели и зажмурилась, чувствуя, как возвращается к ней её ненависть. Двигатель загудел, нагреваясь, хотя никто из сидящих за рулём не сдвинулся с места.       — Подумайте ещё раз, профессор Лебедев, — голос прозвучал совсем близко к ложной стенке. Марина слышала, как по перегородке лениво барабанят затянутые в кожу перчаток пальцы. — Вы точно никого не видели?       — Нет, — ответил Лебедев.       Шаги зазвучали снова, отдаляясь. Наконец хлопнули двери. Ледяной воздух хлестнул Марину по щеке последней пощёчиной.       — Ну смотрите, Василий Михайлович. Вы знаете, куда писать, если память вдруг прояснится.       — Да.       — Вы же учёный человек, профессор, — продолжал голос с почти звериным наслаждением. Скрип-скрип, отзывался снег каждому вкрадчивому, подкрадывающемуся шагу. — Должны знать, что энергия всегда выбирает путь наименьшего сопротивления.       — Вы закончили проверку? — бесцеремонно перебил Лебедев. — Мы можем ехать?       — …Да, вы можете ехать. Доброй дороги.       Вездеход завёлся снова. У Марины так громко стучало в ушах, что она даже не услышала, как отошёл подальше разведчик, как двигатель заревел, сдвинув всю железную громадину с места, как тихо выдохнула Елена…       — …рина? — донеслось откуда-то издалека, будто сквозь плотный слой ваты. — …там? …шите?..       Марина прижалась лбом к перегородке. Ей было нестерпимо жарко и тесно.       — Вась… …навливай, — врезалась в висок чужая тревога, — …рина, …мозим… хорошо…       Вездеход снова застрекотал, зафырчал и дёрнулся на месте с почти раздражённым гудением, недовольный постоянными остановками. Не успев опомниться, Марина впечаталась щекой в дверцу, и пищавшие вокруг её раскалывающейся головы комары-слова вдруг резко обрели форму и смысл:       — Марина? — но отреагировать она уже не успела, потому что тайная перегородка отъехала в сторону, и Елена Вячеславовна обхватила её лицо холодными ладонями — варежки она небрежно бросила на какую-то из перевёрнутых коробок. — Всё хорошо? Давайте вместе со мной подышим.       — Я нормально, — пробубнила Марина несколько неразборчиво. — Всё хорошо. Просто испугалась. Извините, пожалуйста.       — Никто вас не осудит, — следом за женой в грузовой отсек забрался и Василий Михайлович, уже подзанесённый снегом, и положил тяжёлую руку ей на плечо. — Всё хорошо, Марина.       Они звали её не тем именем, которым она представилась. Марина уставилась на них, суматошно переводя взгляд с одного на другую, гадая, взвешивая своё доверие и их риск, который они взяли себе на душу из-за неё. Лебедевы смотрели на неё в ответ, участливо, но без жалости, с какой обычно смотрят на сирых и беспомощных. Просто со спокойным, искренним пониманием.       — Простите, — повторила Марина совсем тихо. Она повесила голову: толку теперь прятаться, будто она обманет человека с двумя докторскими… — Меня правда Марина зовут.       — Рыжеволосых Марин мы всё равно не знаем, — улыбнулась Елена. — Пускай дальше ищут. Поедете здесь или лучше просто в багажнике? Впереди мы втроём никак не уместимся, но я могу остаться с вами.       — Я не хочу вас утруждать, — беспомощно заморгала Марина.       Елена понимающе кивнула. Повернулась к Василию Михайловичу:       — Поезжай, Вась. А мы пока попробуем тут порядок навести, — она поджала губы при виде разбитого компаса, — вот, значит, что это было за стекло, догадалась Марина, только сейчас разглядев за их спинами устроенный досмотрщиком бардак. — Хуже варваров, честное слово.       — У них полномочия, — сухо заметил Лебедев. Ещё раз сжал Маринино плечо: — Уже скоро приедем, Марина. Не переживайте.       Елена тоже оказалась доктором наук, только филологических. Марина, соскучившаяся по разговорам с Кадышевой, как по свежему воздуху, заворожённо слушала про перевод теологической литературы иноземных регионов и его влияние на развитие Снежного и его древней версии, не понимая каждое пятое слово, но пытаясь запомнить каждое, чтобы спросить про них потом или чтобы прочесть самостоятельно. С каждой историей, которую Елена вплетала в канву повествования так же изящно, как Таня — давно-давно, совсем в другой жизни… — вплетала золотистую пряжу в свою вышивку, Марина понимала, в каком крохотном мире прожила последние годы — в какой-то голой беззвёздной каморке с завешанными иконами стенами. Лишь в библиотеке Виктория Валерьевна подводила её к единственному потускневшему от времени окну, в которое они и вглядывались, вдвоём, одна осчастливленная памятью о долгой прожитой жизни, другая заражённая кощунственным для величественного Зеркального интересом.       Даже когда они выбрались из вездехода уже в Лесовке, свет, лучившийся из рассказов профессора Лебедевой не погас, а остался гореть внутри Марины рядом с её пламенем, отгоняя даже ту черноту, что завывала заунывными голосами вокруг небольшого посёлка — городом его было не назвать.       Жили Лебедевы скромно, в небольшом одноэтажном домике, наполовину закопанном под землю, но, едва ступив под их крышу, Марина поняла, что место это любили. И что сильные люди всегда, в любых, даже самых страшных обстоятельствах оставались людьми. В доме царил идеальный порядок. На столе стояла простая глиняная посуда, раскрашенная слегка выцветшей глазурью, мебель была старая и исцарапанная годами использования, а потолок — до черноты прокопчённый дымом, но каждый предмет, каким бы старым он ни был, стоял на своём месте и служил своей цели.       А на бесчисленных разного размера полках теснились прижатые друг к другу книги.       Василий Михайлович проследил за её восхищённым взглядом.       — Как их только сюда не провозят, — сказал он с улыбкой. — Но — получается ведь. Вы чай пьёте или кофе? Я заварю, вы сходите умойтесь, лучше с вечера, вдруг с утра дальше надо будет ехать.       — Чай, в переднем кармане, — запоздало отозвалась Марина, и вдруг схватилась за рюкзак. — У меня же сахар есть! И сухари с изюмом!       Лебедевы с изумлением смотрели, как Марина достаёт из вещмешка всё, что дал ей с собой Боря.       — Сахара уж год как не видела, — вдруг засмеялась Елена, прикрывая рот ладонью. — Марина, да вы чудо!       У Марины с такой силой перекосилось лицо, что она порадовалась, что успела отвернуться к стене.       Одежда, которую Елена, не слушая робких возражений, выдала Марине вместе с крупным куском домашнего мыла, повисла на ней, как на вешалке, даром, что хозяйка дома сама не отличалась пышной фигурой. Василий Михайлович только головой покачал, поджав губы.       Едва они сели за стол — Марина последней, отжимая полотенцем мокрые волосы, с которых слезла половина краски, и старательно отгоняя от себя воспоминания о пограничной сторожке, в которой тоже всегда пахло чем-то по-домашнему сладким, — как в дверь легко и быстро постучали. Марина пригнулась к столешнице, схватив спрятанный в карман штанов Глаз.       — Всё хорошо, это свои, — ласково сказала Елена, положив свою ладонь на её.       Василий Михайлович вернулся от двери с другим таким же рано постаревшим мужчиной, который, наверняка, тоже был лет на двадцать младше от того возраста, который Марина ему немедленно присудила в своей голове. В отличие от заросшего бородой Лебедева новоприбывший был гладко выбрит, полностью седые, почти белые волосы у него вились мелкими кудрями, как у самой Марины, а под мышкой он держал шахматы. Стоило ему увидеть неловко повернувшуюся Марину, как он улыбнулся, у уголков зелёных — колдовских — глаз собрались слишком глубокие для такого открытого и доброго лица морщинки:       — Здравствуйте! Всегда рад видеть у нас новых гостей, пусть даже проездом, — он протянул Марине руку, сняв потрёпанную варежку. Марина сообразила отпустить Глаз и ответить на рукопожатие, поглядывая на незнакомца с опаской. — Вы не бойтесь. Лесовка — место малоприятное, но ничего смертельного. Вы знаете, к ней даже растения приспособились! Вот, например, чистец, оленьи ушки его зовут, видели наверняка на Севере — у него мутовки биолюминисцентные сделались, невероятная скорость эволюции и при этом отличный пример приспособления. Я подозреваю, что это они с бактериями в симбиозе делают, есть тут такие…       — Лёва, дай ты поесть человеку, — вздохнула Елена. — Сядь, пожалуйста, прежде чем про симбиозы свои рассказывать.       — Да-да, конечно, дурная я голова, — наигранно-комично схватился одной рукой за голову… Лёва. Марина точно знала, что так его звать не станет.       На второй его руке, которую он положил на стол, пока стягивал утеплённую шубу с тяжёлым воротом, не было ни единого ногтя, только страшные багровые шрамы, явно заживавшие в полевых условиях. У Марины скрутило живот и горечь подкатила к горлу.       — Лев Викторович, биофак ЗлатГУ, — представился мужчина.       — Марина.       — Очень, очень приятно! Отдыхайте, Марина, Лебедевы вас в обиду точно не дадут. Да и мы тоже. Вась, ничего, если Шура сейчас подойдёт? Мы не знали, что вы не одни приедете…       — Вы с Шурой будете очень кстати, — кивнул Василий Михайлович. — Марина, как вы планируете дальше ехать? Через Златую, я так понимаю? В Мондстат или в Фонтань? Паромом? Баржей?       — Вася, я ещё раз повторяю, дайте поесть человеку. Шура придёт, и всё сразу вместе обсудите. Сейчас по два раза всё рассказывать будете, толку.       Шура — «Александр Борисович, геолог, с Горного Государственного» — оказался высоким усатым богатырём с грохочущим лавиной голосом и чёрными глазами. Марине подумалось, что он очень похож на медведя. Новоприбывший поставил на стол тяжёлую банку, обтянутую потрёпанной клетчатой тряпкой, подвязанную бечёвкой. В банке переливалось что-то густое, янтарного насыщенного цвета.       — Поменяемся? — подмигнул он Марине, увидев её сахар.       — А что это? — спросила в ответ Марина.       Все четверо молча уставились на неё, и Марина уже успела втянуть голову в плечи, подумав, что допустила очередную идиотскую ошибку, навеки заклеймив себя в их глазах последней идиоткой, как вдруг Александр Борисович улыбнулся, пусть явно через силу, и открутил плотно присаженную крышку. Банка в его ручищах казалась совсем крохотной.       — Мёд. Попробуй чуть-чуть.       — Местные пчёлы, — сдавленно сказал Лев Викторович, прервался, потёр глаза рукой без ногтей, продолжил увереннее: — Местные пчёлы его прячут в таких необычных сотах, что мы сначала думали, что это просто местный светящийся янтарь и использовали их для освещения, когда с воском была беда, — Марина зачерпнула ложечкой самый край вязкой жидкости, лизнула, и её мир расцвёл таким насыщенным вкусом, что места для пчёл, янтаря и биологических особенностей Лесовки в нём не осталось, но голос учёного она продолжала слушать, не особо, впрочем, различая, что именно он говорит: — Господи, ну что это такое? Ну что они делают, взрослая девушка не знает, что такое мёд, кого они там растят?!       — Солдат, кого же ещё, — отозвалась Елена и подвинула к Марине её кружку с чаем. Насыщенный крепкий чай со сладким мёдом вместе превратились во что-то чудесное: терпкое, пряное, сладкое и цветочное, в котором можно было просто раствориться. — И я не думаю, что Марине даже восемнадцать есть, Лёв.       — Мне пятнадцать, — отозвалась Марина, проглотив очередной небольшой глоточек мёда, и заставила себя оторваться от банки.       Кто-то вздохнул. А может, все сразу вздохнули.       Марине было тепло, уютно и не страшно. Ей было, признаться честно, всё равно, кто и почему решил вздохнуть.       — Я сбежала из пансиона Зеркальный, где учат Зеркальных Дев, — продолжила она. Собственный голос исходил откуда-то из другого места, может, из правого верхнего угла комнаты, может, из середины стола, но не из её рта. Она даже не чувствовала, как у неё двигаются губы. — Сначала не выдержала моя вера, потом терпение моих… наставниц, потом уже моё. Бежать дальше я хочу через Южный Златоград, на барже. Чем меньше людей меня увидит, тем лучше.       Александр Борисович накрутил на палец жёсткий чёрный ус. Лебедев подошёл к одной из книжных полок и снял с неё крупный тубус. Когда он развернул побуревший от времени и влаги пергамент, Марина поняла, что это карта, только не Снежной, а всего Тейвата. По сравнению с этой громадиной карта в её атласе, который пришлось оставить в Зеркальном, казалась листочком для самостоятельной работы.       — Из Златограда можно попасть как в Фонтань, так и в Мондстат, — помимо обычной легенды карта была исчерчена чужими карандашными пометками. Словно маршруты, какие-то невидимые дороги, по которым жители Лесовки помогали попавшим в беду людям выбраться из страны. Александр Борисович категорично перечеркнул пальцем витиеватую надпись над водным городом:       — В Фонтань я бы плыть не советовал. Туда проще и быстрее попасть, но учитывая, что вы из Зеркального, а у Снежной с Фонтанью крепкие политические отношения, как бы это не кончилось экстрадицией.       — Ещё и Сумеру рядом, тоже плохо, — добавил Лев Викторович, перегнувшись через Александрово плечо и уверенно положив тому руку на спину. — Дотторе местная Академия только на словах выгнала.       — Значит, в Мондстат, — подытожил Лебедев. — Это баржа под третьим номером, последние пять лет отходит с пятого дока, не думаю, что на шестой они решат это поменять. Вас учили языкам?       — Мондстатскому и общетейватскому, да.       — Это замечательно. Присутствие фатуи в Мондстате минимально, обе стороны стараются его не афишировать, но по имеющимся новостям друг другу они сильно не нравятся. Не думаю, что вам откажут в дипломатическом убежище, если вы его запросите.       — Погоди с убежищем, — покачал головой Александр, — не надо выносить эту историю в общественное поле. Ни Марина, ни, тем более, Мондстат этого не выдержат, у них почти вся армия в отъезде, они могут просто отказаться рисковать.       — Они ж за свободу? — вскинул бровь Лев.       — И за безопасность своих граждан, коим Марина пока что не является. Случись Предвестникам обратить на них особое внимание, у Мондстата даже архонта нет, чтобы их выпереть. Если официально обвинять Снежную, нужно выбирать государство, которое может возразить Царице, — Марина невольно села ровнее, услышав такое богохульственное, простое обращение без доли благоговения в голосе. — Лиюэ, например.       — А до него, к слову, очень удобно добраться из Мондстата.       — Марина, это не инструкция, если что, — заметил Лебедев Маринин перепуганный взгляд, который она в панике переводила с одного учёного на другого. — Это у моих уважаемых коллег включился режим мозгового штурма.       — Да, да, конечно, — поспешно замахал руками Лев, — Мариша, милая, ваша первостепенная задача — сесть на третью грузовую баржу и пересидеть две недельки на воде. Справитесь? Еды мы вам с собой дадим, до Златограда маршрут построим, к кому за транспортом обращаться скажем. Все эти переезды в Лиюэ, обвинения, борьба с режимом Царицы — это так, два старика не могут смириться со своим пожизненным заключением, вот и строят утопические сценарии.       — А почему вы отсюда не сбежите? — спросила Марина, слегка расслабившись.       — У Лёвы на Златой сестра и мать, — тихо сказал Александр. — А у меня — сын от первого брака, двенадцать лет.       — А про нашу Лизу ты слышала, — добавила Елена.       — Никто из этих людей не проживёт и суток, если в Комитете узнают, что мы сбежали из Лесовки. А организовать одновременную эвакуацию такого количества людей, да ещё так чисто, что концы в воду… Такое нам и в Заполярной бы провернуть не получилось, что уж про эту трясину говорить.       — Поэтому мы делаем то, что можем делать, — продолжил Лев. У них с Александром это как-то легко получалось, подхватывать мысль друг за другом. — Помогаем тем, кого в Снежной никто не держит. У кого есть шанс жить дальше, за пределами этой продрогшего лагеря. Это, поверь, ничуть не хуже — знать, что ты часть чего-то настолько большого и важного.       Меня держит, хотелось заорать Марине, меня всё равно что тисками ледяными держит, он же промахнулся, ради меня промахнулся, а Маша рисковала всем и больше, просто чтобы принести мне котлету, которую я потом при ней же и выблевала, меня ещё как держит, вы!..       Она промолчала и кивнула, вперив взгляд в столешницу. Её возражения были просто смешны — и Митя, и Маша знали, что делали, отсылая её прочь из пансиона. Это был их выбор. Личный.       Люди, как потихоньку начала понимать Марина, вообще довольно часто делали выборы. А другим людям ничего не оставалось, кроме как между ними маневрировать, чтобы чужие выборы не налезли на их собственные. Вот такой эта долгожданная свободная жизнь и получалась — спутанным многоцветным клубком из самых разных выборов. Ей повезло оказаться в том узелке, где выбор людей просто делал ей больно, но она могла с ним смириться и принять его, не наступая на горло собственным желаниям.       — Спасибо вам, — сказала она наконец. — Я ведь не смогу вам писать, да?       Ей тоже страсть как хотелось для них хоть что-нибудь сделать.       — Вряд ли, милая, — покачала головой Елена. — Новости к нам приходят редко, от таких же неравнодушных со всего Тейвата. Если ты на таких наткнёшься, поверь мне, ты их сразу узнаешь.       — Сама не пытайся, — предупредил Александр. — Писать осуждённым по восемьдесят пятой — всё равно что мишень себе на лбу нарисовать.       — Ты и без нас справишься, — добавил Лев. Правда, Марине казалось, что их в соседние комнаты рассади, они так и продолжат друг друга подхватывать.       — Откуда вы знаете? — спросила Марина, порядком устав от этой фразы.       — Меня приговорили восемь лет назад, и эта тропа уже существовала, когда я сюда приехал, — тепло сказал биолог, — я очень хорошо знаю людей, которые решаются отсюда бежать. Ты хочешь жить, Марина. Жить, думать, открывать, выбирать и чувствовать. И это, — он указал взглядом на Глаз, который Марина в какой-то момент положила рядом с собой на стол, — лишь одно из немногих этому эмпирических доказательств.       Глаза защипало, а горло стянуло удавкой. Марина улыбнулась ему сквозь слёзы. Лев Викторович ласково сжал её пальцы своими, изуродованными.       — А теперь, когда очевидное мы выяснили, давай разберёмся, куда тебе ехать после Лесовки, — Александр положил на их сцепленные ладони свою, громадную, и крепко сжал. — Вась, неси карандаш и ручку, Лен, блокнот. Марина, не стесняйся и возьми уже себе ещё этого чёртового мёда.