Безупречные

      Только на третьи сутки Марина смогла заставить себя уснуть. Забившись в угол условленного пустого контейнера, она загнанным зверем смотрела на оставленную щель, в которой опять видела какой-то кусок неба да край соседнего крытого отсека, в котором ехало что-то, что нужно было спасать от сырости, боясь даже случайно моргнуть, закрыть глаза, провалиться в бессознательную темноту даже на несколько минут.       Никак, никак она не могла заставить себя поверить, что Предвестник фатуи просто дал ей уйти. Они лгали, все, до последнего, лгали куда более умело и ловко, чем она сама, Марина держалась за это убеждение всю осознанную жизнь, и оно её несколько раз и спасало: не доверяй никому, у тебя нет здесь друзей, всё держи при себе, ни с кем не откровенничай, они не помогут, они воспользуются, а потом предадут. Доверять можно было людям, тем, кто не был частью этой военной машины или стал ею не по своей воле. Предвестники знали, на что шли, выражаясь сложным термином, который обронил Лебедев, они были одними из главных выгодоприобретателей этой войны, им было важно, чтобы она продолжалась.       И Капитано — не исключение. Пусть сколько угодно проповедует своим убедительно низким, уверенным голосом, пусть с хирургической — куда уж там Доктору… — точностью выискивает места, в которые надо ударить, чтобы она засомневалась, испугалась и растерялась, как в Заполярной, пусть делает что угодно.       Все они только и делают, что лгут. Работа у них такая.       Поэтому, когда на третий день Марину всё-таки сморило и, моргнув в очередной раз, чтобы дать отдых слезящимся даже от тусклого рассветного солнца глаза, она открыла их снова навстречу ало-розовому закатному небу. Она проспала почти целые сутки — и за это время никто не покусился на её свободу и жизнь.       А что было в доках после отплытия баржи?.. Хоть бы Гене хватило выдержки не выдать Лесовку, подумала Марина, презирая себя за эту мысль, потому что это из-за неё ей приходится теперь надеяться на Гену, оставшегося в одиночестве с этим безумцем. Может, у них — у Лебедевых, у Льва Викторовича, у практикантов его кафедры в ЗлатГУ, которые довезли её до города, выдав за своего экспедиционного стенографа, у Гены и его товарищей в доках, — и на этот случай было припасено какое-то ловкое, быстрое, надёжное решение, до которого Марина своей необразованной головой в жизни бы не додумалась. Тропа ведь существует очень давно, дольше, чем Марина живёт на свете, она многое выдерживала, в конце концов, её создали прямо под носом Первого Предвестника — неужели, они не скинут с хвоста Четвёртого?..       Она спрятала дрожащее лицо в такие же дрожащие ладони и выдохнула. Дрожь не унималась, как бы упорно она ни куталась в Митин полушубок и как бы ни окружала себя пламенем.       Огня она не боялась, хотя едва не погибла в собственноручно устроенном пожаре. Всё её импульсивность, её безрассудство!.. Чудо, что пресловутая деревянная кровля и в самом деле не рухнула им обоим на головы.       Быт на барже был крайне неприхотливый. На пятый день Марина рискнула отойти от своего контейнера подальше, упрямо не теряя приметную красную крышу соседнего отсека из вида, и подойти к борту. Крупное, тяжёлое судно шло по водной глади так легко, что казалось, будто она стоит на земле. Стоило ей взглянуть на окружающее её море — пусть внутреннее, но такое громадное, что земли не было видно даже полупрозрачным силуэтом у самого горизонта, — как Марина тут же вспомнила, что не умеет плавать, и боязливо отошла подальше. Ей быстро стало неуютно. Человек должен ходить по земле, а не удирать от неё на хрупкой и ржавеющей посудине.       На некоторые контейнеры были приклеены или как-то пришпилены бумажные декларации их содержимого: сотни килограммов угля, железа, алюминия… Алхимические ингредиенты, какие-то детали, названия которых Марина не знала ни на родном, ни на фонтаньском, ни на мондстатском языке. Для чего Мондстату — якобы мирной, довольно безалаберной стране, одержимой своим вином, своими одуванчиками и своей свободой — порох? Для чего им сталь, как не для ковки мечей.       Медленно, не бросаясь в глаза, война Царицы наступала на Тейват так же неумолимо, как ревущая горная лавина спускалась на ничего не подозревающий горный посёлок, где жили фермеры да овцепасы. Марина терпеть не могла признавать чужую правоту над своей, но Капитано знал, о чём говорил. Если уж даже земля ветров не могла спастись от войны, кто сможет? Иназума, скрытая за таким океаном, которому это внутреннее море в подмётки не годилось? Нет, потому что фатуи проникли и туда.       Тихо рокотал мощный двигатель. Лопасти размером с пару этажей Зеркального молотили по воде где-то внизу, Марина слышала шелест раздражённо пенящейся воды. В воздухе тянуло солью и железом, под палящим сверху солнцем ей было немного душно, а полушубок давил на плечи горячей тяжестью.       Мне же жарко, вдруг поняла Марина, когда по шее скользнула тёплая капля пота.       Впервые за всю северную жизнь, где спать под одеялом иной раз приходилось даже летом, где солнце не грело никогда, ей было жарко.       С трудом, едва себя пересилив, она всё-таки оставила полушубок в контейнере, служившем ей жильём, и осталась в одной плотной рубахе, застёгнутой на все пуговицы под горло. Слабый морской ветерок волновал ткань, и та то сминалась новыми складками, то вдруг раздувалась вокруг её тела, как какой-то очень странный воздушный шар, то, стоило ветру, изменчивому, как время и люди, сменить направление, вплотную облепляла руки и туловище.       Неужели в Мондстате всегда так тепло? Марина читала об этом в атласе: «средняя зимняя температура — минус пятнадцать, старожилы рассказывают о суровых зимах, когда градусник мог опускаться до минус двадцати», но разве такое возможно?       Минус двадцать — это сентябрь. Если повезёт, октябрь.       Жара ей не нравилась. Пламя дышало рядом, размеренно и глубоко, словно тоже привыкало к запаху соли вместе с ней. С Глазом Марина теперь не расставалась — Александр соорудил ей из лишних железок плотную цепочку, и она носила его пристёгнутым к брюкам, иногда убирая в карман.       На исходе первой недели Марина, отдохнув, отоспавшись и отбросив идею, что фатуи прямо сейчас гонятся за ней на реактивных пиро-катерах, заскучала. Она излазала весь корабль, вконец осмелев, заглянула даже в рудимент капитанской рубки, посмотреть на сложные механизмы и магические карты, по которым баржа сама поправляла свой курс, если ей случалось от него отклониться. Что-то ей подсказывало, что она внимательно изучила — и даже потыкала в потемневшее от времени стекло — чудовищно дорогую коммерческую тайну, но куда она с ней, опять же, явится. В Мондстате таких технологий отродясь не водилось.       Чтобы занять чем-то руки на оставшиеся несколько дней плавания, она решила пересобрать рюкзак. На самом его днище, прямо под банкой мёда, которую она уже успела опустошить примерно на четверть, и под тёплым, вручную расшитым одеялом, Марина, сначала не поверив своим глазам, разглядела небольшую, но толстую книгу в тёмной обложке с золочёным тиснением на корешке.       «Тейватская ботаника: от мха до сосен».       И, на форзаце: «Марине, от Березинских и Лебедевых. Лёгкой дороги».       Она плакала так, что боялась, что выплачет всю воду из организма и истратит и без того скудные запасы, которые успел погрузить в контейнер Гена: найти на автоматизированной барже питьевую воду было то ещё приключение, а выпаривать соль из морской она не умела.       Она так сильно надеялась, что с ними всё было в порядке…       И с ними, и с Борей, и с Митей, и с Таней, и с девочками, и с Кадышевой, и даже с теми двумя молотобойцами, и…       Слёзы всё текли и текли, и Марина изумлялась, как долго, оказывается, может плакать человек, как много в нём может быть горя.       Выплачет ли она когда-нибудь своё? Целиком, до дна, чтобы оставить его за спиной и больше не вспоминать? Или оно будет вечно идти за ней по пятам, как война, как смерть, как пламя, а она так и будет плакать, плакать, плакать?..       Когда на десятый день пути впереди замаячили смутные и теряющиеся в поднявшейся от моря дымке силуэты гор и лесов, Марина сначала растерялась: заметалась суматошно по открытой палубе, потом пригнулась, будто с такого расстояния кто-то мог разглядеть её в морскую трубу, потом убежала в лабиринт знакомых контейнеров и спряталась в нём, напротив своего, зажав уши руками и шумно, с присвистом, дыша через рот, пока голова не закружилась от кислорода.       Все старые тревоги поднялись на поверхность уродливыми пираньями: что если её там уже поджидают? Вот прям на причале, с ружьями, с наручниками, с ближайшей стенкой для расстрела? Что если мондстатское правительство действительно решило не спорить с ощетинившейся оружием северной державой и выдаст её, стоит кому-то зоркому разглядеть её лицо в толпе? Хорошо ли держится на волосах краска? Примут ли отчеканенные в Снежной деньги в оплату кровати в первом попавшемся кабаке? Чеканили ли в Снежной вообще деньги, если мора была родом из Лиюэ?       Куда ей идти, в конце концов.       Нет, Марина знала, куда ей надо попасть, сойдя с корабля и добравшись до города с первой повозкой, но что делать потом? Куда ей девать всё богатство жизни, подаренное ей несколькими хорошими, добрыми и честными людьми, которые куда лучше смогли бы им распорядиться?..       На самом деле, первым вопросом, который ей пришлось решать, была мондстатская речь.       Марина не понимала ни слова.       Нет, ладно, слова-то она разбирала, быстрые, беглые, с прожёванными окончаниями или вылезающими не там, где нужно, дифтонгами, но пока она успевала расшифровать, вспомнить и перевести одно слово, человек успевал сопроводить его ещё двадцатью, не считая пресловутых отделяемых приставок, про которые она вечно забывала. Выбравшись со своей баржи — вот это оказалось очень просто — на пристань, переполненную весело щебечущим народом, среди которого не было ни единого фатуи, Марина осталась стоять в первой попавшейся тени, сжимая рюкзак и пытаясь примирить свой разум со скоростным речитативом чужого языка.       Общетейватский, в котором она чувствовала себя более уверенно, местные почти не знали, зато на её неуклюжие попытки говорить на местном реагировали так, будто Марина звёзды в небе повесила: смеялись, повторяли по пять раз всё, что она не понимала, сопровождали речь бурными экспрессивными жестами или просто дёргали за одежду проходящего мимо… либо соседа, либо просто незнакомца, для местных между этими категориями не было особой разницы, и просили его объяснить на общем — вдруг тот знает.       А за поездку до города — на почти такой же повозке, на какой ездили на охоту ловцы крио, только запряжённой настоящей пегой лошадью, которую Марина долго и заворожённо гладила по бархатному носу, — она заплатила в итоге ровно ноль моры. Хозяину — торговцу вином какой-то мудрёной и популярной марки, представителю какой-то шибко богатой семьи с непроизносимой фамилией, — видимо, стало жалко растерянную иностранку с наброшенным на плечи зимним полушубком и судорожно искрящим Глазом, поэтому подбросить он её согласился просто так.       Или за историю. Марина сразу поняла, что в Мондстате очень любили истории.       Она с трудом, соврав в половине мест и выдумав вторую половину, рассказала на корявом мондстатском, что в Снежной, к тому же, на севере, проще застрелиться, чем прожить нормальную жизнь, поэтому она рискнула попытаться пожить где-нибудь ещё. Например там, где тепло. Фатуи она не упомянула ни разу, обошлась обтекаемым «главному Снежному работодателю это не очень понравилось».       — Нам они тоже не нравятся, — понимающе закивал седой мужичок лет шестидесяти в смешных очках-половинках. У него все ногти были на месте, а пуговицы на лацканах жилетки были из настоящего серебра. — Вроде, сами себе на уме, а нос норовят сунуть в каждую бочку. Нехорошо это.       — Разумеется, — согласилась Марина.       Это люди, напомнила она себе, которые ни разу в своей жизни не слышали про Лесовку. Им ни разу не угрожали Зимней молитвой.       Семья, на которую работал мужичок, мистер Эльзер Харрельсон, именовалась Рагнвиндры. Марина повторила раза три, трижды ошиблась, в итоге махнула рукой. Она всё равно на дух не переносила алкоголь и, когда деньги кончатся, а брать их где-то придётся, постарается выбрать такое место, где ей не придётся иметь дело ни с вином, ни с шампанским, ни с чем.       Кругом зеленело. Марине пришлось вспомнить, что во всём мире, вообще-то, лето. От первого закатника, которым угостил её на одной из стоянок Харрельсон, у неё слезы брызнули из глаз, такой он был сладкий и сочный. Марина объелась ими настолько, что хотела даже отказаться от ужина, который Харрельсон, не спрашивая, приготовил и разделил на двоих.       — Марина, вы что! — замахал он руками, когда Марина потянулась к вещмешку, — вы же что гость, это же традиция, я вас угощаю!       Лишь на последней стоянке, после которой им предстояло пойти разными дорогами: Харрельсону на винодельню, Марине в город — она убедила его угоститься мёдом.       — У меня был друг из Снежной, — заговорил после долгой паузы Харрельсон, сначала сыто причмокнув губами, — вот он всегда его привозил, когда бывал у нас. Давно это было, — он посмотрел на разомлевшую у огня Марину, несуразную, в одежде с чужого плеча, с огромным вещмешком, с недоеденным закатником на коленке, к которому заинтересованно приглядывалась пегая Долли, прядая ушами. — Снежная тогда была совсем другой страной. Он мне рассказывал, конечно, что лучше уже не будет, только хуже, а я, дурак, не слушал совсем. Это ещё при старом хозяине было, упокой его ветер…       Марина совсем не знала этих людей: ни хозяина, ни молодого наследника, да и самого Харрельсона тоже не особо, — но горе распознавать научилась хорошо. Она невесело скривила губы.       — При мне хорошо уже не было.       Эльзер горестно покачал головой.       От вина Марина отказалась решительно, но старика поблагодарила со всем теплом, которое смогла в себе наскрести. Ей повезло наткнуться именно на него. Эльзер ничем себя не выдавал, большинство встречавшихся им людей принимали его за простого виноторговца, но Марина подозревала, что настоящая его должность звучала куда более весомо. А в порт он приехал, потому что, как заслуживающий уважения руководитель, проверял лично, что запущенная им торговая линия с Фонтанью работает так, как должна.       Ступить на мост у неё получилось не сразу. Марина помялась с ноги на ногу, шкрябая ногтями по лямке вещмешка. Пусть архонт Мондстата давно оставил свои земли, ей казалось, что он взъярится на неё, пришедшую осквернить своей рабской верой его свободный город, и вернётся и разорвёт её в клочья разъярённым штормовым ветром.       И ничего не произошло. Она только голубей распугала на середине моста.       В самом городе пахло цветами. Цветы были повсюду, даже первые сто страниц Ботаники не помогли Марине определить их все. Запах был пряный, настойчивый, и, что ещё хуже, он мешался с другими, не менее сильными: выпечки, жареного мяса с подливкой, которое очень любили в Мондстате, вездесущих одуванчиков, озёрной воды, ещё цветов, раскалённого металла от кузнецкой лавки слева от входа… Всё пахло. Всё шумело — над городом словно хлопала крыльями гигантская птица, но на самом деле это оказались скрипучие ветряные мельницы, бог весть что забывшие в городе. Марина шагала по старой, отполированной тысячами подошв брусчатке, вылавливая из людской трескотни отдельные слова, вжимая голову в плечи от каждого взрыва хохота, сжимая пальцы на Глазе, когда кто-то проходил слишком близко.       Всё резало глаза. Слишком ярко, слишком много, слишком броско… Это был город, очень давно не знавший налётов или голода.       И хорошо. Во-первых, он бы не выстоял. Во-вторых, жаль было бы терять такую красоту.       По счастью, главный ориентир Марина не теряла из виду даже за утыканными вплотную друг к другу высоченными домами с разноцветными крышами и торчащей из-под сводов зеленью. Поднимаясь по бессчётным лестницам, умывая лицо леденящей зубы водой из фонтана, уклоняясь от расслабленных, беззаботных людей в однообразных доспехах, Марина держала его перед глазами.       Собор Барбатоса. Прямо перед входом высилась огромная каменная статуя — бесполое существо с закрытыми глазами в просторной мантии протягивает к городу руки, словно хочет ему что-то показать или просто осыпать его пушинками одуванчиков. Марина опустила голову, не желая встречаться взглядом даже с каменным подобием бога.       Она здесь не ради его совета. И не ради его подопечных.       — Скажите, пожалуйста, — обратилась Марина к одной из монашек, опознав их по традиционно скромной чёрно-белой форме. Несчастной молодая девушка не выглядела, наоборот, всё в ней светилось какой-то тихой, понимающей воодушевлённостью. И всё равно Марине было рядом с ней некомфортно. — Я могу зайти на кладбище?       Фатуи в городе она уже успела увидеть. Они её — вряд ли. Всё-таки Зеркальных Дев тренировали не попадаться зазря противнику на глаза. При этом за Мариной всё-таки следили, это чувствовали и она сама, и греющий бедро сквозь брюки Глаз, который она вызывающе оставила на виду.       — Да, конечно, — девушка взглянула на неё с непритворным сочувствием. — Если почувствуете, что вам нужно с кем-то поговорить…       — Вряд ли, — обрубила Марина. Поморщилась: в Мондстате так не принято. Добавила сквозь зубы: — Спасибо.       — Храни вас ветер…       Прежде, чем зайти в тенистый сквер, среди которого серыми кольями дыбились надгробные камни, один другого мудрёнее, Марина через плечо обернулась на площадь. Кто-то из этих людей, собравшихся среди пушистых цветочных клумб и слушавших какую-то звонкую жизнерадостную песню, сверлил ей затылок похлеще врезающегося в мерзлоту бура. Она скользила взглядом по воодушевлённым, открытым лицам, стараясь хоть в одном разглядеть то, что её так беспокоило, тревожило…       Она уже испытывала этот неприятный холодок раньше. Такой странный цепенеющий страх, будто ледяная звезда впилась в лицо своим равнодушно-внимательным взглядом, прямо с чёрных северных небес.       Но когда?..       На кладбище чужой взгляд за ней не последовал, и, только оказавшись в прохладной сени какого-то крупного разросшегося дерева, Марина смогла осмыслить своё воспоминание.       Последний раз таким взглядом — чужим, из другого мира, из соседней жизни — на неё смотрел Первый Предвестник.       Передёрнув плечами, Марина быстро зашагала по мощённой тёмным камнем тропинке, бегло проглядывая надписи на камнях. Она не надеялась особо, в конце концов, это была её собственная сумасбродная задумка, её предположение, что если фатуи наврали один раз, то наврали и все остальные, значит, может быть, Мондстат не обходился с умершими на своих землях так, как обходились со своими мертвецами обитатели Зеркального? Может быть, Мондстат, отгрохавший во главе города огромный каменный памятник милосердию и набравший специально обученных его выказывать людей, относится к смерти с тем уважением, которого она заслуживала?       Почти вплотную к седой спине собора Марина разглядела свежий могильный камень со знакомым гербом на самой вершине и сразу свернула к нему, чувствуя, как уже привычно сдавило горло.       «Иоанна Никитична» было выбито на камне неумелой, но старающейся рукой, которой явно был в новинку чужой снежный алфавит. Дат не было. Эпитафий тоже.       Но была могила.       Марина остановилась перед ней, сжимая и разжимая кулаки. Она не знала, что её сюда привело, не знала, почему ей было так важно оказаться правой в своём предположении — не такие уж рыцари и звери, раз похоронили пришедшего на их землю с дурными намерениями захватчика так, как захватчики не хоронили народных героев у себя на родине. Спроси её, кто ей был важнее: дева Иоанна, которую она почти не знала и плохо помнила, или собственное душевное спокойствие, — Марина не смогла бы ничего ответить.       У неё был единственный оставшийся ориентир. Единственное знакомое место во всём чудовищно громадном мире, по которому её несло невидимым течением, на пути которого то и дело вырастали камни. Последний человек, с которым её что-то связывало.       — Соболезную, — тихонько сказали рядом, еле слышно, Марина первые два слога вообще списала на какой-то странный ветерочек.       Развернувшись и чуть не зарядив незнакомцу локтем в лицо, Марина охватила ладони пламенем:       — Что вам нужно?! Кто… — она нахмурилась. — Кто вы вообще такой?       Мальчишка младше её чуть ли не на полдекады церемонным жестом стянул с лохматой головы вычурную бело-зелёную шляпу и легко поклонился:       — Бард по имени Венти.       — …Бард? — перекатила Марина на языке незнакомое слово.       — Уличный певец, — пояснил Венти. В Мондстате тоже пользовались детским трудом?.. — Вы из Снежной? Как Иоанна?       — …Вы ко всем людям на кладбище с такими расспросами подходите?       — Нет, — покачал головой юноша, которого хотелось, но не получалось обозвать мальчиком. — Только к тем, кому это нужно. Хорошо, что вы к ней пришли.       Марина отсутствующе ободрала начавший было обвивать камень плющ и скривилась от отвращения. Сослуживцы, видимо, про эту могилу и не вспоминали. Если вообще знали о её существовании. Отвернувшись так, чтобы этот… Венти не видел её лицо, она молча принялась стаскивать с камня старые листья и прочую растительность.       Когда сбоку раздался треск рвущейся листвы, Марина вздрогнула от неожиданности. Венти, опустившийся рядом с ней на колени, совсем не переживая за свою светлую одежду, которую он беспощадно испачкал травой, отбросил в сторону выдранный им сорняк и спокойно, тихо улыбнулся.       Они взялись за работу вдвоём, молча, каждый со своей стороны, приводя заброшенную и никому не нужную могилу в порядок.       — Мне сказали, она умерла на миссии, — наконец не выдержала Марина, положив руки на прохладный могильный камень. — Героическая смерть во имя нашего общего дела, которую рыцари Фавониуса отказались расследовать по политическим причинам. Ни вещей, чтобы вернуть домой, ни тела, чтобы похоронить, — ничего не осталось.       — Ты поверила?       — На тот момент — да. Я тогда не знала, как можно этому не верить.       — Я не знаю точно, как она умерла, — признал Венти, — фатуи хорошо скрывают следы, даже мне не сочинить о них ни одной приличной песни. Но я знаю, что она была не плохим человеком.       — С чего ты взял? Она была такая же фатуи, — такая же, как все остальные Зеркальные Девы. Конечно, Дева Ольга её обвиняла в воспитании инакомыслия, но иначе чем сделкой с совестью Марина это называть не собиралась. Каждый справлялся с ужасом своего существования по-своему. Дева Иоанна знала, что организация, в которой она работает, забирает детей из семей, воспитывает из них фанатиков, а потом отправляет на ослепление, после которого они всю свою недолгую жизнь кладут на служение. Может, она успокаивала себя тем, что хотя бы — хотя бы! — она добра к кому-то из этих детей.       Но не ко всем. Только к самым талантливым.       — К плохим людям на могилу никто не приходит, — произнес Венти так ласково, с таким чудовищным пониманием в голосе, что вся Маринина издевательская ненависть разбилась вдребезги об его голос. Наверное, он был очень хорошим бардом. — Расскажи мне о ней что-нибудь?       — Она умела лечить, — выдавила Марина сквозь перехваченное судорогой горло. — Мы… нашими Дарами, гидро-Дарами, мы все умели только убивать. Нас учили ими убивать. Морозить. Резать. Пленять. Добивать нас тоже учили. А она умела этой фабричной поделкой лечить, будто это было её, настоящее гидро.       Когда она всё-таки не выдержала и заплакала, уронив голову перед неказистым памятником, Венти осторожно положил прохладную руку ей на плечи.       — Она была т-такая же, как все, — выдавила из себя Марина, — она т-тоже нас мучала, м-меня мучала. Почему? Почему я тогда?..       — Хорошим человека делает не его правота или отсутствие оной. Даже хорошие, добрейшие люди, верящие в свои заблуждения, порой совершают страшные поступки. Это неправильно, это несправедливо, это тяжело принять: как доброта, проявленная к нам, уживается с такой жестокостью по отношению к остальному миру. В этом и заключается суть того, чему сегодня учит своих детей Царица: извратить что-то столь чистое и искреннее, как любовь, до такой степени, что от неё в конце концов просто ничего не останется. Только идея. Только уверенность, что ты поступаешь правильно. Что ты творишь, сам не ведая что, ради этой самой любви. К близким. К миру. К себе.       — Это так называется? — спросила Марина, найдя в себе силы посмотреть на него. — Любовью?       Юные глаза напротив, причудливого, сине-зелёного цвета, казались такими же древними, как бескрайняя северная Пустошь, как бреющий над морем ветер, как статуя на центральной городской площади.       — А разве нет? Люди ждут, жертвуют, рискуют, совершают безумные, необдуманные поступки, лишают себя чего-то, лишь для того, чтобы оно появилось у другого. Их не ждёт за это ни награда, ни поощрение, иной раз хорошо, если хуже не станет. Они не получат ничего — только знание, что другой человек станет чуточку счастливее, что в его жизни произойдёт что-то хорошее. Скорее всего, он этому порадуется: улыбнётся, зажмурится, просто расслабит плечи, почувствовав чужое тепло и поддержку. А потом, когда сам окажется перед таким же выбором, решит помочь кому-то ещё — просто из бескорыстного желания передать то тепло, которым когда-то поделились с ним, и увидеть его отражение на лице кого-то ещё.       Любовь Савишна… Иваныч с ребятами… Лебедевы… Березинские…       Кадышева…       Боря… Митя…       — Это… сложнее, чем про неё обычно пишут. И страшнее. Гораздо, гораздо страшнее.       — Да, люди перед ней совсем безоружны. А они всё равно любят. И ты любишь. И тебя любят. Разве не чудо?       Нет, хотелось сказать Марине, ничего в этом нет хорошего, ты как беспомощное животное, мечешься от радости к страху, от улыбки к слезам, ты привязываешься к другим насмерть, какой-то нервущейся верёвкой толщиной в собственную душу, а они привязываются к тебе, и нет ничего прекраснее этого соприкосновения, нет ничего теплее, роднее и ближе, а потом оно рвётся, разрушается, пропадает, иссякает, и тебе так больно, и ты думаешь что ты уже никогда, ни за что, ни в коем случае не сделаешь себе так больно снова, лишь для того, чтобы на следующем же шаге наткнуться на это чувство снова и впустить его с той же обречённостью, с какой приговорённый к казни шагает на плаху, потому что хорошее — счастье, улыбка, радость, разделённые с другими, — стоит плохого, и ты это знаешь, поэтому раз за разом принимаешь это проклятое решение: шагнуть вперёд, взять за руку, довериться, доверить…       Вместо этого она молча, не находя в себе сил говорить, кивнула.       Всё ещё поглаживая её по вздрагивающим плечам, Венти ссыпал со свободной ладони пригоршню семян одуванчика, ласково спрятав их среди неровных травинок. Теперь казалось, что могильный камень покрыт родным для Иоанны снегом, будто это какое-то из сотен деревенских кладбищ в Снежной, на крайнем Севере, откуда несколько десятилетий назад у очередной безутешной матери забрали любимую дочку.       — Куда ты пойдёшь теперь? — спросил Венти, чутко подгадав момент, когда Марина перестала всхлипывать.       — А с чего ты взял, что я не здесь останусь?       — Я бард. Я знаю, когда песнь ещё не закончена.       — Звучит, надо сказать, крайне сомнительно. — Марина вздохнула. — Я не знаю. От Царицы так просто не отказываются, особенно побывав в Зеркальном. Я боюсь, что либо фатуи, либо она лично найдут способ снова призвать меня на эту войну. А я не хочу служить. И воевать за неё я тоже не хочу. А обязана.       — Разве? Ты их оставила. Сбежала.       — Мы принадлежим Царице. Не думаю, что моё желание или нежелание имеет для неё значение, — Марина спрятала лицо в ладонях. — Я не знаю даже, мой ли это побег, или это всё одна большая уловка, чтобы сломать меня окончательно. Их очень много, Венти. Они очень сильны.       — Но не всесильны, — настойчиво возразил бард.       — Надеюсь. Пока что.       — Вот что. Обратись за советом к Мораксу, — сказал Венти. — Драконий бог Лиюэ лучше нас всех на этом свете знает, что такое контракт между богом и человеком. Если кто и сможет сказать тебе, как его расторгнуть, так это он. Раз в год…       — Он отвечает на вопросы своих людей, я знаю, — продолжила Марина, — меня многому учили в пансионе. Но… разве он станет меня слушать? Я не его житель. Да что там, я ему даже не поклоняюсь.       — Согласно контракту, любой, кто задаст ему вопрос в день Церемонии Сошествия, получит на него ответ. Легенды не врут, Моракс всегда держит своё слово.       Марина удивлённо моргнула, поражаясь, каким серьёзным вдруг сделался юноша.       — Спасибо, бард Венти. За… — она неловко почесала в затылке грязной рукой. — Да за всё спасибо.       Любовь. Надо же. Всё это время она пыталась вспомнить такое простое слово.       — Я буду рад увидеть тебя снова, Марина, — сказал Венти, поднявшись вместе с ней и положив руки ей на плечи — для этого ему пришлось расправить плечи и почти встать на цыпочки. — Твоё странствие будет славной и светлой песней. Удачной тебе дороги, и да сбережёт тебя ветер.       — Спасибо, — прошептала Марина.       Уже потом, устроившись на ночлег в очередной повозке, идущей в Лиюэ, рассказав своим временным попутчикам-торговцам, как красив вечером Южный Златоград и как много в нём — вы удивитесь — позолоты, и разучив и спев с ними походную песню, Марина вдруг поняла сначала одну вещь.       Она вскочила, чуть не свалившись с повозки, обернулась на переливающийся огнями Мондстат.       И тут, громом посреди ясного неба, её настигла и вторая. Марина ошарашенно рухнула обратно в сено, чувствуя, как ерошит её крашенные волосы тёплый ветер.       Она ни разу не называла Венти своё имя.       И за весь их разговор он не произнёс ни слова по-мондстатски.