Книжка с картинками

      С самого утра Уён на ногах. Он носился из одного угла комнаты в другой, складывая все по местам и протирая пыль со всех поверхностей. Гости должны были прийти уже через два часа! Сан обеспокоенно следил за ним, временами отвлекаясь от мытья полов. Утром парни, чуть раскрыв глаза, сразу приступили к уборке и готовке, успешно со всем справляясь и, вроде как, идеально успевая к назначенному времени. Но Чона это совсем не успокаивало, ему хотелось сделать все идеально, чтобы ребятам не только было весело на его празднике, но комфортно.       — Уённи, расслабься, мы уже практически все сделали, — Сан домывает последний угол, опускает тряпку в ведро и подходит к другу, увлеченно натирающему полку. — Смотри, я уже домыл полы. Осталось поставить пирог в духовку и сбегать в магазин за напитками. Мы все успели и даже отдохнуть получится, — кладет подбородок на чужое плечо, но руками не трогает и не обнимает, ведь они мокрые и грязные.       — Знаю! Я знаю. Сейчас, закончу здесь и поставлю пирог, да. А куда я поставил ягоды? Мы вообще купили их? — паника нарастает с каждой секундой.       Официант решил приготовить пирог с творожным кремом и ягодами по рецепту Сонхва вместо торта. Пак вчера записывал очень подробные голосовые сообщения младшему, объясняя каждый шаг. Уён очень долго его благодарил, на что писатель отмахнулся и сказал, что уже то, что он попросил у него рецепт, много для него значит. Ну, знаете, то приятное чувство, когда у тебя просят совета. Ягоды необходимо распределить по крему сверху уже после того, как тесто немного запечется, поэтому они должны были ждать своего часа… где-то. И где эту чертову голубику он оставил, Чон вспомнить не может.       — Они у раковины, ты просил их помыть, — отвечает спокойно Чхве, а затем уходит выливать грязную воду из ведра и собираться в магазин. Они договорились, что обойдутся без алкоголя, останавливаясь на соках, газировке и чае, на что старшие кивнули, смотря на них с гордостью. Сан быстро одевается, заставая друга у печки, внимательно выкручивающего температуру и режим, а затем заводя на ней таймер.       — Стоять! — кричит Уён с кухни, когда слышит, как открывается входная дверь. — Я с тобой. Вдруг что-то еще вспомню, что нужно купить.       — Ты можешь просто позвонить мне, — напоминает ему бариста, тем не менее закрывая дверь и дожидаясь, пока Чон натянет кроссовки и кофту прямо поверх домашней одежды.       — Нет, мне надо видеть, — хватает бумажник с обувницы. — Да и пакеты будут тяжелые, нужно же тебе помочь.       — Я сильнее тебя, — как бы невзначай кидает Сан, закрывая квартиру, а затем чувствует хлопок по спине.       — Размечтался, — закатывает глаза на заявление друга Уён, быстро разворачиваясь и убегая вперед, перескакивая через ступеньки.       Они доходят до магазина, громко споря, кто из них сильнее и договариваются, что по приходе домой обязательно выяснят это путем армрестлинга. А затем все разрешается прямо в магазине, когда Уён не может поднять самый тяжелый пакет с большим количеством газировки и соков, таща домой только пакет с продуктами, про которые он все же вспомнил. Сан всю дорогу ухмылялся, не забывая напомнить Чону, что он оказался прав, но в душе мечтал поскорее добраться до дома и поставить пакет, ведь он даже для него оказался слишком тяжелым.

***

      — Я за тобой заеду, — доносится из динамиков. Хонджун опять позвонил Сонхва и они болтали все утро. И вот сейчас Пак сидел в ванной, дожидаясь, когда краска подействует, поставив звонок на громкую связь и убрав телефон на безопасное от воды расстояние.       Он уже давно подумывал перекрасить волосы. Не то чтобы розовый ему не нравился или надоел, просто ему так захотелось. Поэтому теперь он сидел на бортике ванной, с черными от краски руками (перчатки порвались) и лбом, не представляя, как отмыть это все до выхода из дома. Хонджун, как прошаренный в покраске волос человек, рекомендовал прямо сейчас губкой и хозяйственным мылом оттереть краску, чтобы не въелась. Так что Пак незамедлительно приступил к оттиранию своего лба. Ким, кстати, давал неплохие советы по тому, как лучше прокрасить волосы сзади, постоянно говоря, как же сильно хочет увидеть писателя в новом образе. Он уже видел его фото в социальных сетях, но это не то. Хотелось вживую, прямо перед собой.       — Клянусь, я скорее сдеру себе кожу, чем отмою эту краску, — стонет писатель, тем не менее усерднее намыливая лоб.       — Эй-эй, не переусердствуй, — посмеивается Ким, — ты же можешь просто прикрыть это место челкой. Да и, к тому же, все свои, так что не переживай.       Не переживать? Да он и так не. Он это для себя делает, чтобы не ощущать себя грязным, смотрясь в зеркало. А черная краска на его коже как раз выглядела как грязь.       — Закончил! — кричит Хонджун на том конце. Изначально он звонил спросить совета касательно новой картинки, но, как и ожидалось, ни один их разговор не заканчивается на обсуждении лишь рабочих моментов. — Сейчас вышлю тебе, посмотри, хорошо? И сразу скажи, что исправить.       На телефон писателя приходит сообщение с иллюстрацией. На ней корабль входит в расщелину в скале. Картинка темная, мрачная, лишь цветные макушки героев, стоящих на корабле, являются яркой деталью. Скала по форме напоминает чудище, пытающееся сожрать главных героев, оставив навсегда гнить во тьме. Корабль стремительно погружается в черноту, паруса дрожат на ледяном сквозняке, ветер в ущелье завывает. Лиц семи героев не видно, они направлены в темноту, но их плечи расправлены, показывая их бесстрашие перед неизвестностью. Но кое-что выдает их страх. Двое самых высоких жмутся друг к другу, тесно соприкасаясь плечами и локтями, персонаж с зелеными прядями стоит за спиной самого сильного из них, в надежде укрыться и ища защиты. Капитан держит за руку самого шумного парня, того самого, с родинкой под глазом, с одной стороны, а с другой его вторую ладонь сжимает персонаж повыше, с развевающимися розовыми волосами. Они, словно крепость, окружают книжного Уёна, в случае чего готовые защитить его. Книжный Сан стоит впереди всех и он единственный, чья голова повернута против направления их движения, его лицо показано зрителям. Он обеспокоенно смотрит на парня, чьи руки крепко держат по обе стороны.       Сонхва улыбается иллюстрации, подмечая, как точно художник изобразил эти маленькие детали, которые он прописывал с некоторым трепетом.       — Очень красиво, — тихо произносит он. — Все идеально, как и всегда. Скала получилась даже более устрашающей, чем в тексте.       — А, по-моему, она очень миленькая, — хмыкает Ким и выключает планшет, беря в руки телефон и отпивая «Монстр». — Пора смывать краску, кстати.       — Уже? — спрашивает писатель и откладывает телефон, настраивая воду. — Ну, жди тогда.       — Мгм, соберусь пока, — отвечает Хонджун и отправляется одеваться под звуки льющейся воды, доносящиеся из динамика.       — Вот черт, — произносит вскоре писатель, закончив смывать краску и уже вытирая волосы полотенцем. — Никогда больше не буду краситься дома. Я же его теперь не отстираю!       — Вот поэтому я сказал взять самое страшненькое! — весело отзывается Ким, шурша одеждой. — Если хочешь, в следующий раз я тебя покрашу. У меня большой опыт. Клянусь, все будет сделано на высшем уровне!       — Хочу, — коротко отвечает Сонхва, просушивая волосы полотенцем и хватаясь за фен. Скоро выходить.       Он сушит волосы, временами выключая фен, чтобы ответить художнику. Во время сушки Пак смотрится в зеркало и, в целом, ему очень идет черный. Теперь он выглядит не так мягко, как раньше, появилась некоторая агрессивность и крутость, что ли. «Надо еще укладку какую-нибудь крутую сделать», — думается писателю. Но не в этот раз, ведь лоб все еще местами серый, так что придется скрыть его челкой.       Парням действительно комфортно вот так быть на связи, делая какие-то обыденные вещи и обсуждая все подряд. Даже если они не говорят, на фоне все равно слышатся различные звуки и шум, что создает ощущение чужого присутствия, отгоняя одиночество, заставляя его забиться в угол. Они оба живут с ним бок о бок, считая, что именно в одиночестве их умиротворение, но все оказывается иначе. Просто они никогда не были по-настоящему неодинокими. Когда Сонхва ловит себя на мыслях о том, что так ему куда спокойнее и комфортнее, начинает улыбаться.              — Как дела? — интересуется Хонджун, когда тишина со стороны писателя затягивается.       — Все хорошо! — он хватает телефон. — Ты на громкой? Возьми телефон, я включу камеру.       Ким берет телефон в руки и сообщает об этом, а затем не может оторвать взгляда от экрана. Пак с новым цветом выглядел потрясающе. Он улыбается ему в камеру, поворачиваясь всеми сторонами, а затем смеется и приподнимает рукой челку, демонстрируя серый от краски лоб. Писатель прекрасно видит чужую реакцию, смущаясь, но все же решает спросить напрямую.       — Ну как?       — Восхитительно, Хва! Ты выглядишь потрясно, и никакой серый лоб не испортит твой внешний вид, — честно отвечает Хонджун, а затем сразу же спрашивает, — это ничего, что я тебя так назвал? Оно само вырвалось, клянусь!       — Все в порядке, Ёсан так меня называет, мне нравится, — улыбается писатель. — Спасибо. Надеюсь, ребята оценят.       — Они будут в восторге. Я, в общем-то, готов. Скоро буду уже выходить. Ты успеваешь?       Сонхва ойкает, а затем стремительно бежит в комнату, попутно выключая камеру под чужой смех, и начинает натягивать джинсы. Благо, вещи он приготовил заранее.       — Все в порядке, можешь не торопиться, если что, я просто подожду тебя. А к Сану и Уёну мы точно не опоздаем, — произносит художник.       — Хорошо. Не буду отвлекать тебя от дороги, напиши или позвони, когда подъедешь, ладно? — Сонхва держит палец над кнопкой сброса вызова, а получив утвердительное «ага» от Хонджуна, тычет по экрану. Он почти готов, опоздать не должен.

***

      — Вот черт, Чхве Чонхо, мы опаздываем! Может ты хоть немного поторопишься?! — Ёсан нервничает.       Первая встреча с Юнхо и Минги, день рождения Уёна, с которым они сразу поладили, начав общение в кафе в день знакомства и продолжив уже в интернете. И вот теперь, стоя в коридоре уже полностью готовый, он постоянно проверял время на телефоне, поторапливая своего парня, что неспеша одевался и обувался, совсем не беспокоясь о времени.       — Мы должны быть практически в другом конце города меньше чем через полчаса, почему ты такой спокойный? Я не хочу опаздывать к Уёну!       — Ёсани, милый, я обещаю, что мы не опоздаем, а даже приедем раньше. Не стоит так переживать, — он заканчивает завязывать шнурки, берет ключи от мотоцикла, пакет с большим плюшевым лисом и своего парня под руку, распахивая дверь.       — Ну смотри мне! Если мы хоть на минуту опоздаем, я тебе бойкот объявлю и не буду с тобой разговаривать, — по больному. Однажды такое уже случалось, Чонхо и словечка не мог из своего парня вытянуть.       Пришлось вытягивать стоны.       Чонхо достает шлем для Ёсана, заботливо убирая челку с его глаз, надевая и застегивая средство безопасности, а затем улыбается. Застегивает собственный шлем, помогает парню сесть и садится сам, тут же чувствуя родные руки на своем животе, крепко хватающиеся за одежду. Кан обожает кататься с ним, ему нравится рев мотора, шум ветра и адреналин, приливающий в кровь, но как же ему страшно каждый раз. Поэтому он впивается смертельной хваткой в возлюбленного, упираясь лбом в спину напротив, зажмуривая глаза до появления фосфенов на моментах, когда Чхве разгоняется до неприличной скорости.       — Ёсани, тебе придется держаться чуть крепче, если ты хочешь, чтобы мы не опоздали, — шутит Чонхо, что слышно по его голосу, но руки на животе действительно усиливают хватку, а чужое тело прислоняется еще плотнее.       Вой ветра, пиликающие светофоры, гудящие машины, огромное количество вывесок и прохожих. Сердце, опускающееся куда-то в пятки на каждом повороте и легкое головокружение от скорости. Тепло тела перед собой и холод корпуса мотоцикла. А затем снижение скорости и полная остановка. Для Ёсана каждая поездка как миг, время в момент езды ощущается иначе, а порой не ощущается вовсе. Когда с него снимают шлем он, наконец, вдыхает.       — Ну вот, еще три минуты в запасе, — Чхве чмокает своего парня в лоб, а затем поправляет двухцветную челку. — Не опоздали, как и обещал. Идем?       Кан поднимается с сиденья, берет Чонхо за свободную от пакета руку, целует в щечку, как бы говоря «я в тебе, конечно же, не сомневался», а затем направляется к подъезду. Эмоции от поездки все еще не отпустили его, а когда он встретит знакомые и новые лица, его вновь захлестнет с головой.       — Ёсан! Чонхо! — Уён кидается на блондина с объятьями, а затем быстрее утягивает в квартиру. — Вы пришли первые. Кажется, остальные немного опоздают.       — Это кто тут опоздает? — спрашивает Хонджун, пропуская писателя вперед себя. Они подошли только что, видя скрывающиеся за дверью спины друзей.       — Сонхва-хен! — Чон обнимает старшего так же, как и вчера, сжимая чужое туловище и пряча лицо в одежде. — Ну, что стоите, раздевайтесь, проходите. Сан там, на кухне. Чхве Сан, гости пришли, а ну марш сюда! — Уён отлипает от писателя, давая гостям пройти и разуться.       — Всем привет! — черная макушка выглядывает из проема, демонстрируя очаровательные ямочки и глаза-щелки.       — Хва… Ты… — у Кана челюсть готова отвалиться, когда он поворачивается и видит друга. Писатель лишь улыбается, а затем Уён начинает визжать, тоже заметив изменения.       — Просто потрясно, хен! Тебе так идет этот цвет!       — Спасибо, — Пак смущенно улыбается на всеобщую реакцию, а Хонджун рядом шепчет: «Я же говорил, что всем понравится».       Дождавшись, когда все разденутся, Чон отводит гостей на кухню, где его друг уже расставлял последние тарелки на заполненный различной едой и закусками стол. Присутствующие не могут сдержаться восторженного «вау». Чонхо и Сонхва открыто хвалят хозяев квартиры, подмечая, что блюда на столе не из самых легких, на что Уён отмахивается, говоря, что вдвоем готовить веселее и легче, а затем показывает на некоторые блюда, говоря, что в их приготовлении он не принимал участия, переключая внимание на смущающегося от похвалы Сана.       — Уённи, это тебе от нас, небольшой мягкий подарок. У этого лисенка даже родинка под глазом такая же, как у тебя, смотри, — Кан достает игрушку из подарочного пакета, протягивая имениннику. Тот сначала рассматривает рыжее создание, мнет в ладошках мягкие лапки, а затем прижимает к груди, улыбаясь ярко-ярко. В этот момент он выглядит совсем как ребенок, оденьте его в пижаму с динозавриками и никто не поймет, что ему больше двадцати.       — Мы проходили мимо отдела игрушек, Ёсан рассматривал медвежат, как раз тебе в подарок, а я вижу этого лисенка и вслух говорю: «Ох, это же плюшевый Уён», а Ёсан, услышав это и посмотрев на него, сразу же схватил, выкрикивая что-то о том, что он идеален. А потом минут пятнадцать выбирал между двумя пакетами с лисенками, постоянно запихивая игрушку то в один, то в другой, оценивая, как они смотрятся вместе.       — Зачем ты ему рассказал, Чонхо!       — Спасибо большое, ребята, теперь я буду обнимать его каждую ночь, вспоминая о вас. Назову его Чонин! Как вам? — Уён все еще прижимает игрушку к груди, смотря на кивающую в знаке одобрения парочку, а затем за спиной Сан выкрикивает: «А меня кто обнимать будет?», вызывая всеобщий смех.       В дверь звонят, и официант выбегает с кухни встречать немного опоздавших Минги и Юнхо. На их жалкие оправдания он машет плюшевой лапкой Чонина, а затем дарит каждому свои объятья, принимая подарок в виде целой коробки различных сладостей (только тех, о которых Уён хорошо отзывался и называл любимыми) прямо у порога.       Друзья писателя спешат в прихожую, чтобы наконец-то познакомиться с квартирмейстером и старпомом, о которых слышали, пожалуй, больше всего. Хонджун спешит за ними, встречая Минги и Юнхо легкими обътиями.       — Юнхо, Минги, знакомьтесь, это Ёсан и Чонхо, — художник решает познакомить парней сам, не тревожа этим писателя.       — Приятно познакомиться! — произносят четверо хором, кланяясь друг другу и почти стукаясь головами. Эта ситуация вызывает всеобщий громкий смех.       — А это Сан, тот самый, — Чхве подходит к новоприбывшим, чтобы с каждым поздороваться.       — Рад с вами познакомиться, — улыбается бариста, отмечая, что его лучший друг не врал, когда говорил, что они очень высокие. А затем возвращается на кухню, заканчивая сервировку стола.       — Ты очень похож на Лагуну Блю из Монстер Хай, — говорит Минги, обращаясь к редактору.       — Мой человек! — Чонхо протягивает руку Сону для пожатия, выражая этим свое уважение, а Юнхо выдает негромкое «кто?», сразу же вызывая симпатию у Ёсана.       — Ну, вот все и знакомы, славненько. А теперь садитесь, иначе все остынет и станет невкусным, — Уён хлопает в ладоши, привлекая внимание, а когда все занимают места за столом, садится тоже. У них небольшой стол, так что все восемь парней с трудом поместились за ним, соприкасаясь то коленками, то локтями и плечами, но никто не чувствовал от этого дискомфорт. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.       Еда оказалась необычайно вкусной. Хозяева квартиры лишь отмахивались, подкладывая в чужие тарелки побольше. Сонхва следил за тем, чтобы и они хорошо ели, ухаживая за Уёном. Они много болтали и смеялись, а после, схватив некоторые закуски и достав снеки с газировкой, переместились в гостиную, занимая диван и пол вокруг него. На ноутбуке работал плейлист с к-поп песнями, ребята играли в настольные игры, коих оказалось неприлично много в квартире. Иногда Минги, Юнхо и Уён подрывались с места, танцуя хореографии на припевах. Пару раз поднимался и Сонхва, сквозь сильное смущение отточено выполняя хореографию некоторых женских групп, на что все, кроме Ёсана и Чонхо, застывали, от удивления неестественно широко раскрывая глаза. Такого никто не ожидал. Хонджун же вовсе готов был отдать душу прямо сидя на диване, но своей реакции особо не показывал. Весь вечер они веселились и много смеялись, Ёсан с Юнхо сблизились так же быстро, как и с Уёном. Хонджун все время разговаривал с Саном, чтобы получше его узнать и понять, почему его младшенький так страдает по нему.       Сан, не выдержав строгий и немного пугающий взгляд старшего, сдался и по секрету признался, что ему уже давно нравится его лучший друг. В этот момент художник был готов пробить себе лицо ладонью, но на деле лишь как-то прерывисто вздохнул, пытаясь успокоить внезапно задергавшийся глаз. Они серьезно?       Чхве подзывает художника и они скрываются на кухне, а затем свет гаснет. В комнате становится не то чтобы темно, ведь летом вечера светлые, но все равно все знают, к чему все идет. Парни выходят из кухни с двумя подносами. На одном тот самый пирог с голубикой, с воткнутыми в него разноцветными свечами, а на другом — торт, который являлся сюрпризом для Уёна. Они в тайне договорились скинуться на авторский тортик с бананово-шоколадной начинкой. Его так же украшали свечи, но уже белого цвета, подходящие его оформлению. Чон, не ожидавший этого, застыл на месте, пока двое приближались к нему. Семеро друзей хором пели поздравительную песню, а к ее концу все задержали дыхание, ожидая, когда именинник задует свечи.       — С днем рождения, Уённи, — произносит Сан и протягивает торт.       Чон еще некоторое время всматривается в пламя, провожает взглядом стекающий воск. Что-то неясное распадается у него в душе, что-то, что долгое время давило на грудь, не давая спокойно вздохнуть. И теплый свет этих свечей, яркий, полный непонятных эмоций взгляд Сана напротив заставили это нечто исчезнуть. Так что, вздохнув, наконец, полной грудью, младший задувает свечи сначала на торте, а после и на лично приготовленном пироге. Ребята начинают хлопать в ладоши, а Уён искренне улыбается, чувствуя любовь, что дарят ему друзья вокруг. Вот его настоящая семья.       Они засиживаются до поздней ночи, вероятно, сильно мешая соседям своими смехом, топотом и музыкой. Но сейчас это мало кого волнует. Когда пирог съеден полностью и захвален всеми присутствующими, а от торта остается меньше половины, ребята начинают собираться домой, но не забывают и помочь прибраться после себя, за что Сан и Уён им бесконечно благодарны.       — Спасибо, что пришли, — Уён опирается о стену, смотря, как шестеро парней толпятся в маленьком коридоре, пытаясь отыскать свою обувь. — Я так рад. Сегодняшний день был лучшим в моей жизни.       — Уённи, тебе спасибо, что пригласил нас и старался весь день с готовкой и уборкой, — Сонхва, уже готовый, подходит к младшим. — И Сан молодец. Вы оба отлично справились, было весело и вкусно. Я уже очень давно не проводил время в такой приятной обстановке. Надеюсь, ты счастлив сегодня.       — Сонхва-хен, — Уён обнимает старшего, — спасибо тебе, — еле слышно шепчет. — Обязательно приходи в гости еще!       — Конечно! Я очень хочу послушать про твою коллекцию кактусов и фантиков, — к Сонхва подходит Хонджун и треплет официанта по волосам, сообщая писателю, что подвезет его. — Пока, Сан! Присматривай за ним, хорошо? — Пак машет парням, и они с художником выходят из квартиры, не дожидаясь, когда остальные тоже ее покинут.       — Хорошо посидели, — уже сидя в машине сообщает Хонджун, пристегивая ремень. Пак на это угукает, улыбаясь каким-то своим мыслям. Ким вбивает адрес дома писателя в навигатор, выруливая со стоянки.       — Сонхва, я хотел кое-что сказать, — тихо начинает художник, когда навигатор показывает, что они проделали уже половину пути.       — Да, что такое? — писатель поворачивает голову к художнику, замечая открытую банку энергетика в подставке.       — Ты мне нравишься, — выдыхает Хонджун, а затем смотрит на Сонхва, как раз встав на красном светофоре. — И я хотел спросить, позволишь ли ты мне за тобой поухаживать. Да, извини, что вот так прямо, да еще и в машине, просто…       — Погоди-погоди, то есть нравлюсь? — голос дрожит, руки начинает потряхивать, поэтому Пак принимается комкать в руках джинсы на коленях. К таким разговорам он сегодня не был готов. Да и вообще, никогда не был готов.       — В том самом смысле нравишься, — Ким возобновляет движение, и его руки так же, как и руки писателя, дрожат, сжимая руль, но в голосе уверенности не убавляется. — Как Чонхо нравится Ёсан, или Уёну Сан. Я, как бы, влюблен, получается.       Сонхва молчит. Он потрясен. И дело совсем не в том, что ему признался парень, нет, Ким такой не первый. Но он первый, кому писатель хотел бы ответить взаимностью. Отрицать нельзя, Пак влюбился как мальчишка, ощущая все то, что описывают в романах и фанфиках, всех вот этих бабочек и счастье просто от чужого голоса. Ни один их телефонный звонок не прошел бесследно, все темы, что они успели обсудить, их встречи и совместная работа. Да даже в том, чтобы красить волосы, просто находясь на связи, чувствовалось что-то родное, что-то, чего ему все эти годы не хватало. Он чувствует трепет, замечая взгляд художника на себе, волнение, когда тот просто говорит с ним или предлагает подвезти. Да, он влюбился, но сколько же проблем это может за собой повлечь. Насколько проблемным являлся он сам.       — Хонджун, я, — голос срывается. Он сжимает губы, а затем просто кивает. — Ты мне тоже нравишься, но… — он вбирает побольше воздуха в легкие. — Но тебе будет тяжело. Со мной тяжело. Я… Знаешь, не буду ничего таить… Сейчас, секунду, только соберусь…              Хонджун паркуется напротив дома писателя, отстегивает ремень и поворачивается к нему корпусом. Сонхва в это время остервенело комкает в руках джинсовую ткань, да так сильно, что кончики его пальцев начинают краснеть. Ким, замечая это, касается чужих рук поверх натянутых рукавов рубашки, тем самым останавливая нервные движения. Пак дергается, осматривается, замечая, что они уже приехали, а затем поворачивается к парню и на одном дыхании выдает:              — Я асексуал, Хонджун.       Ну вот и все. Приговор подписан. На первый взгляд это кажется пустяком, чем-то, о чем не стоит переживать, но это не так. Он, уверенный в своей асексуальности с подросткового возраста, изучив всевозможные сайты, статьи и форумы, начитался слишком много историй о том, что асексуальных людей бросают их возлюбленные, не готовые принять такого партнера. И травмирующий опыт, конечно, оставил глубокий след в его душе. Так что теперь он сидит, опустив глаза на банку энергетика, чувствуя тепло чужих пальцев сквозь ткань рубашки, и жалеет, что не прошел психотерапию до конца.              — Сонхва, посмотри на меня, — просит Хонджун спустя минуту молчания, но Пак лишь ниже опускает голову, пряча глаза за челкой. — Хва, пожалуйста, подними голову. Вот так. Видишь меня? Я тут, прямо перед тобой и никуда не ушел, — рука тянется поправить чужие волосы, нежно касаясь челки, что мешала глазам. — Ты асексуал, ну и что с того? Считаешь, что я разлюблю тебя только от одной мысли о том, что мы не сможем заниматься сексом?              — Но я знаю, что многие сразу отворачиваются от партнеров, когда не получают этого, — начинает Сонхва.              — Так поступать поистине отвратительно, — Хонджун убирает руки, кладя их на собственные колени. — Давай сразу скажу: для меня секс неважен, это буквально самое последнее, что я когда-либо требовал от своих партнеров. И я ни за что не стану требовать ничего от тебя. И тем более давить. Я уважаю тебя и то, кем ты являешься. Мне будет достаточно того, что ты просто рядом со мной и тоже что-то ко мне чувствуешь.              Сонхва шмыгает носом, рукавом рубашки моментально стирая с щеки едва капнувшую слезу. Хонджун принял это и не отвернулся, не бросил в секунду признания, а с уважением и пониманием отнесся к его особенности. И если все его слова правда, то почему бы не позволить себе хоть раз по-настоящему любить и быть любимым? Вновь довериться кому-то, но теперь уже будучи уверенным в этом человеке.              — Я не заставляю тебя прямо сейчас согласиться быть моим парнем, — быстро говорит художник, — самое главное я услышал и невероятно счастлив, что нравлюсь тебе. Сейчас я понимаю, что у тебя, должно быть, есть границы, за которые мне не следует переступать. Я предлагаю все это обсудить позже, хорошо? Когда мы оба успокоимся. Отношения это так серьезно, нужно знать все нюансы, отложим это на потом. Сонхва медленно кивает, жмуря глаза. В ушах от чего-то тихо пищит, а голова слегка кружится. Он слишком давно не испытывал такого стресса.       — Позволь я провожу тебя до двери, а то ты выглядишь так, словно прямо сейчас упадешь в обморок, — и Ким не врет, в глазах напротив стоят еще не высохшие слезы, руки трясутся, а грудь тяжело вздымается.              — Угу, — писатель может выдавить лишь это.       Он медленно отстегивает ремень безопасности, в то время как Хонджун уже выходит из машины и открывает Сонхва дверь, подставляя руку и предлагая на нее опереться, если это будет необходимо. Пак за предложенную руку хватается, сжимая горячую ладонь своей, и выходит из машины. Но, вспомнив о чем-то, поворачивается и наклоняется, доставая из подставки банку. Как он и думал, наполовину полная.              — Ой, забыл выбросить, — художник чешет затылок, а затем захлопывает дверь машины, блокируя ее. Одну его руку все еще держит писатель, а когда они начинают идти к двери дома, Ким перехватывает чужую ладонь так, чтобы их руки скрепились в замок.              — Ты почему банку не выбросил? — спрашивает Хонджун, когда они уже прошли урну у двери подъезда и ждут лифт, все еще видя энергетик во второй руке Сонхва.              — Сперва нужно вылить содержимое. Ты что, выбрасывал их недопитыми? — Пак сердито на него смотрит, уже полностью успокоившись и расслабившись, думая лишь о том, как приятно держаться с кем-то за руки. Как же давно он этого не делал.              — Бывало… Ай! Прости-прости! Исправлюсь! Честно! — писатель сжал чужую ладонь со всей силы, грозясь раздавить. Лифт останавливается на нужном им этаже. — Обалдеть у тебя хватка.              — Иногда я хожу в зал, — честно признается Сонхва, улыбаясь и расцепляя их руки, чтобы открыть дверь своей квартиры. — Спасибо, что проводил.              — Мне нужно было убедиться, что с тобой все будет в порядке, — он улыбается, а затем машет своей небольшой ладошкой. — Ну, я пойду. До встречи.              — Постой, — Пак скрывается за дверью квартиры, ставит энергетик на обувницу, а затем возвращается к художнику, покорно ожидающему его за дверью, чтобы обнять.              Он неуверенно подходит, протягивает руки, обвивая чужую шею и утыкаясь носом между головой Кима и собственной рукой. Хонджун не двигается несколько секунд, а затем тихо спрашивает:              — Я могу обнять тебя за талию руками? Это ничего, если я… — но Сонхва не дает закончить, сильнее к нему прижимается, одной своей рукой ища чужую, чтобы положить ее себе на талию. — Ох, хорошо, — и художник кладет вторую руку на талию писателя, прижимая к себе еще ближе. Они стоят так несколько минут, слушая дыхание друг друга и очень громко работающий телевизор, звук которого доносился из чьей-то двери. А затем Пак отстраняется, на что Хонджун сразу же опускает свои руки.              — До встречи, Хонджун, — шепчет Сонхва, а затем скрывается за дверью квартиры.              — Пока… — тихо отвечает Хонджун, доставая наушники и включая музыку. Слишком все непонятно и как-то неожиданно. Тишина сегодня его бы окончательно добила.       

***

             В конце дня, когда все уже покинули их квартиру, посуда была перемыта, а мусор выброшен, Сан и Уён плюхнулись на диван, включив на ноутбуке Чхве мультики. К середине «Братца медвежонка», который так любит Чон, Сан неожиданно начинает копошиться, доставая что-то из кармана джинс, а затем медленно поворачивается к Уёну, беря его за руку.              — Ты же не думал, что я оставлю тебя без подарка, — говорит он тихо, а затем быстро крепит что-то на чужое запястье.              Кожаный браслет с серебряными кольцами, сжимающими полоски кожи друг с другом, гармонично смотрелся на смуглой коже официанта. Этот браслет Чон подметил несколько месяцев назад, мечтая купить его, но все время откладывал покупку в пользу более полезных приобретений для дома. Он постоянно смотрел сайт с украшениями, неизбежно открывая страницу этого браслета и рассматривая его. Уён никогда не говорил другу о том, что хочет его, да даже не показывал, но Сан не оставил без внимания то, как внимательно официант почти каждый вечер разглядывает что-то в своем телефоне. А выяснить, что это было, не составило труда, нужно было лишь взять чужой телефон.              — Сан, ты, — начал было Уён, но к его губам прислоняют палец, приказывая замолчать.              — Я не закончил. Мне ещё нужно сказать тебе поздравительную речь, ну, — Чхве закатывает глаза, а затем вновь смотрит на друга, крепче сжимая его ладони в своих. — Чон Уён. Уённи. Ты самое лучшее, что случалось со мной, так, прекрати закатывать глаза, я же серьезно! Когда мы с тобой встретились, ещё тогда, в школе, я понял, что не представляю своей жизни без тебя. Ну, правда! Ты буквально влетел в того старшеклассника, снося его с ног, а затем влетел в мою жизнь, когда встал ко мне спиной, помогая набить им лица. Да это было круче чем в фильмах! — он улыбается, когда видит улыбку напротив.       Чон вновь закатывает глаза, ненароком вспоминая день их встречи. Сан тогда был совсем маленьким и хрупким, казалось, что его и ветер способен поломать. А потому задира и весельчак Уён, постоянный посетитель кабинета директора, не смог пройти мимо, видя, как старшеклассники окружают противника далеко не их ранга. Но каково же было его удивление, когда хрупкий мальчишка буквально с одного удара валил всех на пол, а после, широко улыбнувшись разбитой губой, с благодарностью пожал Чону руку, выдавая что-то из разряда «Теперь мы с тобой друзья по несчастью!».       — Вот сейчас я скажу нечто очень важное, — Сан привлекает внимание ушедшего в воспоминания друга и глубоко вдыхает, то ли надеясь повысить уровень кислорода в крови, то ли таким образом набираясь смелости. — Я люблю тебя.              Уён замирает, широко раскрыв глаза. Он смотрит на Сана, пытаясь понять, шутит тот, или говорит серьёзно, но некоторое ликование заставляет его сердце биться чаще. А может он вообще имеет в виду, что любит его, как друга, а он уже успел обрадоваться! Но Сан не двигается и молчит, лишь с улыбкой разглядывая лицо перед собой.              — И у меня есть ещё подарок, — шепчет он, а затем наклоняется, чтобы мимолетно, едва ощутимо коснуться чужих губ.       Отпрянув обратно, он со страхом заглядывает в чужие глаза. Ему очень страшно. Если сейчас Уён встанет и уйдет… Он не представляет, что делать. Но Чхве всегда казалось, что между ними нечто большее, чем простая дружба. Он видел в глазах напротив любовь, но каждый раз убеждал свое влюбленное сердце, что эта любовь лишь дружеская.              Поэтому сейчас, признавшись, он не знал, чего ждать. Хотелось верить, что чувство, словно между ними есть что-то большее, чем просто дружба, преследовало все эти годы не его одного. Младший пару раз заикался, что есть кто-то, кто ему нравится, и в эти моменты Сан не мог поверить, что это кто-то другой. Казалось, что тупое клише в виде двух влюбленных друг в друга лучших друзей — это про них, и что однажды Уён просто скажет: «Ой, а знаешь, это ведь ты мне так сильно нравишься». Но это не происходило. Пришлось брать ситуацию в свои руки, несмотря на то, что интровертное и неуверенное в себе сердце Сана каждый раз сопротивлялось, намекая, что скорее остановится, чем позволит признаться первым. Но сегодня Хонджун неожиданно серьезно его спросил, не испытывает ли он чего-нибудь к их младшенькому, а затем одобрительно кивнул на смущенное и сказанное по секрету «я влюблен в него». Это лишь подкрепило его уверенность в том, что чувства взаимны, но ведь всегда есть вероятность, что он все это себе просто придумал. Прямо сейчас он боится, что ошибся.              Официант же не мог понять, спит он или, быть может, сошел с ума. Но он точно чувствовал касание чужих губ и до сих пор ощущает жар чужих ладоней на своих. Сан смотрит с мольбой, но не шевелится. Он признался ему?.. и поцеловал?.. Значит, он тоже к нему что-то чувствует? И если Чон прямо сейчас потянется и вновь коснется чужих губ, он не оттолкнет?              Уён тянется вперед, вырывает свои руки из плена чужих и кладет их на щеки Сана, касаясь губами его. А когда чувствует, что Сан свои ладони кладет на его шею, притягивая еще ближе, зажмуривается, позволяя вести. Чхве углубляет поцелуй, одну руку опуская на грудь официанта и толкая его назад, укладывая спиной на диван. Это все неуклонно движется к чему-то большему, но официант решает прервать процесс, чтобы расставить все точки над «i».              — Стой-стой, подожди, — Чон отталкивает друга, тяжело дыша и смотря ему в глаза. — Что все это значит? Типа, «будь моим парнем, Чхве Сан» или…              — Я согласен, — выпаливает бариста, — а ты будешь моим?              — Я такого ни в одном фильме не видел, — зачем-то комментирует Уён. — Конечно буду!              — Ну наконец-то, — выдыхает Сан, ложась прямо на парня сверху, обвивая всеми конечностями. — Теперь даже объятья с тобой ощущаются иначе.              — А, по-моему, все как раньше: ты все такой же тяжелый.              — Эй! — Сан поднимается на руках, а затем клюет носом в Уёновскую щеку. Момент упущен, ну и пусть. У них еще будет время.       

***

             — И как давно ты понял, что асексуален? — спрашивает Хонджун, когда через три дня после внезапного и немного сумбурного признания они вновь созваниваются, чтобы обсудить новую главу, что успел написать Пак, и какую иллюстрацию к ней следует нарисовать. — Извини, если спрашиваю, но, мне кажется, нам пора об этом поговорить.              — А, да, конечно, — Сонхва мнется, откладывая ноутбук с колен и залезая на диван с ногами, обнимая колени. — Я понял, что что-то не так еще в старшей школе. В отличие от своих сверстников, постоянно гудящих об отношениях, обсуждающих какую-нибудь постельную сцену в новом фильме… меня ничего это не интересовало. Когда мои одноклассники в раздевалке обсуждали свои «веселые» похождения, я чувствовал отвращение, не более. Тогда я думал, что сейчас не время, я слишком юн, мне необходимо думать о будущем. Я отказывал одной девушке за другой. Вся моя жизнь строилась вокруг учебы и писательства. На тот момент я писал статьи в школьную газету, а за закрытой дверью комнаты был немного популярным фикрайтером, было и такое, да. В университете я все также думал лишь об учебе, не прекращая писать. Но потом все поменялось.              Он замолк, заваливаясь на бок. Включив громкую связь и положив телефон рядом, он обнял подушку, зажимая ее между грудью и коленями.              — У меня был близкий друг в студенческие годы, мы были неразлучны, как Уён и Сан. Однажды он признался мне. Тогда я понял, что, вроде как, тоже что-то чувствовал к нему. Мы начали встречаться, хотя, в целом, все было как раньше, за исключением редких свиданий. Он знал, что я асексуал, но мы никогда не обсуждали это. И вот однажды… — он прервался. Дыхание участилось, ведь то, что он собирался рассказать даже вспоминать тяжело. — Однажды, после очередного свидания он принудил меня… — послышался всхлип.              — Стой, все, хватит, не говори об этом, если тебе тяжело, — голос Хонджуна звучит очень напряженно.              — Он говорил, что это все выдумки, что после этого я передумаю, а я чувствовал лишь отвращение и боль. А когда все закончилось, я просто встал и ушел, забрав документы из университета, — слышится еще один всхлип. — Именно в тот момент, засев в квартире и не выходя ни с кем на связь, находя утешение лишь в писательстве, я написал «Юнгу и птенчика», выложив в открытый доступ. И сразу же стал популярным. А написав сборник, потратил все деньги с его продажи на терапию. Сначала я прорабатывал травмирующий опыт, а затем психолог намекнул, что моя асексуальность может быть также обусловлена какой-то травмой. Мы начали работу, но затем я подумал, что это бесполезно. Да и зачем, если столько лет до того случая я спокойно жил и асексуальность никак не мешала. Спокойно приняв себя, я решил, что продолжу заниматься любимым делом. Оставалось лишь не влюбляться. Но появился ты… — Сонхва шумно выдыхает, заканчивая свой рассказ. К концу стало легче, да и после терапии все уже не казалось таким страшным.       — Хва… — Хонджун не мог найти слов. Все это время он не шевелился, нервно покусывая корпус стилуса и выводя резкие линии на открытом пустом холсте. Внутри закипала злость на того, кто посмел причинить боль такому прекрасному человеку как Сонхва. Неужели такие уроды и вправду существуют? — Ты как сейчас? Эй, не молчи.              — Все хорошо. Стало легче, — он приподнимается с дивана, берет телефон в руку и направляется на кухню, чтобы заняться приготовлением ужина. — Знаешь, когда ты сказал мне, тогда, в машине, что я тебе нравлюсь, мое сердце замерло в страхе. Мысли о том, что все может повториться, так сильно испугали меня, что я в ту же секунду готов был выскочить из нее. Но где-то глубоко внутри я чувствовал, что ты другой, и тебе я довериться смогу. И это чувство не подвело. Спасибо тебе большое…              — Это тебе спасибо, что открылся, что доверился. Я даже представить не могу, каких сил тебе это стоило после всего… Как ты со всем справлялся? До терапии.              — Со мной был Ёсан, — отвечает писатель. — Мы дружим с университета, все это время он был рядом и поддерживал меня все эти годы. Он заставил меня опубликовать рассказ, он пинком отправил меня к терапевту, он занимался редактурой и публикацией сборника. В то время он как раз закончил обучение и уже работал в книжном издательстве. Если бы не он, я не знаю, что бы случилось со мной тогда… А впрочем, что было, то прошло. Я подумал касательно иллюстрации…              — Постой, постой немного. Мне нужно уточнить границы дозволенного, если позволишь, — перебивает его художник.              — Ох, конечно, — соглашается Пак. Так им обоим будет легче и спокойнее. — Хорошо. Скажу сразу, меня бросает в дрожь от страха, когда кто-то касается открытых участков кожи. Но, если честно, с Ёсаном это не работает. Вероятно, это от того, что мы очень близки и я точно знаю, что он не причинит мне вреда. Признаю, это мы немного не проработали тогда с психологом, — посмеивается, принимаясь нарезать мясо. — Я имею в виду, мы можем держаться за руки, ты можешь трогать мое лицо, но я бы предпочел, чтобы ты не касался моего тела под одеждой. По крайней мере, пока. Черт, извини, я говорил, что со мной будет тяжело.              — Нет. Не говори так. Все в порядке. Я же уже говорил, что я уважаю тебя и твое личное пространство. Так что не стесняйся, продолжай. А я в конце скажу, чего боюсь больше всего на свете. Чтобы если что, ты всегда знал, чем меня припугнуть, — со всей серьезностью выдает Хонджун, на что в ответ слышит тихие слова благодарности и смех. Что ж, по крайней мере, писатель уже не грустит, а смеется.       — Хорошо, договорились. Хотя, знаешь, не думаю, что мне пригодится это знание, — Сонхва ставит кипятить воду, гремя кастрюлей и шумя водой. — Забыл попросить! Я предпочитаю делать вид, что никогда не знал того человека, поэтому всем подряд говорю, что не был в отношениях, наперед избавляя себя от вопросов. Уёну я при первой встрече сказал то же самое. Не говори ему, что я соврал, хорошо?              — Я унесу эту тайну в могилу, если ты, конечно, не решишься когда-нибудь рассказать сам. Ты готовишь? — спрашивает художник, прислушиваясь к шуму.              — Угу, скоро время ужинать, — сперва писатель кивнул, а затем, вспомнив, что Хонджун его не видит, ответил на его вопрос вслух. — Есть еще кое-что, о чем мне нужно тебя предупредить, — он подходит к телефону, так, чтобы его было лучше слышно. — Я не раздеваюсь перед людьми.              — Ладно… А разве это не само собой разумеющееся? — немного недоумевает Ким. Не раздевается и слава богу, разве это не всегда так работает?              — Нет, ты не понял, — Сонхва резко вдыхает. — Я стесняюсь своего тела, понимаешь? Не комплекс, нет, кое-что другое. Поэтому я никогда не оголяюсь ни перед кем. В бассейнах и тому подобное, да я даже не переодеваюсь при других. Извини.              — Ты опять извиняешься ни за что, Хва. Все в порядке, я понимаю. Хорошо, я запомню, — слова писателя его очень насторожили, заставляя о чем-то задуматься, но он отбрасывает любые мысли об этом, просто принимая этот факт. Если Сонхва так решил, если так ему комфортнее, то все хорошо. Сейчас на первый план он выдвигает только комфорт и благополучие возлюбленного. — Спасибо, что поделился всем, это очень ценно, правда. Ты мне так сильно нравишься, Сонхва.              На том конце замолкают, прекращая нарезать овощи. Слышно лишь кипение воды. Затем стук ножа о доску возобновляется, а писатель очень тихо произносит «ты мне тоже», полагая, что его не слышно.              — Вот бы обнять тебя прямо сейчас, — говорит художник, а из динамика доносится тихое смущенное хихиканье.              — Может, тогда, приедешь? Я как раз закончу готовить ужин. Если ты, конечно, не против удона, индейки и соуса терияки, — Сонхва не сомневается в своем предложении. Он уверен в Хонджуне. Так почему бы не пригласить его на ужин? Они же, вроде как, встречаются? Или нет?              — Я бы с радостью приехал, но будешь ли ты себя комфортно чувствовать? Я не хочу тебя смущать или пугать.              — Если бы я не был уверен в том, как я буду ощущать себя рядом с тобой, пригласил бы? Приезжай, мне же нужно впечатлить тебя своей готовкой. Тогда ты влюбишься в меня еще больше, — Сонхва, что, пытается сейчас во флирт?..              — Куда еще больше-то! Ты и так занимаешь слишком много моих мыслей, Хва, — Хонджун бьется головой об стол, пытаясь утихомирить сердце. Этот парень невероятный! — Можно ли, в таком случае, считать это нашим первым свиданием? — в шутку спрашивает он, когда смущение немного спадает.              — Так мы все-таки встречаемся? — тихо спрашивает Пак, помешивая мясо и добавляя в него соус.              — Конечно! А ты думал, что я просто признался тебе, услышал признание в ответ, и мы продолжим общаться как раньше? — Ким хватается за сердце, когда слышит стыдливое «да» в ответ. Как ему могло прийти это в голову?              — Прости, — вновь извиняется писатель, заканчивая приготовление блюда. — Что ж, если ты не поспешишь, все остынет и будет невкусным, — угрожает он в шутливой форме, а из динамика на это доносится тихая ругань и топот. Побежал собираться. Он же пошутил, ну в самом деле.              — Буду через десять минут! — кричит издалека художник, а затем, судя по звуку, подбегает к телефону и сбрасывает звонок.              — Вот и славно. Успею сварить кофе.              В дверь звонят через четырнадцать минут. Хонджун, весь запыхавшийся и даже немного от этого красный, стоит на пороге с пакетом в одной руке, и сползшим с плеча рюкзаком в другой. Сонхва скептично приподнимает бровь, смотря на это чудо света, а затем затягивает художника в квартиру, закрывая дверь. Ким ставит пакет и рюкзак на пол, и сразу же обнимает развернувшегося к нему Сонхва, прижимая к себе за талию. Пак руками обвивает шею и плечи Хонджуна, прижимаясь к нему еще ближе, так же, как и в тот вечер. Правда теперь они по другую сторону двери. Забавно вышло.              — Привет, я скучал, — доносится приглушенно откуда-то от груди Сонхва. Писатель на это смеется в чужую макушку.              — Мы говорили по телефону буквально пятнадцать минут назад.       — И я уже успел соскучиться, — Ким отрывается от тела своего парня, а затем широко улыбается, видя чужую улыбку. — Я купил банановое молоко, какие-то конфеты с кофейным вкусом и твой любимый розовый «Монстр». И нет, ничего не говори, меня мама учила, что в гости нельзя ходить с пустыми руками.              — Проходи уже, — Сонхва посмеивается, беря пакет в руки и направляясь на кухню. — В обувнице есть новые тапочки, зеленые такие, можешь взять их, если желаешь. И, пожалуйста, поставь туда свою обувь на свободное место, я не потерплю беспорядка в моем доме. Даже от тебя.              — Так точно! — кричит художник, аккуратно поставив свою обувь на полку, игнорируя тапочки. Зачем они вообще нужны?..              Он хватает свой рюкзак и спешит в ту дверь, за которой недавно скрылся писатель, попадая на кухню. Останавливается в проеме, прижимая к себе рюкзак и переминаясь с ноги на ногу. Сонхва стоял у холодильника, ставя туда молоко и четыре банки энергетика. И, Кракен его дери, он выглядел еще прекраснее в простой домашней одежде. Кофта телесного цвета, на вид из чего-то очень мягкого и теплого, легкие розовые клетчатые штаны и такие же розовые пушистые тапочки. Он выглядел невероятно мягко во всем этом, его можно было сравнить с кем-то пушистым и теплым. Черные волосы завивались на концах и были немного растрепаны, челка слегка лезла в глаза. Хонджун вот-вот упадет в обморок от этой картины.              — Я спросить хотел, где можно руки помыть, — тихо говорит он, все еще стоя в проеме. Сонхва качает головой, а затем берет чужой рюкзак, относя его в зал на диван. Хонджун все время следует хвостиком, а когда его приводят в ванную комнату, поспешно моет руки, отмечая, что мыло пахнет чем-то цветочным. А затем он замирает напротив крючков с полотенцами.              — Серое, Хонджун, — отвечает Сонхва на немой вопрос, скрестив руки на груди и опираясь плечом о косяк двери в ванную. — Успокойся уже, что ты насторожился так, словно одно твое неверное движение, и я выгоню тебя. Расслабься. И пошли уже есть.              — Угу, извини, — он чешет затылок, возвращаясь на кухню и останавливаясь у стола. — Нужно с чем-то помочь? Тарелки там достать, открыть что-нибудь?              — М? Да, достань, пожалуйста, кружки, — Сонхва принимается накладывать еду по тарелкам, выставляя ее на стол. — Над раковиной шкаф, да. Моя белая, с ангелочками — Ёсана, а темно-синяя — Чонхо. Остальные новые, ни разу их не использовал с момента покупки, можешь выбрать любую.              — Хорошо, — Хонджун достает белую кружку, а затем, осмотрев все свободные, достает себе серую. У него дома точно такая же. Теперь, получается, это его кружка будет?              Они садятся за стол в тишине. Кружки, еще раз вымытые писателем, ведь они могли запылиться в шкафу, ожидают своего часа на рабочем столе.              — Это самое вкусное, что я когда-либо ел в своей жизни! — Ким не может сдержать восторженных вскриков, когда пробует лапшу. Серьезно, у писателя хоть что-нибудь получается плохо? — Нет, правда, это невероятно вкусно! В чем секрет?              — Да ладно тебе, — Сонхва смущается такой реакции на столь элементарное блюдо. — Секрета нет, просто помимо соуса терияки я использую сироп рожкового дерева. Он добавляет сладости.              — Сироп из чего прости?              — Из рожкового дерева. Секундочку, проще показать, — писатель встает с места и подходит к шкафчикам, доставая с одной из самых высоких полок бутылку с непонятной, почти черной жижей.       Ему пришлось привстать на носочки, опираясь одной рукой на стол, и в этот момент Хонджун впервые возненавидел свой рост. Будучи ниже писателя, как он будет эпично помогать ему доставать необходимое с верхних полок? Жизнь, за что?..              Сонхва достает чистую ложку, открывает сироп и выливает немного, протягивая Киму. Тот, без раздумий, берет ложку в руку и пробует непонятное нечто.              — Ого, сладко!              — Я же говорил, — кивает Пак, убирая сироп на место и забирая грязную ложку, кладя ее в раковину. — Весьма полезная штука, а учитывая, что ее готовят без сахара, еще и диетическая.       — Круто, но я не видел такие у нас в магазинах, — отмечает художник.              — Мне его мама привезла, из Турции. Ешь давай, не отвлекайся, — Сонхва напоследок улыбается, а затем возвращается к ужину. Его примеру следует и Хонджун.              После ужина, во время которого художник постоянно делал комплименты в сторону готовки возлюбленного, Сонхва налил им свежесваренного кофе. Писатель добавил в свой кофе небольшое количество сливок, предлагая их Киму, на что тот отказался, смущенно спрашивая, где тут сахар, а затем добавляя его к себе в кружку в каком-то невообразимом количестве.              — Так ты сладкоежка? — интересуется Пак, распечатывая купленные художником конфеты.              — Не совсем, к сахару я равнодушен, но когда дело касается кофе, то я предпочитаю сладкий, — поясняет он. — Хотя чаще пью просто с молоком.              — Ясно, запомню. Может, тогда, тебе молоко достать?              — Нет, спасибо, — он отпивает из кружки, а затем таращит глаза на парня. — Пак Сонхва, скажи мне честно, ты маг? Волшебник? Потому что не может простой человек быть великолепным писателем, готовить как первоклассный повар и кондитер, варить такой потрясающий кофе, да еще и быть таким красивым! Нет, признайся мне честно, ты ведьма или что-то в этом роде, да?              — И вот опять ты мне льстишь, — уши писателя заливаются краской, а за ними и щеки, выдавая с потрохами его смущение. — Спасибо. И, нет, я человек. Ну, может быть, немного пират? — он игриво подмигивает художнику, намекая на его картину.              — Я тут планшет с собой притащил, если ты не против, я бы немного порисовал при тебе новую иллюстрацию, чтобы ты, ну, контролировал процесс и все такое, — он пихает в рот конфету, запивая сладким кофе, а затем до него что-то доходит, из-за чего он начинает поспешно жевать. — Извини! Я только сейчас понял, что превращаю наше свидание в деловую встречу. Вот дурак!              Сонхва откровенно громко смеется. Почти сгибается пополам, прячась под столом, а его плечи сотрясаются от смеха. Хонджун его доведет, честное слово. Как можно было прийти к такому умозаключению? Просто немыслимо.              — Прости-прости, — извиняется Сонхва, когда немного успокаивается и видит растерянность на лице своего парня. — Не сдержался. Ты так испуганно выглядел, когда выдал это. Ты меня убиваешь.              Он натягивает рукав домашнего свитера, чтобы им утереть слезы, выступившие от смеха, а затем спешит разобраться в ситуации.              — Ты не превращаешь наше свидание в деловую встречу, вовсе нет, это наоборот, очень мило. Мы включим какой-нибудь фильм на фон, я открою ноутбук, ты достанешь планшет, и мы будем сидеть рядышком, работая и временами спрашивая друг друга о чем-нибудь. По-моему, это очень романтично, не находишь? — Пак обворожительно улыбается, а затем допивает свой кофе, отправляя кружку в раковину. Обычно он моет посуду сразу, но не в этот раз. Все позже.              Хонджун, дослушав чужое предложение (или это были его мечты, кто знает), лишь кивает, ощущая покалывание в области груди. И вот как понять, светлые это чувства от бесконечной любви к этому прекрасному парню с черными волосами, или проблемы с сердцем. Любовь, что же ты с людьми творишь.              Художник залпом допивает кофе, а когда Сонхва покидает кухню, видимо, ожидая, что Ким проследует за ним, принимается намывать посуду. Пак на шум воды и звон тарелок реагирует быстро, залетая на кухню.       — Что ты делаешь? Оставь, я потом все помою!              — Нет, Сонхва, я воспользовался твоим гостеприимством, поел самой вкусной еды и выпил самый лучший кофе в своей жизни. Я должен тебя хоть как-то за это отблагодарить. И вообще, мне кажется, в отношениях все должно быть так. Ты старался, готовил это, варил кофе, так что я мою посуду. В следующий раз, когда я рискну накормить тебя своей стряпней, хотя, забегая вперед скажу, что в готовке я не так хорош, как ты, но, если такое произойдет, тогда ты будешь мыть посуду. Что скажешь?              В следующий раз. Сонхва зацепился за эту фразу, сразу представляя, как они будут проводить не один вечер вместе, готовя еду, быть может, совместно, а затем, за разговорами о всяких пустяках, ужинать. Прямо как сегодня. На душе сразу как-то потеплело. Он кивнул художнику, сообщая, что полотенце для рук на кухне желтого цвета, а затем вновь скрылся в гостиной, пытаясь успокоить свою внезапно разыгравшуюся фантазию.              — Хонджун, прихвати, пожалуйста, энергетики из холодильника! — кричит Пак, услышав, что воду выключили. Он уже включил ноутбук и телевизор, ожидая, когда вернется его парень. Осознавать факт того, что он встречается со своим вдохновителем, с художником, чьим фанатом он является уже очень давно, очень сложно.              — Ничего, что я взял себе оригинальный? У тебя там стоял один, — Хонджун появляется в гостиной с двумя баночками энергетического напитка. — Я просто не люблю другие вкусы.              — Да, конечно! Так получилось, что в магазине не было розовых, так что я взял обычный, но руки так и не дошли. Какой фильм будем смотреть? — писатель берет свой энергетик, открывая его и сразу же отпивая, пока Хонджун роется в своем рюкзаке, вытаскивая планшет и стилус.              — Может, «Пиратов Карибского моря»? — с надеждой спрашивает Ким, устраиваясь на чужом диване. Он действительно одержим этими фильмами. Хонджун намеревается спросить, насколько сильно его возненавидит возлюбленный, если он залезет на диван с ногами, но парень его опережает.              — Отлично, тогда включаю первую часть. Устраивайся как тебе удобно, не стесняйся, — Хонджун выдыхает, а затем принимает позу лотоса, кладя планшет на ноги.              Когда на экране телевизора появляется знаменитая заставка, Сонхва откладывает пульт и берет ноутбук с кофейного столика, ставя на свои колени. Он откидывается на подушки, поудобнее устраиваясь, и открывает документ с начатой следующей главой книги. Хонджун следит за ним, а затем склоняется над планшетом, вслушиваясь в любимый саундтрек и принимаясь за работу.              — Хва, посмотри, пожалуйста, — Хонджун поворачивает экран планшета к писателю, демонстрируя набросок. Прошло полчаса от фильма. За это время они не проронили ни слова, лишь иногда тихо посмеивались с Джека Воробья и его выходок. Между ними не было напряжения, звуки фильма прерывали постоянное клацанье клавиатуры и шкрябанье стилуса по экрану. Все это создавало комфорт и уют. Казалось, это именно то, чего им так не хватало. Словно вот в этот момент они по-настоящему живут. — Вот здесь. Они стоят над обрывом и смотрят вниз, все как в тексте, но я не понимаю, мне следует изобразить испуг или удивление, или, быть может, интерес?              — Любопытство и бесстрашие. Кто-то из ребят с интересом разглядывает то, что находится внизу, а кто-то уже думает о том, как туда спуститься. Но никто из них не боится. Вспомни, через сколько они уже прошли, — Сонхва с бесстрашием заглядывает в чужие глаза, подобно своим героям пытается разглядеть что там, в их глубинах.       И он видит. Корабль на спокойных волнах. Ветер нежно дует в раскрытые паруса, помогая судну двигаться вперед. Звезды в ночном небе сияют ярче обычного, луна освещает кораблю дорогу.              — Понял тебя, спасибо, — Хонджун улыбается и возвращается к работе. Он услышал, как правильно изобразить взгляды героев. Он увидел, как это сделать.              Сонхва тоже возвращается к работе, продолжая печатать текст. Но голова, если честно, не может больше генерировать предложения. Поэтому, написав еще парочку абзацев, он сохраняет документ, сворачивает приложение и закрывает крышку ноутбука. На сегодня хватит. Писатель убирает ноутбук, забирается на диван с ногами, прижимая их к груди и, устроившись удобнее, концентрируется на просмотре фильма. Через какое-то время шебуршание сбоку прекращается. Хонджун убирает планшет обратно в рюкзак и, немного помедлив, двигается ближе к Паку, устраивая свою голову у него на плече, сперва очень напряженно. Но, не почувствовав никакого сопротивления, он расслабляется, а после улыбается, когда щека парня ложится на его макушку. Телесная кофта и правда оказывается из чего-то мягкого, приятно ощущающегося на коже. Так они и просидели до конца фильма, перебрасываясь комментариями и смеясь с особо забавных моментов.              — Мне пора домой, — сообщает художник, проверяя время на телефоне после окончания фильма. К удивлению обоих, на экране блокировки высветилось без двадцати одиннадцать. Уже так поздно.              — Угу, — кивает писатель, вставая с дивана и потягиваясь. Рукава кофты на секунду задираются, но Сонхва моментально поправляет их, натягивая на пальцы. — Спасибо за сегодня. Самое милое свидание из всех, на которых я бывал.              — Я сделаю все возможное, чтобы каждое наше свидание было лучше, чем твои прошлые, — улыбается Хонджун и хватает свой рюкзак, закидывая на плечо. Они выходят в коридор, художник натягивает кроссовки, а затем выпрямляется и раскрывает руки, приглашая в объятья. Сонхва на это улыбается и обвивает шею своего парня, вновь ощущая его руки на своей талии. Так приятно. Он входит во вкус.              — Будь осторожен в пути, пожалуйста, — говорит Пак на прощание. — Спокойной ночи.              — Я буду в порядке! Сладких снов, Хва, — Хонджун ему машет, а затем скрывается за поворотом, предпочитая спускаться по лестницам. Он вновь втыкает наушник в ухо, включая музыку, и вспоминает, что забыл рассказать Сонхва о своем страхе. Завтра он обязательно поделится с ним этим.              Сонхва прижимается спиной к закрытой двери и зажмуривается, пытаясь сдержать слезы.