Книжка с картинками

      «Джуни»       «Я хочу порисовать на одежде»              Именно такие сообщения получает Хонджун в один из будних дней, активно работая над обложкой книги. Писатель находится на финишной прямой, история медленно заканчивается, подходя к своему «хэппи энду», а скетчи будущих иллюстраций не только имеются в устройстве для рисования в количестве шести и более копий, но и валяются под ногами, разбросаны по столу, распиханы по углам каждой комнаты. И сейчас, скрючившись в три погибели на незанятом книгами участке дивана, он выводил острые и плавные линии морских волн, подпевая песням в наушниках и порой выстукивая ритм стилусом по экрану.              «Неожиданно! Если хочешь, могу устроить» — печатает художник, вглядываясь в обращение.              Сонхва стал очень часто использовать его во время их разговоров, в переписках и на свиданиях. Особенно запомнился момент, когда они, уверенные в своем бесстрашии, приняли решение прокатиться на «Джеке Воробье» — аттракционе-качели, большом корабле с сидениями, который раскачивается из стороны в сторону, поднимаясь на какую-то невообразимую высоту, чуть ли не прокручиваясь полностью, якобы имитируя волны. В моменты, когда корабль принимал самое верхнее положение, а затем быстро уходил вниз, Сонхва крепко-крепко, почти болезненно вцеплялся в руку сидящего рядом Хонджуна, зажмуривая глаза и крича «боже, как страшно!» и «Джун!», пару раз даже не сдерживая рвущиеся наружу ругательства. Ким же цеплялся за поручень, задерживал дыхание на особо страшных моментах, иногда крича что-то вроде «да не бывает таких волн, это какая-то наебка!». Дети, сидящие перед ними, с серьезными лицами разглядывали странных старших, умирающих от страха, иногда переглядываясь и не понимая, а что, собственно, тут страшного. Ну и поколение.              После аттракциона, Пак с самым невозмутимым лицом извинился за ругательства, художник пригладил его растрепавшиеся от ветра волосы, и они, даже не обсуждая этого в слух, решили, что на первый раз им достаточной адреналина, отправляясь, по закону жанра, на Чертово Колесо.              «Хочу» — отправляет Пак.              «В таком случае я немедленно приступаю к уборке своей свалки!» — пишет Ким, откладывая работу и поднимая листы со скетчами с пола. И карандаши. И кисти. Это что, размазанная по поверхности пола клячка? Какой ужас.              — Хочешь, я морально поддержу тебя, а еще дам парочку советов, как оттереть краску с пола? — Сонхва позвонил своему парню сразу после его сообщения.              — Так соскучился по мне и моему голосу? — игриво спрашивает художник, не надеясь на ответ. Это он так, вместо приветствия.              — Соскучился, еще как, — спокойно отвечает писатель, с улыбкой откидываясь на спинку стула. Он снова балуется кофеином. — Кастом футболки лишь предлог, я просто очень хотел увидеться. Ну, а еще Минги на днях жаловался, что чуть не убился у тебя, запнувшись обо что-то.              — Этот мелкий…              И правда, Юнхо и Минги недавно навещали его. Так, посидеть за чашечкой чая и куском пиццы, поболтать, позапинаться об карандаши… Классика. Минги чуть не разбил себе нос об косяк двери, и еще очень долго потом, стоя в объятиях Чона, угрожал Хонджуну, что все расскажет Сонхва, если тот не уберется. Дни шли, а пол чище не стал, поэтому старпом реально позвонил Паку, сначала просто болтая на отстраненные темы, а затем уже переходя к делу. Юнхо был рядом, выполняя роль свидетеля событий, подтверждая чужое падение.              — Хва, ты тут про советик заикнулся…              — Да, спрашивай.              — А вот если весь пол в краске?..              — Ох…       

***

             Сан и Уён, как обычно, сидели в гостиной, прижавшись друг к другу, переплетя все конечности между собой. На экране ноутбука работал «Человек-паук: Через вселенные», приковывая к себе пару горящих глаз. Чхве даже завидно, что его парень смотрит с таким восторгом на 2D свинку в костюме супергероя, а не на него. Хотелось отвлечь от просмотра, перенять внимание на себя, чтобы только они вдвоем и ничего больше.              Бариста немного ерзает, чтобы сползти пониже и положить голову на чужие подогнутые коленки. Теплота бархатистой кожи бедер, не прикрытой домашними нежно-голубыми шортами, их смуглость и упругость. Пальцы младшего в волосах, аккуратно поглаживающие кожу головы, тихое дыхание. Все это ощущалось таким родным, словно только этого ему не хватало все это время. Разумеется, они и до того, как начали встречаться, были очень тактильными, спали иногда в одной кровати, обнимались и сидели, прижавшись друг к другу. Но сейчас касаний стало больше, касания стали дольше, касания стали интимнее. Сан не стеснялся распускать руки, похлопывая Уёна по бёдрам, щипая за ягодицы, поправляя волосы, перед этим мимолётно коснувшись кончиками пальцев губ своего парня. По ночам он прижимал возлюбленного к себе максимально близко, чтобы между ними не было пространства. Зарывался носом в изгиб чужой шеи, оставлял мокрые поцелуи на челюсти и открытых ключицах. И стоило только чуть-чуть переступить порог, тот самый, когда простые поцелуи перерастают в жаркие и кажется, что вот сейчас тот самый подходящий момент, чтобы стянуть уже ненужную пижаму и соединиться телами полностью… как смуглые руки с силой отталкивали, щеки горели смущением, а дрожащий голос выдавал лишь тихое «не сейчас». И так каждый раз.              Сейчас, прижимаясь щекой к голому бедру и забыв давно о мультфильме, Чхве выводит пальцами непонятные узоры и фигуры на коленке, вызывая дрожь от щекотки. Поворачивает голову и оставляет легкий поцелуй на коже, обдавая это место горячим дыханием. Уён замирает и напрягается, а его пальцы, до этого пропускающие сквозь себя черные волосы, останавливаются.              — Что ты делаешь? — спрашивает официант дрогнувшим голосом.              Сан лишь хмыкает, оставляя вопрос без ответа, и сразу касается губами кожи выше, теперь уже ощутимее, задерживая касание. А после переворачивается лицом к животу парня, аккуратно задирает шорты выше и легко кусает за бедро. Чон вздрагивает.              — Сан, я спрашиваю, что ты делаешь? — вновь задает он вопрос, одергивая шорты, тем самым прикрывая бедра. Бариста перехватывает руку младшего и подносит к лицу.       Он трется щекой о ладонь, прикрыв глаза, подобно коту, а затем целует-целует-целует, каждую костяшку, каждую фалангу. Покусывает пальцы, игриво так, совсем не больно, и при этом всем выглядит, как самый довольный кот. Не хватает только ушек и тихого мурчания.              Уён растерян. Уёну боязно. Но одновременно с этим, ему приятно. Приятны Сановы касания, комплименты, крепкие объятия и горячее дыхание на шее. Щекотка от чужих волос на коленях, влюбленный взгляд и даже эти кошачьи покусывания. Ему нравится, он хочет ощущать больше и дольше, но он все еще боится. Боится того, что следует за этими поцелуями и касаниями.              — Уённи, — Чхве поднимается, отпуская чужую руку. Садится рядом, поворачивается лицом к лицу и вновь берет за руку. — Уённи, ты мне не доверяешь?              — Что? С чего ты взял? — на лице младшего один большой знак вопроса. Откуда у его парня такая мысль появилась?              Сан мнется, все порывается начать говорить, но только глаза опускает. Смущается.              — Ну, знаешь. Столько раз уже я тебе намекал, да почти прямым текстом, вернее, действиями, говорил, а ты только отталкиваешь. Я тебе не нравлюсь? Или ты боишься? Не доверяешь? Я уже не знаю, что и думать, Уён! — Чхве опускает голову, лбом на свои руки, держащие ладонь младшего, ложится.              А Чон молчит. Краснеет, задыхается немного, но молчит. Ну вот как, как ему объяснить, что он никогда ни с кем не спал? Ни с парнями опыта, ни, тем более, с девушками. Да он даже порно никогда толком не смотрел! И вот что ему делать? «Чхве Сан, я даже в теории не особо представляю, как это все делается, что уж говорить о практике, поэтому я все время избегаю тебя»?              — Ну почему ты молчишь? Уённи?              — Я не знаю… — совсем тихо, на грани слышимости.              — Что?              — Я не знаю! — сокрушается официант. Еще немного, и от досады заплачет. Но пока держится. — Не знаю я, Санни! Как там все, куда там все! Вот и стесняюсь!              — А? — Сан смотрит на смущенное и печальное лицо своего парня, на надутые губы, едва дрожащие от подступающих стыдливых слез.       Медленно до него доходит, что Уён хотел ему сказать, а затем улыбка непроизвольно появляется. Хочется смеяться, но он держится, ведь смех сейчас может лишь обидеть парня напротив, задеть, как издевательство прозвучать. Поэтому он лишь тянется вперед и быстро чмокает в эти надутые губы. А потом еще раз, и еще, до тех пор, пока Чон не поднял на него вопросительный взгляд, раскрывая рот, намереваясь что-то сказать. Но Сан вновь вперед поддается и теперь уже по-настоящему целует, глубоко, так, чтобы весь воздух в легких у обоих кончился. Он толкает парня, укладывая того на диван, нависает сверху, поглаживая чужую щеку.              — Сан, я не знаю, — начал было Чон, но бариста прикладывает палец к чужим губам.              — Зато я знаю. Доверься мне, — он заглядывает в любимые карие глаза, гладит по голове и щекам.              Уён колеблется, сжимает чужую ладонь на своей щеке, а затем приподнимается, сминая губы Сана в поцелуе. Он доверится, ему он точно доверится, свою жизнь доверит без малейшего сомнения. И чтобы показать ему, что он готов и доверяет, Уён целует, как умеет целует. А после давит на плечи, меняя их местами, седлая бедра парня. Порно он не смотрел, зато слэш фанфиков начитался, да так, что до конца жизни хватит.              — Воу, даже так? — бариста сначала замирает, не зная, как действовать, а потом ухмыляется, руки на бедрах младшего устраивая. Сжимает, пальцами под ткань лезет, задирает край шорт. — И как мне на такое реагировать, а?              — Учи меня, — улыбается Чон, а после целует, чувствуя, как Сан пальцы в его волосы вплетает, притягивая еще ближе и не давая отстраниться.              Чхве целуется умело, глубоко, проводя языком по небу и кромке зубов. Сплетает их языки, не прекращая двигать губами. Уён не может дышать. У него кружится голова, он не успевает за своим парнем, отдавая полный контроль ему. Чувствует теплые мягкие губы Чхве на своих, горячий влажный язык во рту, руку в своих волосах, и от этого всего он сгорает. Пламенем охватывает не только легкие и губы, все тело тоже словно в огне, ноги дрожат, руки трясутся. Он жалеет, что не остался лежать под своим возлюбленным, ведь так было бы легче.       Внезапно, официант чувствует секундную боль. Сан укусил его за губу, несильно сжимая зубы, а затем с громким чмоком отстранился, облизываясь, как довольный кот. Уён тяжело дышит, смотрит сверху вниз, следит за этим чертовым языком, заглядывает в горящие адским пламенем глаза, и от всего этого голова лишь сильнее начинается кружиться. Возбуждение, что он только сейчас в полной мере ощутил, давит изнутри, заставляя бедра непроизвольно сжиматься, тем самым зажимая таз бариста.              — Я бы хотел, чтобы ты сжал меня своими бедрами в другом месте, но не сегодня, хорошо? — шутит Чхве, а сам руки устраивает на чужих ягодицах, сминая кожу, вызывая удивленный вдох.              — Что дальше? — Уёну не терпится. Он сжимает пальцами плечи своего парня, продолжает зажимать таз бедрами, а руки на его заднице лишь подбрасывают дров в и так огромный костер, разгоревшийся между ними. Губы саднит от его первого такого поцелуя, сердцебиение слышится в ушах.              — Как приятно иметь власть, — Сан вновь ухмыляется, а потом отталкивается от дивана, принимая сидячее положение. Уён быстро сползает с его коленей, давая свободу действиям. — Я предпочитаю кровать, а ты? — Чхве встает, подает руку младшему и ждет, когда тот за нее схватится. Но этого не происходит, а младший просто сидит на месте и сжимает ноги, пытаясь прикрыть возбуждение. Чхве лишь хмыкает, мол, у меня все так же, чего стесняться! Но в итоге просто хватает Уёна за руку сам, перекидывая ее через свое плечо, подхватывает под коленками и несет в комнату на руках. Чон обхватывает Сана за шею, в попытках удержаться.              — Дальше я, хорошо? — спрашивает бариста, укладывая своего парня на кровать и нависая сверху, как некогда в гостиной. Дождавшись согласного кивка, он садится, стягивает с себя домашнюю футболку, а затем задирает край чужой, чтобы так же стянуть ее через голову. Уён оказывается перед ним в одних нежно-голубых шортах, с растрепанными волосами и красными от поцелуев губами. — Видел бы ты себя сейчас…              — Красивый?              — Афродита нервно курит в сторонке, — кивает Сан, опускаясь и впиваясь новым поцелуем в и так растерзанные губы. Младший хватается за плечи, притягивая ближе, прижимаясь кожа к коже.              На этот раз Чхве не жадничает до укусов, поочередно зажимая зубами то одну губу, то другую, переходя на подбородок и ниже. Вдоль линии челюсти ведет мокрыми поцелуями, сопровождающимися чмоками, затем ведет линию языком по шее, покусывает тонкую кожу, вызывая громкие несдержанные стоны. Высокие, звонкие, какие только у Уёна получаются. Грудь младшего часто-часто поднимается и опускается, легким катастрофически не хватает кислорода, и то ли клетки в мозге начали отмирать, то ли возбуждение так сильно давит, что голова кругом, а за зажмуренными глазами целые фейерверки, взрывы. Он непроизвольно сильно сжимает чужие плечи, оставляет легкие царапины, а когда Сан языком доходит до его соска, Уён словно умирает. Слишком много касаний, слишком много новых ощущений, всего как-то слишком много, и от неопытности все ярче в четыре раза чувствуется. Стоны становятся громче, а дыхание сбивается к черту.              — Сан, Сан, стой, я не могу больше, — Уён еле дышит, мир перед глазами плывет, а тело горит, особенно в местах, где Сан свои укусы оставил, пометил свое, красными пятнами и следами от зубов украшая тело парня. — Не могу.              — Все хорошо? — Чхве обеспокоенно родное лицо осматривает, гладит по красным щекам, чмокает в губы по-детски и дает отдышаться.              — Слишком много, — Уён прикрывает лицо ладошками, — слишком много, Санни.              — Извини… — Сан целует ладони, за которыми скрывается любимое лицо, а затем отстраняется и ложится на бок рядом, следя за тем, как тяжело вздымается грудь Чона. Чхве опускает голову на подушку и смотрит грустно, виновато. Желание как-то сразу утихомирилось, хотя никуда не делось. Рука осторожно ложится на чужой живот, обнимая.              Уён успокаивает дыхание, отнимает ладони от лица и поворачивается к Сану. Ему всего лишь нужна была минутная передышка, чтобы сердце успокоить, иначе оно грозилось пробить ему ребра. Но Сан внезапно вошел в режим нежной грусти, с блестящими глазами смотря на него и поглаживая ладонью по спине. Чон решает, что отсюда вполне может взять главенство на себя. Поэтому он двигается ближе, закидывает ногу на парня и двигает бедрами, создавая трение между их телами. Теперь очередь Сана задыхаться.              — Еще раз так сделаешь, и я снова накинусь на тебя, — предупреждает бариста немного угрожающим тоном, на что Уён затыкает его поцелуем, немного кривым из-за мешающихся в такой позе носов, что то и дело сталкивались друг с другом. В это же время он снова и снова толкается вперед, трется своими бедрами о чужие, имитируя фрикции. Сан в ответ на такие действия вновь прикусывает чужую губу, а затем рукой, которой ранее обнимал младшего, протискивается между их телами, сжимая Уёновский член прямо сквозь нижнее белье и шорты. Чон громко стонет на ухо от неожиданности.              — Сегодня только подрочим, идет? — спрашивает Чхве, поглаживая официанта по бедру, пальцами под шорты и нижнее белье проскальзывая, оглаживая округлые и упругие ягодицы.              — Идет, — отвечает Чон, тут же засовывая руку в штаны своего парня, обхватывая разгоряченную плоть, прокручивая руку. Сан выдает самый громкий и развратный стон, на который только был способен. — У тебя есть смазка? — давит пальцем на головку, размазывая предэякулят.              — Д-да, — Сан не может соображать. Вроде как он тут собирался доставлять удовольствие, а теперь он может лишь постанывать, толкаясь в чужую ладонь. Потрясающе.       Но отстраниться приходится, ведь смазка лежит под подушкой его кровати, а они сейчас на кровати младшего. Тупость. Нужно было купить одну общую уже давно, все равно они чаще спали вдвоем на чьей-нибудь кровати, тесно прижимаясь друг к другу, а не раздельно. Пока Чхве отходит к своей постели, шурша простыней и подушками, пытаясь нащупать небольшой бутылек, Уён переворачивается на спину и, приподняв бедра, стягивает шорты и нижнее белье. И делает он это так изящно и сексуально, что у уже вернувшегося обратно Сана ком в горле появляется, заставляя сглотнуть и облизаться, а член в штанах дернуться.              Щелчок крышки, хлюпающие звуки вытекающей смазки. Раздевшийся Сан нависает над Уёном, выливая липкую субстанцию на его член, от чего младший дергается. Бутылек остается где-то рядом, сливаясь своей прозрачностью с простыней и одеялом. Чхве обхватывает смазанный член младшего, начиная медленно, мучительно медленно надрачивать, временами прокручивая рукой. Уён стонал, откидываясь на подушки, открытая шея так и манила снова пройтись по ней дорожкой из поцелуев. Чон, немного привыкнув, нащупал смазку, вылил некоторое количество себе на ладонь и коснулся возбуждения Сана, размазывая прозрачную жидкость и сразу же начиная надрачивать.              У Сана перед глазами звезды появляются, а рука перестает держать его тело навесу, поэтому он опускается, прижимаясь лбом к кровати рядом с плечом возлюбленного, попутно оставляя на этом самом плече поцелуй и укус. А потом голову посещает одна мысль. Он убирает руку от члена младшего, хватает свободную подушку и подкладывает ее под поясницу Чона, чтобы поднять его таз выше.              — Зачем это? — интересуется Уён, запинаясь на каждом слоге. Он снова тяжело дышит, его бедра дрожат каждый раз, стоит Чхве его коснуться, а голова кружится сильнее прежнего.              — Сейчас поймешь, — шепчет бариста куда-то ему в плечо, а затем перехватывает руку младшего, убирая от собственного возбуждения.              Он поднимается выше, упираясь своими бедрами в ягодицы Чона и толкается. Члены трутся друг об друга, создавая новые ощущения, заставляя откинуть голову назад и застонать. Сан целует в шею, а после берет оба органа в руку, надрачивая и не прекращая толчки. Уён, сообразив, тянется дрожащей рукой к руке своего парня и обхватывает с другой стороны. Таким образом они достигают оргазма слишком быстро: сперва Уён, толкнувшись вверх и тем самым усиливая трение, кончает с громким стоном и именем Сана на губах, а после него кончает Чхве, когда рука официанта даже после оргазма продолжила движение на его члене.              Сан перелезает через Чона и валится на бок, притягивая за грязный живот к себе, прижимаясь к младшему со всей силы. Тяжело дышит ему в шею, сглатывает и находит в себе силы приподняться, чтобы чмокнуть в висок.              — Ну как ты? — интересуется, покрывая поцелуями голое плечо Уёна. Сперма начинает засыхать, неприятно стягивая кожу, так что парням нужно срочно в душ. — Сможешь дойти до ванной?              — Вау, — все, на что хватает младшего. Он все еще не отошел, сердце бешено стучит, грудь тяжело вздымается. — Это был лучший оргазм в моей жизни.              — Рад слышать, — широко улыбается Чхве, а затем снова целует тело младшего, но ласково, без сексуального подтекста.              — Дай минутку, отдышусь, и можем идти в душ, — еле выговаривает Чон, принимая попытку приподняться. Сан встает первый, прогибается в спине, слыша хруст, а затем вновь хватает Уёна как принцессу, относя в ванную.       

***

             Хонджун пригласил Сонхва к себе на следующий день, когда был уверен в том, что каждый угол квартиры чист, пол (за исключением мастерской) блестит и пахнет лимоном, а все кисти, карандаши и маркеры находятся в своих коробочках и стаканчиках, где им и самое место. А еще он успел заказать книжный стеллаж, который обещали привезти в этот же день. Нужно будет лишь собрать его.              «Я зайду за тобой, прогуляемся пешком, тут не далеко, хорошо?» — отправляет художник, натягивая на черную майку бело-серое худи, то самое, в котором он был на их первом официальном свидании.              «Хорошо, буду ждать»       «Нужно взять какую-нибудь футболку, да?» — спрашивает писатель, рассматривая все свои светлые футболки, примерно прикидывая, какую ему не особо жалко.              «Нет, у меня много новых черных футболок, которые я купил специально для кастома, можешь не париться, я тебя всем необходимым обеспечу (;»       «Уже выхожу, кстати» — печатает Ким, натягивая кроссовки.       В последний раз оглядывается на квартиру, мысленно умоляя все вещи оставаться на своих местах, а пол продолжать блестеть от чистоты. Он не выдержит, если Сонхва запнется обо что-нибудь или наткнется на пыль.              Пак, получив последнее сообщение, прекращает разглядывание полки с одеждой, поправляет рубашку, накинутую на футболку, протирает очки, убрав специальную салфетку в свою сумку, еще раз оглядывает себя в зеркало, а затем спокойно выдыхает. У них снова свидание, домашнее свидание. По крайней мере, Сонхва подразумевал именно это.              — Привет! — Хонджун уже стоял у подъезда, переминаясь с ноги на ногу и брошенкой посматривая на дверь. А когда из нее, наконец, вышел парень, набросился на него с объятиями.              — Привет, — Сонхва расслабляется в чужих руках, — долго ждал, да? Почему не зашел?              — Нет-нет, совсем недавно подошел, хотелось побыстрее тебя увидеть, — улыбается. — Пойдем? Нужно поспешить, мне должны книжный стеллаж привезти сегодня, но во сколько точно неизвестно, — задирает рукав кофты, и протягивает руку, чтобы после переплести их пальцы.              — Ты только сейчас его заказал? — удивленно спрашивает Пак, когда они движутся по улочкам и дворикам, избегая людных мест. На горизонте появляется детская площадка. — И все это время книги так и лежат у тебя на диване?              — Да, — признается художник, а затем начинает бежать, утягивая за собой писателя в сторону площадки, где были качели. — Давай покачаемся.              — Где-то я уже это видел… — задумывается Пак, но садится на одну из качелей, хватаясь за цепи через ткань рубашки, чтобы ладошки потом не пахли железом. Этот момент что-то очень сильно ему напоминал, но он пока не мог понять, что именно.              Хонджун встает позади его качели и начинает раскачивать, толкая вперед и временами успевая провести ладонью по спине, поглаживая. Он улыбается, даже не пытаясь скрыть своего восторга от происходящего. Занимает свою качельку, раскачиваясь и смотря только на парня сбоку, как-то задумчиво улыбнувшегося. Его глаза прикрыты, волосы и края рубашки развеваются на ветру.              — А потом в песочницу, — говорит Ким, следя за чужой реакцией.       Все просто. Увидев детскую площадку, ярко-желтые качели и гору песка в цветной песочнице, с забытыми там формочками и лопаткой, он вспомнил про любимый рассказ, вышедший из-под пера его парня. Захотелось повторить все это, подобно главным героям качаться на качели, разглядывая облака, трогать траву ладонями, набирать влажный песок в формочки и бегать друг за другом. Они будут веселиться так же, как и Марк с Донхёком, за исключением того, что они почти на пятнадцать лет старше, чем персонажи.              До Сонхва начинает доходить. Вот что ему напоминало это все. Его рассказ, написанный в самый сложный период, один из его первых. Тогда ему невероятно сильно хотелось вернуться в детство, когда все просто и не существует проблем. Лишь белоснежные облака, напоминающие динозавров, пластмассовое ведерко с лопаточкой и муравьи, ползающие по бортику песочницы.              Он соскакивает с качели, подбегая к песочнице. Хватается за красный совочек и копает песок, докапываясь до более влажного. Хонджун в это время подходит к нему, садится на корточки и протягивает формочку с динозавром, куда писатель насыпает песка. Переворачивает, стучит пару раз лопаткой.              — Ну что, кто откроет? — спрашивает он, словно это самый ответственный момент, некий обряд.              — Можно я? — спрашивает художник, дождавшись согласия и приподнимая формочку. На песке появляется маленький округлый динозаврик, с длинной шеей и таким же длинным хвостом.              — Диплодок, — констатирует факт Сонхва, самым кончиком пальца касаясь влажного утрамбованного песка.              — Брахиозавр это, — говорит Хонджун, указывая пальцем на передние лапки. — Видишь, передние лапы длиннее задних.              — Это детская формочка, Джуни, — Сонхва всматривается, но разницу между длиной передних и задних лап не видит. — Да где они длиннее? Диплодок, говорю тебе.              Они смотрят друг на друга, продолжая спорить касательно рода песочного динозаврика, а после одновременно начинают смеяться. Спорить из-за такого? Да, им точно больше двадцати.              Парни покидают площадку только после того, как весь бортик песочницы заняли одинаковые динозавры, а на площадку вышла женщина с маленьким ребенком, подозрительно оглядываясь на взрослых мужчин, играющихся с песком. Они отряхивают друг друга, и снова берутся за руки, чувствуя песчинки между ними. Ничего, дома помоют.              — Проходи, — Ким пропускает парня вперед себя, следом закрывая дверь. Им очень повезло, что курьер еще не звонил. — У меня нет тапочек, извини. Но полы чистые, клянусь!              Сонхва посмеивается, снимая обувь. Чудом песок не забился в их кроссовки. Писатель осматривается, отмечая, что планировка у них практически одинаковая. Разве что у художника комнаты больше.              Они проходят в ванную, отмывая руки от песка и грязи вдвоем одновременно, толкаясь и смеясь, когда вода брызгами попадает на одежду. Пак отмечает, что в квартире едва заметно пахнет чем-то цитрусовым, лимонным. А когда Хонджун проводит небольшой румтур, замечает в каждой комнате плотные шторы и хвалит их. Сам давно о таких думает.              В мастерской они задерживаются подольше. Сонхва, едва переступив порог, застывает, смотря на собственный портрет. Розовые развевающиеся волосы, пиратская рубашка, капля на полных губах. Он даже не думал, что они настолько пухлые. Взгляд скользит на шею, замечая родинку. Даже такие детали не упустил художник, и от осознания этого Пак невольно улыбается. Мольберт, на котором стояла картина, был весь в краске и цветных следах от пальцев. Вдоль стен стояло большое количество холстов, законченных и нет, пустых и полностью исписанных. На самих стенах висели еще картины, абсолютно разной тематики, хотя преобладали все же морская и пиратская. На большом рабочем столе стояли стаканы и стеклянные банки, а из них торчали то карандаши, то кисти. Рядом — стопка изрисованных от начала до конца скетчбуков и альбомов, какие-то вырванные листы и пара книг. Пол весь в краске, его уже не отмыть, но цветные пятна будто даже украшали его. На первый взгляд — полнейший хаос, но в нем чувствовались уют и умиротворение, здесь комфортно и приятно прохладно. Писатель спрашивает, можно ли ему тут все трогать и рассматривать, услышав в ответ веселое «мой дом — твой дом!», а затем подходит к столу, наклоняясь и рассматривая листы со скетчами, беря скетчбук за скетчбуком, листая страницы и возвращая все на свои места. Проводит кончиками пальцев по ворсу кистей в стакане, отмечая, что они резко отличаются грубостью и твердостью, а не только формой. Сзади слышится затвор камеры.              — Ты меня сфотографировал?              — Не мог упустить момент, когда моя муза посетила мою мастерскую, — улыбается художник, вновь фотографируя комнату с писателем в ней, когда тот смущенно устремляет взгляд в пол, легко улыбаясь на такое сравнение.       Муза. Его муза.              Хонджун предлагает сперва попить чай, он же обещал заварить фруктовый улун, а уже после приступить к раскрашиванию футболок. И когда они тихо сидят на кухне, обсуждая сюжет книги и хрустя печеньем, в дверь стучит курьер.              — Может, я помогу тебе его собрать? — предлагает писатель, намекая на стеллаж. — Вдвоем быстрее.              — Не помню, чтобы в «Песочнице» Донхёк и Марк вместе собирали лего, — шутит Ким, но предложение принимает. Так и быстрее, и веселее.              — Они и одежду не разрисовывали, — замечает Пак, отпивая чай из кружки с Пикачу. Он получился и вправду как в кафе, с таким же сладковатым послевкусием и едва ощутимым привкусом груши. — У нас своя история.              Хонджун на такие слова показательно хватает за сердце, вызывая смех, а после сжимает чужую ладонь горячими пальцами. Он мог бы бесконечно говорить о любви к Пак Сонхва, петь о любви к нему и посвящать каждую картину ему одному.              Они перемещаются в гостиную, садятся на пол и сразу же принимаются распаковывать стеллаж, доставая детали. Художник включает музыку, чтобы было веселее. Инструкция к сборке элементарная, как лего, просто чуточку побольше. Деревянные доски превращаются в полки, крепежи постепенно заканчиваются. В две руки они управились меньше, чем за час, вдвоем поднимая конструкцию и ставя ее на пустующее место, где раньше был другой книжный шкаф.              — Красота, — хлопает в ладоши Ким и подходит к дивану, чтобы начать расставлять книги. Сонхва его останавливает и заставляет принести влажную тряпку или салфетки, чтобы сперва протереть полки. Хонджун повинуется, скрываясь в ванной в попытках найти чистую тряпку.              Сонхва подходит к сложенным на кровати книгам, замечая знакомые корешки. Классика, еще классика, янг эдалт и даже детские сказки. Обложки пестрят иллюстрациями и разнообразными шрифтами. Взгляд натыкается на одну очень знакомую обложку глубокого синего цвета. Его сборник.              Пак достает книгу, осматривая. Уголочки были потрепаны и местами помяты, видимо, художник везде таскал сборник с собой. По краям торчало невообразимое количество стикеров разных цветов. Матовых, глянцевых и с какими-то рисунками животных. Сонхва открывает книгу, осторожно перелистывая страницы, вчитываясь в те строки, что были немного криво подчеркнуты карандашом. На пустых местах встречались маленькие картинки, повторяющие сюжеты рассказов. Он водит пальцами по рисункам, стараясь не размазать карандаш, почти любовно рассматривает каждый из них. Улыбается, когда видит заметки на полях, вроде «отсылка на песочницу!», «спросить Минги об этом» и «я придумал картину…». Вот такие, немного глупые, крошечным почерком написанные заметки заставили писателя улыбаться, а сердце трепетать. Хонджун замечал незначительные детали и отсылки, подчеркивал те моменты, которые нравились самому писателю, клеил стикеры практически на каждую страницу.       На одной из страниц, в самом углу, едва заметно, надпись:       кажется, я влюблен в него        Сердце на секунду замирает, а после возобновляет свое биение в ускоренном режиме.              — О, твой сборник! — Хонджун, наконец, возвращается, держа в руках влажную ткань. Он замирает в проходе, когда видит, как Сонхва аккуратно перелистывает странички, разглядывая его рисуночки, и улыбается.              Пак от неожиданности дергается, захлопывая сборник. Захотелось срочно обнять Хонджуна, прижать к себе и не отпускать, почувствовать его ладони на талии и спине. Поэтому он откладывает книгу, медленно подходит к Киму и заключает в плен собственных рук, опуская голову на чужое широкое плечо. Тряпка валится на пол, ладони опускаются на талию, прижимая к себе. Сонхва отрывается и мажет губами по чужой скуле, снова утыкаясь в плечо. Художник, почувствовав поцелуй на своей щеке, лишь крепче сжимает возлюбленного в своих руках. Они обнимаются так еще некоторое время, вслушиваясь в музыку, все еще играющую на фоне, а после отстраняются, смущенно улыбаясь. Ким поднимает тряпку, уходя в ванную, чтобы вновь ее намочить, а писатель машет ладошками себе на лицо, пытаясь прогнать смущение.              На уже чистые полочки, передавая книги друг другу, они быстро их составляют, выделяя одну из полок специально для самых любимых произведений, куда Хонджун первым делом ставит сборник Сонхва. Они тихо переговаривались, обсуждая знакомые обоим произведения и их авторов, делились впечатлением от прочитанного, критикуя или нахваливая персонажей.              — Вот теперь точно красота, — говорит писатель, когда парни, закончив все расставлять, отходят подальше, любуясь проделанной работой. — А теперь перейдем к самому главному.              Они перемещаются в мастерскую, Ким притаскивает черную оверсайз футболку, достает пустой лист и приносит второй стул, ставя его у стола.              — Ну, сначала изобрази, что ты хочешь видеть на футболке, — командует он, присаживаясь на стул и находя простой карандаш в одной из банок.              — О, — Сонхва садится рядом, берет карандаш и схематично изображает футболку. Где-то посередине, на груди, он рисует, как может, череп с двумя костями, перекрещенными сзади, а в месте, где должны быть глазницы, чиркает красным, сверху выводя «captain». — Вот, это для тебя.              Он демонстрирует эскиз художнику, ожидая оценки, а тот все смотрит и смотрит, переводя взгляд с листа на писателя.              — Ты точно нигде не учился рисовать? Или, может быть, на дизайнера?              — Значит, тебе понравилось. Я рад, — улыбается облегченно Сонхва, пропуская вопросы. Не учился, и даже не хотел, просто рисунок он придумал еще дома, а после погуглил, как бы ему, ничего не смыслящему в рисовании, изобразить череп более-менее узнаваемо.              Они присаживаются на пол, Хонджун закатывает рукава худи и достает краски. Сонхва разглаживает футболку, спрашивает, какие кисти понадобятся, на что получает ответ: «какие понравятся, такими и рисуй». Хватает одну из банок, ставя на пол рядом с собой. Он, почему-то, не сомневается, что у него получится. По крайней мере, Хонджун рядом и обязательно поможет.              — Сунь эту картонку внутрь, а ткань закрепи зажимами, — Хонджун передает прямоугольный кусок плотного картона, на котором уже были засохшие пятна от краски, и большие черные зажимы. Пак делает все, как ему велели. — Вот, белый акриловый маркер. Чтобы потом было удобнее, сначала нарисуй набросок черепа и костей.              — Хорошо, — кивает писатель и берет в руки маркер, встряхивая его.       По ткани оказывается непросто водить маркером, ведь тот все время цепляется за ворсинки, сбивая ткань в складки. Хонджун временами берет чужую руку в свою, направляя и выводя линии, чем сильно смущает Пака. А когда дело, наконец, доходит до краски, он отдает полный контроль писателю.              — У тебя все получится, просто рисуй, как можешь, — кидает он, а затем встает, чтобы принести банку с чистой водой.              Сонхва кивает, хватает какую-то плоскую кисть с грубым ворсом, макает ее в воду, а затем в белую краску, бесстрашно оставляя первый вертикальный мазок на ткани. Оглядывается на художника, видя одобрение в его глазах, и продолжает. Мазок за мазком он покрывает набросок, иногда выходя за контур. Где-то краска была ярче, а где-то просвечивала, тем самым создавая интересные фактуры. Дело доходит до красного. Пак просто мажет толстой линией, а затем еще и еще, делая ее ярче, перечеркивая глазницы черепа.              — Нужно ждать, когда высохнет, — говорит Хонджун, поднимаясь с места, — потом уже надпись. А пока, предлагаю поесть. Какую пиццу ты любишь?              — Ну, сырную, гавайскую… — перечисляет писатель, промывая кисть от краски в банке, где вода уже давно не прозрачная, а нежно-розовая.              — Мы точно соулмейты, иначе как объяснить наши слишком схожие вкусы, — Хонджун ярко-ярко улыбается, убирая телефон, ведь уже оформил заказ и направился на кухню, чтобы достать энергетики из холодильника. Один розовый, купленный вчера специально для писателя, и один обычный.              День перетекал в вечер, на фоне тихо звучала музыка. Пицца была уже наполовину съедена, а Сонхва, вновь скорчившись над футболкой, белым маркером выводил «captain» по красному. А после, вновь набрав белого акрила, добавил побольше мазков, уплотняя слои краски. Футболка была готова, нужно лишь дождаться, когда досохнет.              — Обалдеть, это потрясающе! — Хонджун не скрывает своего восторга, осматривая рисунок на черной ткани. Он точно с ней не расстанется и будет постоянно носить. Схватив телефон, он фотографирует футболку, присылая в общий чат.              «Капитан, как всегда потрясно!» — от Уёна.       «Если честно, превзошел все ожидания, это намного лучше всего, что ты делал ранее» — пишет Минги под согласные кивки Юнхо.       «Ого, Хонджун-хен, это очень красиво!» — печатает Чонхо, обычно редко отвечающий.       «Вау! Сонхва должен это оценить!» — отправляет Ёсан, после отмечая писателя.              Хонджун показывает сообщения друзей, мол, смотри! Они в восторге! А после печатает, что это, вообще-то, работа самого Сонхва. И вот теперь в чате появляется куча комплиментов капсом, Ёсан не верит, что его друг на такое способен вообще, а Уён пишет, что у него самый лучший хен на свете. Сонхва берет свой телефон и благодарит друзей за комплименты. А затем они покидают мастерскую, предварительно за собой прибравшись.              После вечера, проведенного вместе за раскрашиванием футболок и прослушиванием музыки, после ровно шестнадцати протираний очков писателя, парни улеглись на кровать Кима. Разговаривая ни о чем, водя руками над собой в попытке описать что-то или просто выражая эмоции, посмеиваясь и поворачивая головы в стороны друг друга, встречаясь взглядами. Их плечи соприкасались, а колени то и дело сталкивались. Плейлисты сменялись один за другим, тихо играя на фоне, ведь один из них все ещё боится тишины, даже на двоих разделенной. Рубашка Сонхва сползала с плеча, но парень то и дело натягивал ее обратно, отодвигаясь от Хонджуна, но затем вновь прижимаясь к его боку после очередной гневной тирады в сторону абсолютно тупого сюжета какой-то книги, которая почему-то оказалась в тренде. Но судить не ему, конечно.              Разговоры продолжались, ночь опускалась на город, но тучи скрывали красивый месяц луны, что мог бы добавить света в комнату, освещённую сейчас лишь настольной лампой.              — Почему ты не снимаешь рубашку? Ты ведь мог ее испачкать, а футболку не так жалко, — спрашивает художник, когда Сонхва заканчивает рассказывать о своей бесконечной любви к Толкину.              — Оу, — лишь выдает Пак и отворачивает голову к стене, в надежде скрыться от глаз своего парня, невольно натягивая рукава, сжимая их концы пальцами. Не думал он, что время для этого разговора настигнет его так быстро.              — Сними ее, — просит, очень тихо и мягко, совершенно не давя. Хонджун догадывается, давно начал догадываться, но если писатель не хочет об этом говорить, он не станет его заставлять.              — А ты меня не разлюбишь? — поворот головы и взгляд шоколадных глаз, с примесью отчаяния и надежды. Таких родных карих глаз, что невольно напоминали те самые залитые молочным шоколадом глазницы печенюшных черепков.              «Что за глупый вопрос, конечно нет, мы же взрослые люди, в конце концов» — думается Киму, но поняв, что это слишком грубо, и, на самом деле, в данной ситуации неправильно так думать, он отгоняет эти мысли, сбрасывает в мусорный мешок и швыряет его на воображаемую свалку. Становится даже стыдно.              — Конечно нет, милый мой, я люблю тебя и буду любить, ведь ты прекрасен, — улыбается нежно-нежно, давая понять, что ему можно и даже нужно доверять. — Правда прекрасен, любой, что бы там ни было.              — Ох, ну, знаешь, это было так давно, после того случая… — рассказывать об этом очень тяжело.       Все эти годы знали лишь Ёсан, что был рядом в тот момент, в слезах вызывая скорую помощь, что ругался потом, кричал на него в больнице и колотил по груди, когда обнимал. И Чонхо, что просто не мог не заметить своим пронзительным, словно рентгеновским взглядом, лишь похлопыванием по плечу, а затем крепкими объятиями, без слов давая понять, что все понимает и будет рядом.              — Ну, сейчас уже все хорошо. Знаешь, я ведь проходил терапию долгое время, так что можешь не сомневаться, все прекрасно. К тому же в последнее время, после встречи с тобой и ребятами, все стало ещё лучше, — прерывается, понимая, что ушел немного не туда, не в ту сторону движется этот откровенный разговор. — В общем, да, некрасивые шрамы, — сдвигая рукава на обеих руках, не показывая Хонджуну, но рассматривая самому. — Как напоминание, что когда-то я дал слабину… Айщ! Не важно, это в прошлом.              Вдоль его предплечий шли толстые, белые, местами розовые шрамы от глубоких порезов. Двое самых широких шли вертикально, напоминая о неудачной попытке самоубийства, которую он предпринял через месяц после того случая, не выдерживая воспоминаний, липкого страха и преследующей его тревожности, постоянных панических атак, не дающих спать. Он больше не мог терпеть, но Ёсан, успевший так вовремя, спас ему жизнь, с тех пор постоянно проверяя и не оставляя одного надолго.              — Сонхва.       Серьезный тон художника заставляет напрячься, приготовиться услышать, что между ними все кончено, ведь он оказался слабаком. Уродом.              — Это не слабость, Сонхва. Это отчаяние. И мне правда жаль, что тебе пришлось пройти через него. Я не представляю, что было с тобой тогда. Но мне правда жаль. И если ты думаешь, что из-за этого я могу тебя разлюбить, — он переплетает их пальцы, сжимая ладонь писателя крепко, с уверенностью смотря в глаза, — то перестань так думать. Для меня это не слабость, не уродство, как ты наверняка думаешь про себя. Это ещё одна причина, по которой я никогда тебя не оставлю, не разлюблю. Причина, по которой буду защищать и оберегать тебя ещё больше.              Сонхва не моргает, не дышит, не двигается. Он боится пропустить хоть слово, боится пропустить мимо ушей даже вдохи своего парня. Глаза не сохнут, нет, они влажные от наполнивших их слез, что вот-вот вырвутся за пределы, скатываясь по вискам, впитываясь в волосы и подушку. Слышать такое приятно, радостно, трогательно и очень волнительно. Слезы все-таки срываются с уголков, быстрыми ручьями стекая. Пальцы сжимают ладонь в ответ, а губы дрожат, не то от слез, не то от желания произнести благодарность.              — Я люблю тебя, — на выдохе, когда держать дыхание уже нет сил, когда эмоции через край, из-за чего признание лишь шепотом. — Я правда так сильно люблю тебя, Ким Хонджун.              — Я тебя тоже люблю. Сильнее, чем гадалка свою колоду Таро, сильнее, чем астроном все тысяча сто семнадцать звёзд, что видно в его телескоп, сильнее, чем юный баскетболист свой первый матч. Мои сердце и душа, они не принадлежат тебе, нет, они и есть ты. Без тебя меня нет.              Сонхва, уже утерев часть слез рукавом свободной руки, внезапно тихо хихикает, вызывая у Хонджуна недоумение. Такой момент, а он смеётся.              — Может наш дорогой писатель поделится с классом, что такого смешного я сказал?              — Просто это звучит уже слишком, правда, мы не в драматичном тайваньском сериале, где в конце один из героев умрет, боже. Остановимся на том, что ты любишь меня больше, чем астроном тысячу сто семнадцать звёзд над его головой, хорошо? — все ещё слегка посмеиваясь, но с теплотой, вновь устанавливает зрительный контакт.              Они смотрят друг на друга, сжимая ладони, улыбаясь. И, кажется, даже дышат в унисон, моргают в один момент, чтобы одновременно переставать видеть любимое лицо, ведь так честнее. Хонджун на локте приподнимается, наклоняется над Сонхва и осторожно, на удивление неуверенно спрашивает:              — Можно я тебя поцелую?              Сонхва громко вдыхает, бегая взглядом с глаз на губы напротив и обратно, а затем уверенно, не ожидая от самого себя, кивает.       Хонджун медленно опускается, зрительного контакта не разрывая, хотя с такого ракурса очки бликуют и часть глаз не видно. Сперва носы соприкасаются, затем отросшая челка брови напротив щекочет. Теплая и тонкая кожа губ встречается с такой же теплой и тонкой, местами разорванной зубами. Поцелуй быстрый, лёгкий, словно крылья бабочки коснулись листвы где-то в полете, невесомый. Но теплый, приятный и мягкий. Художник отстраняется, снова вглядываясь в глаза сквозь очки. Он ищет протест, недовольство, страх, но на их месте лишь любовь морскими волнами плещется, блик от света словно солнце над водной гладью, если чуть дольше всматриваться, может показаться, что на волнах корабль держится. Но всмотреться ему не дают, тянутся вверх, снова губами сталкиваясь, теперь уже решительнее. Остаётся лишь поддаться, наклониться вновь, позволив голову назад на подушки опустить, и прихватить нижнюю губу своими. Второй поцелуй слаще первого, уже ощутимее.              — Сонхва, — прерывается Ким и лбом в чужую грудь упирается, все ещё поддерживаясь на локте сбоку. — Сонхва, я не могу.              — Что? — слышится отчаяние, и горечь на кончике языка вдруг ощущается. Пак не знает куда деть себя сейчас, но и просто молчать не может. — Что-то не так? Я сделал что-то не то, да?              — Нет-нет, ты прекрасен, в этом проблема, — тяжёлый вдох. Слышать сердцебиение Сонхва, прижиматься лбом к его груди приятно, но все ощущается слишком остро, Хонджун боится собственных желаний. — В этом проблема, понимаешь? Я хочу тебя касаться, я хочу тебя обнимать, я хочу тебя целовать, да так, чтобы ты имя собственное забывал в эти моменты. Я хочу слишком многого, Сонхва. Я хочу всего тебя.              Локоть уже не держится, поэтому парень опускается полностью, все ещё лба не убирая с чужого тела, придавливая своим весом к кровати. Вот сейчас он спокойно ляжет рядом, снова возьмёт своего парня за руку, они возобновят разговоры, и страсть, за минуту загоревшаяся в нем до адского пламени, утихнет. Но ладонь, плавно опустившаяся на макушку и с небольшим нажимом голову поглаживающая, не даёт шевельнуться, да даже вдох сделать ровный. А затем сверху тихий голос раздается:              — Ты же знаешь, что я асексуален, — тихо начинает Пак, все ещё рукой поглаживая. — Но я бы хотел, Хонджун. Хоть раз попробовать насладиться. Да, мне мерзко от одной лишь мысли оказаться полностью голым перед кем-то, мне страшно, что все просто повторится и я почувствую лишь отвращение, но если это будешь ты, то я бы смог, я думаю.              Сонхва не уверен. Ему страшно, он боится даже представить, но он готов, если Ким этого желает.              — Я не могу этого сделать с тобой, ты же знаешь, — раздается приглушённо. — Ни за что.              Сонхва облегчённо выдыхает. Все-таки ему правда страшно, и приступи художник сейчас к активным действиям, он, наверное, сбежал бы. Но где-то в глубине души, далеко-далеко, он жаждет прикосновений к горячей коже на талии, пальцев на ребрах, губ где-то на шее, как в романах, как в тайваньских сериалах. Это чёртово противоречие его убьет. Желание и страх ведут кровавую войну.              В это время Ким отрывается от чужой груди, улыбается ослепительно, ярче, чем настольная лампа. Он уже собирается вернуться в исходное положение, плечом к плечу, но Сонхва все же подрывается и утягивает в поцелуй, сталкивая их губами. Да, в абсолютно такой же, как второй, ведь по-другому он ещё не научился, опыта в поцелуях крупицы, а Хонджун застывает в удивлении, не в силах даже ответить.              Рукой, что не согнута в локте для поддержания тела, зарывается в чужие черные волосы, к себе притягивает, чтобы губы сильнее смять. Он, если честно, не понимает, что делать, ведь дальше заходить нельзя. Отрывается от этих мягких полных губ, резко вспоминая про свою картину, где все-таки не до конца передал их мягкость и нежность. Затем заглядывает в глаза, серьезно так, теперь уже насквозь смотря, ведь бликов нет, свет скрылся тенью от поднятой головы. Немой вопрос, он в озвучивании не нуждается.              А Сонхва в этот момент первый раз за сегодня умирает. Под этим взглядом, ощущая покалывание на губах, подушечки пальцев в волосах. Тяжело дышит и решается.              — Хонджун, — на выдохе, — Джун, — опускается на подушки, волосы в разные стороны разметав, — Джуни, — ласково. С каждым обращением у Кима сердце все сильнее в грудь ударяется. — Я хочу, правда. Касайся меня, обнимай, целуй, ну же, — писатель пальцами проводит по щеке напротив. — Мне не страшно, я верю тебе, пожалуйста, Джуни, — умоляюще.              Хонджун просто не понимает, что делать. Он ни за что далеко с Сонхва не зайдет, слишком страшно от реакции, страшно сделать больно. Поэтому решение приходит с некоторым опозданием.              — Ты правда веришь мне, Хва? — спрашивает серьезно, надеясь такой же серьезный ответ услышать. — Я не переступлю черту. Только верх, хорошо? Ты доверяешь мне?              — Да, хорошо, доверяю, правда.              Даже после твердого кивка Ким не успокаивается, протягивает мизинчик между ними, одними губами шепчет «обещаю». Писатель свой протягивает, скрепляет их и улыбается. Ему немного страшно и даже обещание о том, что они не зайдут далеко, не сильно его успокаивает. Но ему на самом деле интересно, он не считает себя святым, что пойдет на все ради возлюбленного. Это не только ради Хонджуна. Пак убеждает себя в этом.              Хонджун медлит, очень тихо опускаясь ниже. Чмокает губы напротив, затем целует в щеку, в висок, в кончик носа, в подбородок, все время наблюдая за реакцией старшего. Его глаза прикрыты, ресницы трепещут, но сильного страха не видно. Художник решает, что после следующего поцелуя, если он увидит сопротивление, он остановится.              Коснуться Пак Сонхва ещё страшнее, чем нанести последний, решающий штрих на картину. Он либо все испортит, либо сделает картину целостной и прекрасной.              Губы касаются шеи, прямо под челюстью, легко, но с тихим чмоком. Сонхва вздрагивает, но руками не отталкивает, наоборот, кладет на чужие плечи и притягивает. Ким, всё ещё с опаской, продолжает выцеловывать тонкую шею, не засасывая кожу, лишь осторожно касаясь, местами кончиком носа выводя неровные линии. Над головой слышит вздохи, пальцы на своих плечах ярче чувствует. На пробу проводит языком по коже. Он представляет, словно губы — кисть, слюна — краска, а Пак — холст перед ним. На такой жест старший вновь дёргается, резко выдыхая.              — Джуни, сделай так ещё раз, — просит шепотом, до побеления костяшек сжимая пальцы на чужих плечах.              Хонджун вот-вот откинется на месте от его тихого голоса, но послушно проводит языком ещё раз, ниже кадыка, прямо по милой круглой родинке, а затем на ней же оставляет поцелуй. Тело под ним содрогается. Все это для писателя в новинку, ощущений слишком много, поэтому его тело дрожит. Мысли издевательски возвращаются в тот день, заставляя сравнивать ощущения. И то, что он чувствует сейчас, очень сильно разнится с тем, что было в прошлом. Не сказать, что ему противно, напротив, очень приятно, но возбуждения он не ощущает, нет этого тянущего чувства в животе, как описывают на форумах, пальцы на ногах не сжимаются. Он сосредоточен на ощущениях в области шеи, на щекотке от чужих волос, на теплом дыхании куда-то в ключицу. Ким в это время аккуратно стягивает с плеч своего парня рубашку, оттягивая широкий ворот футболки, целуя в родинку ниже первой, проходится языком вдоль ключицы. Эту родинку на картине он не запечатлел, не успел, но обязательно вернется. Целует плечи, пока не встречается с воротом футболки опять.       Находиться вот так, держась одной рукой навесу неудобно, поэтому он быстро перекидывает одну ногу через писателя, нависая над ним уже полностью. Одной рукой все ещё держится, второй поддевает футболку внизу, аккуратно вытаскивая из джинс. Она оказывается очень длинной и большой, словно бесконечной. Задирает немного край, тёплыми пальцами касаясь горячей кожи старшего. Тот снова вздрагивает, а когда ладонь на талию ложится полностью, сжимая ее, и вовсе вытягивается, поддается немного вверх, чтобы оказаться чуть ближе к художнику. Хонджун назад откидывается, на колени садясь свои и чужие, обе руки устраивает на талии и сминает бока. Ещё тогда, на пляже, он подумал, что его небольшие ладони и правда на ней хорошо смотрятся, а сейчас убеждается в этом. Ведёт выше, футболку к груди задирая, без нажима пальцами и ногтями проводит по коже, выбивая вдохи. Сдвигается чуть назад, опускается и целует-целует-целует кожу под собой, карамельную и горячую. Каждый кубик пресса, каждую мышцу, по некоторым рёбрам мажет губами, языком ведёт от груди до пупка и обратно. Приподнимается, в глаза заглядывает, проверяет, все ли в порядке. А в них настоящий шторм, в нем никто не выживет, ни один корабль не устоит. Опускается к груди и целует в сосок, тут же резко отрываясь, когда сверху доносится отчётливый стон-всхлип.              — Все хорошо? — интересуется и чмокает в губы. Нос упирается в стекло очков, уже не первый раз за сегодня, поэтому он тянет руку к ним и аккуратно стягивает, складывая дужки и пряча куда-то под подушку.              — Я ничего не вижу, Джуни, — и не врёт. Любимое лицо напротив сразу в одно пятно сливается, стык потолка и стены размазывается тоже, так что не скажешь точно, где конец одного и начало другого. Рука тянется обратно к очкам, но на полпути ее перехватывают, переплетают пальцы и придавливают несильно к кровати.              — Тебе и не нужно видеть, любовь моя, — сердце писателя останавливается на секунду от такого обращения, дыхание срывается. — Тебе нужно чувствовать.              Тихий, немного охрипший от молчания голос, как это обычно бывает по утрам, такой родной. И даже если он не видит его лица, Сонхва точно знает, что тонкие губы растягиваются в улыбке. Поэтому он успокаивается и прикрывает глаза. Чувствовать, да?              Хонджун подвисает. Картина перед ним не сравнится ни с одним из найденных произведений искусства. Никто из бессмертных гениев никогда не видел чего-то настолько прекрасного, а если бы и увидел, не сумел воспроизвести. Художник смотрит-смотрит-смотрит, пытаясь запомнить каждую родинку, каждый сантиметр кожи.              Раскиданные хаотично по подушке черные волосы, спущенную с плеч рубашку, которую уже давно следует снять вовсе, задранную футболку. Наклоняется, чмокает в родинку на виске (кажется, он начал входить во вкус), вновь смотрит на любимое лицо, руку опускает на шею, чтобы пальцем местечко за ухом поглаживать, а затем целует в кончик носа. Губ напротив касается своими, сразу же языком между проводя. Сонхва не глуп, понимает, что парень хочет, поэтому губы раскрывает, но сердце заходится бешеным темпом, от страха и, немного, желания. А Хонджун ликует в душе, углубляя поцелуй, но делая его сладким, тягучим, любви полным. Они целуются, пока дыхание позволяет, практически до головокружения доведя друг друга. Ким отстраняется, за руку тянет на себя старшего, усаживая, и стаскивает рубашку с худых рук, откладывая в сторону. Рука непроизвольно тянется к футболке, но он вовремя себя одергивает, понимая, что это будет слишком.              Укладывает обратно на спину, подносит чужую руку к губам и касается шрамов. Совсем легко, но с любовью. Каждый шрам зацеловывает, взглядом с Паком встречаясь. Писатель же в его глазах видит обожание и любовь, восхищение. И ни малейшего отвращения или осуждения. Это именно то, в чем он нуждался: в любви без осуждения, в заботе и обожании. Этот момент и эти поцелуи кажутся куда более интимными, чем все то, что происходило до. Никогда ещё писатель не был настолько открыт перед кем-то, настолько доверчив.              Художник от рук опускается вновь к животу, но теперь кожу царапает зубами во время поцелуя. Пак резко кладет руку на плечо, сжимает. Хонджун продолжает поцелуями покрывать любимое тело, теперь уже аккуратнее, но сам от себя того не ожидая, губами накрывая ребро, засасывает кожу, оставляя красное пятнышко после себя. Сверху раздается короткий, но очень слышимый стон, удивив обоих в комнате. Хонджун испуганно замирает, смотря на то, что натворил в порыве.              — Извини, я отвлекся, — со страхом произносит, отрываясь от чужого тела. Он увлекся и навредил ему, хотя обещал, что не сделает больно.              — Все хорошо, Джуни, — голос Сонхва дрожит и звучит очень тихо. Он громко вдыхает, приподнимаясь и садясь. Хонджун перелезает через него, садясь рядом и виноватый взгляд опускает на покрывало. Пак поправляет футболку, делает вдох и сгребает ошарашенного художника в объятия.              — Все хорошо, правда, не делай такой взгляд, словно нашкодивший котенок, у меня же аллергия на них, помнишь? — отшучивается ему куда-то в плечо. — Мне понравилось, Джуни, даже почти не страшно, так что ты сдержал обещание, — отрывается и быстро чмокает в губы. — Спасибо тебе.              Ким в это время успокаивается, руками талию и поясницу чужие поглаживая. Тянется к очкам, аккуратно опускает на чужой нос и поправляет пальцем за уголочек дужки, вызывая улыбку напротив. Расправляет рубашку, намереваясь накинуть на чужие плечи, но Сонхва останавливает его рукой. Больше она здесь не пригодится.              Внезапно плейлист на фоне будто назло заканчивается и автовоспроизведением включается другой, весёлый, убивая всю атмосферу. Хонджун подрывается.              — Кхм, — прокашливается художник, слезая с кровати, — мне нужно, ну, отойти.              Писатель хочет поинтересоваться куда ему вдруг приспичило, но взгляд скользит вниз и все вопросы отпадают. Конечно, младший возбужден, это ведь нормальная реакция организма, Пак Сонхва. Только ты тут бракованный.              — Мне помочь тебе? — неуверенно и двадцать раз покраснев, спрашивает Пак и уже поднимается с постели.              — Что? Нет, боже, нет, Хва. Сиди, я скоро, ты и так сделал даже слишком много, — улыбается напоследок и скрывается за дверью комнаты.       Писатель чувствует неловкость и стыд, ведь удовольствие получил только он. Пак даже помочь своему парню не может. Нечестно. И досадно. Обидно из-за собственной бестолковости. Он утыкается в ладони, прикрывая раскрасневшееся лицо.              Хонджун, закрывшись в ванной, долго рассматривает плитку пустым взглядом. Он обидел Сонхва. Практически вынудил его. Ну и чем он лучше того парня после этого? Ужасный, такой же ужасный.              Расправившись со своей проблемой за несколько минут, запрещая себе даже думать о возлюбленном в этот момент, он моет руки и возвращается в комнату, намеренный еще раз извиниться перед своим парнем. Но, видя, как тот свернулся на его кровати, обнимая подушку и, кажется, уснув, он тихо подкрадывается, чтобы укрыть его одеялом. На подушке он замечает мокрые следы, а на кончиках ресниц капли слез. Становится плохо и больно от увиденного. Он должен оберегать его, а не заставлять плакать.              Укрывает писателя одеялом, осторожно, чтобы не разбудить, убирает челку, чтобы не мешалась, и легко касается губами лба. Щелкает выключателем настольной лампы, выключает музыку на ноутбуке, опуская крышку, и покидает комнату, направляясь в гостиную. Диван, наконец, свободен, так что Хонджун ложится на него, укрываясь пледом. Втыкает один наушник, на минимальной громкости включая музыку уже на телефоне, отворачивается к спинке дивана, вжимаясь в нее лбом, и через полчаса, полных спутанных мыслей и сожалений, засыпает.